if u wanna be my lover

      Река сбавляет свой мечтательный шелест, прислушиваясь к лепету голосов в скрытной тени; она сопровождает трогательно-неловкий момент столкновения плеч, трепетное прикосновение травинки, едва обсохшей от прохлады росы, к собранию веснушек, — у них там, кажется, вечный мятеж.       Влад говорит, мол, у реки воздух холоднее, и губы Аслана лишь подергиваются усмешкой: плевать. Ему и правда плевать, он заботится о слишком других вещах. Заболеть — слабость, и он не болеет никогда.       Аслан говорит: пойдем и, вставая, тянет руку помощи — мозолистую от долгого удерживания грубой рукоятки меча, теплую; пальцы узловатые, далеко друг от друга. Что между ними? Много ли стоит подать руку? Больше ли стоит сплести ладони в темной тяжести ночи, наутро понимающе-неловко промолчав? У Мехмеда, верно, нет стольких монет, чтобы оценить по достоинству.       Конечным пунктом назначения их пути становится пустой класс — здесь никого не будет еще пару часов. Влад успевает опасливо оглянуться — вдруг, чья-то пара любопытных глаз проводила их, его взгляд — острый-хищный, море, взбунтовавшееся против неточенного камня, Аслан же заходит, не боится ничего, он — момент, и не знает, что будет через секунду, его взгляд — спокойствие всех цветущих лугов.       Моя очередь украсть тебя, — Аслан имеет в виду тот день, когда танец Влада был посвящен не ему. Конечно, он не ревнует чужие — пусть и подружеские — ладошки Лале слишком близко к угловатым-сильным плечам: в конце концов, их разделяла мягкая льняная ткань рубашки.       Аслан танцевать совсем не умеет: все движения топорные, но он все равно вертится неуютно в руках Влада, говорит, мол, учи давай. Он весь такой неуклюжий, роняет грациозность танца с грохотом на пол и шепотом обозленные ругательства. Он весь здесь, такой настоящий, в классе, отражаясь по всей ширине зрачка Влада, стуком каблука о деревянный пол, он здесь везде. И у Влада взгляд такой беглый-испугавшийся, несмотря на общий собранный вид, и весь он такой, будто держится так рядом с Асланом первый раз, и первый раз его талию жадно держит своими пальцами, и будто не решается ни на что, кроме затерявшихся в шелесте одежды слов о том, как правильно.       Раз, два три, — они танцуют неуклюже, увлекаясь друг другом сполна. Влад говорит: будь легче, голову выше, быстрее. Раз, два, три, — солнечные лучи, неприветливо не заглядывающие в окна, завидуют: они светятся изнутри друг другом, россыпь веснушек переливается разными оттенками юношеской влюбленности. Афродита хватается за сердце от умиления.       Аслан везде: ладонями на плечах, сглаживает спокойствием взгляда все шероховатости и — случайно — все-таки наступает на ногу. Это не исправить никаким взглядом, и он лишь поводит плечами — совсем неловко, скользяще, рубашка скатывается в мелкие складки, и Аслан улыбается исподлобья. Совсем невинно — с такой улыбкой и смерти в лицо не страшно взглянуть: вычтет все грехи из всех имеющихся, не поверит в их существование, с такой улыбкой только с девчонками во дворе стеснительно кокетничать. Но Аслан отчего-то здесь.       Он говорит: пойдем, и что-то лепечет про коней и стойло, и о том, что они уже и так опоздали. Влад смотрит, кажется, со Вселенской печальной нежностью, что невольно в воздухе тяжелым грузом повисает вопрос, мол, что-то не так?       И все, впрочем, так: и кони, и стойло, но Влад все никак не угонится за вороватой красотой Аслана, лишь поспевая за удаляющейся спиной, ловя пальцами лучики-прядки.