Ты не моя судьба

Вернулись к вечеру. Их заметили пару человек из отряда, когда те, стараясь быть как можно более незамеченными, мелькнули в их временный дом. Но другим не сказали, решив, что лучше не лезть. Видеть их «поссорившимися» не особо приятно, а судя по тому, как нацист подталкивал капитана внутрь — уже помирились. Им же лучше. Так их не трогали до следующего утра, хотя и пытались позвать на ужин, но никто так и не вышел. Трогать дальше не стали. Комната у них была одна, потому что в отряде ещё никто не хотел лежать с ним в одной, а с коммунистом будет более чем безопасно. Для нациста. Медсестра заглянула туда ночью, но почти сразу вышла, просто пожав плечами. Спали. И совершенно не обратила внимания, что не на своих местах.

***

Не сказать, что отношения после произошедшего улучшились, но стало почти легче. СССР впервые выспался, правда потом весь день провёл в раздумьях, а немец его не тревожил, хотя и был рядом. Он тоже думал. О том, кто они друг для друга теперь. Ведь с врагами не спят, друзей не целуют с такой нежностью, а незнакомец не может заставить испытать всё то, что было вчера. Любовники? Остаётся только это, но разве любящий человек заставляет страдать подобным образом? Разве это происходит так? Или СССР чего-то не знает о любви? Наверное, последнее. Хотя русский уверен, что у сидящего напротив примерно так же. С такими мыслями он сверлил взглядом немца, спокойно попивающего чай. Тц. А себе так и не навёл, погрязнув в рассуждениях. Со вздохом, Союз протянул ладонь к его кружке, при этом сохраняя спокойное выражение лица. Рейх в вопросе поднял бровь, но после хмыкнул и протянул кружку к его лицу, не к рукам. — Пей. Весь не дам — вдруг всё выпьешь, — на губах его появилась почти игривая улыбка, из-за чего СССР сразу просёк, что волновало его не это. Посверлив его взглядом ещё немного, он наклонился к кружке, припадая губами к краю. Рейх приподнял её, позволяя сделать пару глотков. Наверняка, со стороны выглядит странно. Для Союза немного смущающе, а для немца, как если бы просмотрел хороший фильм. — Знаешь, — немец заговорил, пока мужчина перед ним продолжал пить. — Я всё хочу сказать, что мне понравилось. Даже слишком. До сих пор ощущаю твои прикосновения, — когда глаза Союза широко раскрылись и он взглянул на него исподлобья, Рейх усмехнулся. — Но ты пей, не отвлекайся. Надеюсь, ты не жалеешь об этом, потому что лично мне стало легче. А тебе? Никогда бы не подумал, что секс может быть больше, чем удовлетворением моей потребности. Оторвавшись от кружки и вытерев губы, он смотрел на него так в течении минуты, при этом ощущая, как буквально всё тело резко погорячело. А если бы их кто-то услышал сейчас? Вот же дурак. — Мне понравилось, — и отвёл взгляд. — Меня такое не особо привлекает в обычное время, но, может, это из-за того, что партнёрши были неподходящими. Почему ты вообще заговорил об этом? — Мы же взрослые люди, Союз, — он немного прикусил губу. — Такое нужно обсудить, хотя бы потому, что нам ещё долго находиться рядом друг с другом. Ну, по крайней мере, так правда стоит делать, как мне говорили. — Честно? Меня кое-что тревожит. — Что? — во взгляде появилось беспокойство. — Я чувствую вину. За своих людей и перед собой, — коммунист нахмурился. — И одновременно с этим понимаю, что для меня всё это лучше, чем если бы я закрылся. — Добро пожаловать, — тот усмехнулся. — Но тут либо ты, либо другие. И, конечно, не мне об этом судить, но, может, стоит переключиться на себя? Ты одержишь победу и все будут заняты только этим, никто не осудит, как мне кажется. Из тех, чьё мнение тебе важно. — И давно ты начал рассуждать так глубоко, а, немец? — на губах появилась лёгкая полуулыбка. — Ой, молчи. Я пытаюсь быть серьёзным с тобой. — Я ценю это. — Я рад, — ему ответили улыбкой. И снова молчание. Только теперь Союз сверлит его взглядом со смущением на щеках, а Рейх снова пьёт чай, как не бывало, только плечи немного расслабил. Может, ему и правда стоит наконец подумать о собственном счастье? Подумать, что жизнь, может быть… Благосклонна и даёт ему шанс наладить это? Или же этот шанс даёт Рейх, потому что в какие-то высшие силы он не особо верит. Да и у него нет тех близких людей, которых Союз может посвятить в проблемы своей личной жизни. Другие страны? Увольте, они последние, кому СССР будет рассказывать о том, что он в принципе может переживать. Хотя, последние годы тот не особо и скрывал это, если так подумать. В любом случае, раскрывать, что у него с Рейхом что-то было и есть на всеобщее обозрение русский в любом случае не собирался, даже под дулом пистолета. Не их дело. Так что… Можно попытаться быть проще? — Нас ждёт ещё много работы, — задумчиво произносит нацист, отставляя кружку на стол. — Конкретно работы над нашими отношениями. Звучит не оптимистично, но я искренне довольствуюсь тем, что у нас в принципе будет какая-то работа над этим. И что отношения вообще есть, — Союз не перебивает, так что Рейх продолжил. — Мне до сих пор немного удивительно с того, что мои мысли на твой счёт оказались более… Что ты чувствовал куда больше, чем я мог представить. — Прости, — а после несколько улыбнулся. — Моя няня говорила, что в детстве я посмотрел на медузу со змеями на голове, поэтому никаких эмоций не понять. — Удобно она намекнула тебе на твою каменность, — его же брови поднялись. — А что говорила про молчаливость? — Ну, — Союз повёл плечом. — Не помню. Я был общительным ребёнком, вроде как. — Удивляюсь, как судьба не свела нас ещё в детстве. — Я видел тебя маленького. Рейх улыбался секунду, а после его лицо исказилось в удивлении. — Что? — Я как-то ездил с отцом к твоему, — он вздохнул. — Они ещё ладили тогда. И увидел тебя младенца. Честно? Удивляюсь, как ты вырос таким. — Эй, — Рейх отвёл взгляд. — Это грубо. — Разве? Признай сам, — русский ухмыльнулся. — Хотя и лицом очень даже вышел. — Спасибо, ты тоже, — ответили скорее на автомате, но уже через мгновение на щеках заиграл румянец у обоих. — Точнее, я хотел сказать… Нет, я согласен с прошлыми словами, просто… Они должны были быть более красивыми, прости. — Ты такой странный… — Да хватит меня оскорблять! — возмущённо вздохнув, он отвернулся, скрестив руки на груди. Тихо засмеявшись, СССР поднялся со своего места, чтобы сделать шаг к нему. На всякий случай осмотрелся по сторонам. — Прости, — плеча коснулись и чуть сдавили, чтобы повернуть к себе. — У тебя очаровательная реакция, вот и хочется позлить. — Dussel, — Рейх глянул одним глазком. — А мне вот не хочется тебя злить, знаешь. Стоя напротив него, сидящего, ладонь с плеча поднялась на щеку, большим пальцем слегка поглаживая. Немец перед ним только театрально вздохнул, но голову на ладонь наклонил. Так непривычно, на самом деле, но Союз сам не замечает, как делает это всё. — И когда ты стал таким щедрым на прикосновения… — Не знаю. Может, от тебя перешло. На это немец только тихо замычал, наконец становясь довольным, словно это было последнее, что ему было нужно. Он же с удовольствием продолжал поглаживать, с незаметной для себя любовью во взгляде рассматривая чужие черты лица. Спустя пары минут с уст стали слетать слова: — Мне так не хватало простых разговоров. О чём угодно, но не о войне. Самых обычных, или же тех, которые касаются тебя и меня. Я… Но не продолжил. Он сморгнул какую-то жидкость с глаз. Рейх дрогнул плечами, глядя удивлённо. Через несколько секунд приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но так и не произнёс, вместо этого касаясь ладони на своей щеке и накрывая. — Ну что ты… — Не знаю, — мужчина стёр скатившиеся капли, почувствовав несколько стыдливый румянец на щеках. — Чёрт. — Я бы сказал, что ты мужчина и не должен плакать, но это было бы неправдой, поэтому, — Союз в последующие секунды совершенно не знал, что делать. А вот немец наоборот, приподнялся, немного неуверенно обхватил чужие плечи и вновь упал на стул, но на этот раз с русским вместе, прижимая того к себе. — Вчера ты утешил меня, сегодня я собираюсь сделать тоже самое. — Я… Не стоит, если это тяготит тебя, — он хотел бы отстраниться, но вместо этого ткнулся лицом куда-то грудь, сам же опустившись на колени перед сидящим. Через секунду на волосах оказалась чужая ладонь, которая с нежностью прошлась по прядям. — Правда, не стоит. — Нисколько. Для меня честь знать, что я могу предоставить тебе что-то взамен. Тем более, когда хочу этого. А теперь расслабься. И, как по команде, действительно расслабился, постепенно опускаясь головой ниже, к животу. Мысли, заставляющие глаза щипать, снова стали появляться в голове. Ощущение, словно каждая клетка в теле ожидала этот момент и теперь наконец-то могла расслабиться. Русский никогда не «рыдал» в привычном понимании и на проявление подобного действительно был сух, но для Рейха ощущение влаги на форме уже говорило о том, как много у Союза переживаний. Он ведь никогда не плакал по пустякам или в тяжёлые для него моменты, когда это было бы уместно. Нет. Только вздыхал и опускал плечи. А сейчас накипело. Сидели они так довольно долго. Через несколько минут он уже не плакал, пытался восстановить сбитое дыхание, а где-то через десять Рейх почувствовал, как тело потяжелело и тихо окликнул Союза, получив в ответ тишину. Русский уснул, как какой-то ребёнок. И это было очаровательно. Нацист очнулся только через полчаса, перестав поглаживать по волосам. Он аккуратно приподнял лицо ладонями и стал рассматривать, раздумывая. — Эй, вставай, — чуть улыбнулся. — Союз. Мужчина нахмурился. — Ну же. Иначе тело затечёт, да и ночью потом не уснёшь. Русский лениво приоткрыл глаза, а на лице появилось лёгкое недовольство, заставившее немца только шире улыбнуться. Ну что за ребёнок? А ведь старше Рейха на несколько лет. — Мне было удобно. — Не сомневаюсь. — Ты… — Союз приподнялся, всё так же удерживаемый чужими ладонями. — Мягкий. А может из-за одежды. — Думаю второе. Мне всегда казалось, что я больше костлявый. Звучит устрашающе. — Кощей, — глядя уже более осмысленно, СССР широко улыбнулся. — Кто? — Да так, — и придвинулся, чтобы слегка коснуться чужих губ. — Спасибо. — Всё для тебя, — довольно улыбнувшись в ответ, Рейх наклонился вперёд тоже, целуя снова. — Мне несложно. Очень необычное чувство прекрасного в районе сердца и живота. Словно бабочки в животе, как обычно писали в литературе. Но Союз никогда бы не подумал, что сам будет испытывать что-то подобное, да и тем более в этот период, когда должно быть тяжело. У Рейха же мысли полностью аналогичны и обоим кажется, что что-то наконец налаживается.