Ты не моя судьба

Ошибка. Какая же это большая и, блять, жирная ошибка. Этот диалог точно такая же, потому что он осознаёт, что ни к чему хорошему для его здравого смысла это не ведёт. Что годы собственной психологической промывки мозгов идут на спад. Он ведь так долго… так долго пытался его ненавидеть. Ненавидеть так, чтобы было не больно. Так, как это бывает в книгах и должно быть у врагов, а не так, будто бы ему растоптали сердце, а после попытались собрать по кусочкам. Для себя и своего же собственного народа он хочет желать ему смерти, хочет избить до потери сознания и сделать всё то, что делают нацисты с его людьми. Но это лишь слова. Он должен этого хотеть, но, когда чувствует чужие руки и слышит, каким самодовольным и по-детски счастливым голосом говорит Рейх, понимает, что слаб духом. Недостоин он всего того, что имеет, ведь сдаётся спустя почти месяц нахождения с этим ублюдком. Из раздумий не вырывает, а плавно выводит тихий голос объекта его мыслей, который, словно поэт, общаясь с музой ночью у окна, желает подарить ей всё то, о чём она мечтает. В случае русского это обычные слова, которые произносят ртом. — Ты правда единственный, кто видел больше, чем остальные. Не потому что я хотел этого, а потому, что ты сам высматривал это во мне. Даже если я скрывался за маской, ты смотрел сквозь неё, говорил лично со мной и плевал на мнение остальных. Всем бы быть такими, как ты, который любит убеждаться во всём сам, — обняли покрепче. — Я отвратителен настолько, что даже сам не стараюсь этого скрыть и оправдать. И ты, несмотря на это, позволяешь быть подле тебя и всё ещё человечен со мной. Мне не жаль. Мне действительно, как ты и твердишь, всё равно на остальных. Но зная, что ты можешь протянуть мне руку помощи, я хочу… Я хочу если не исправиться, то просто осознать всё до конца и проснуться от фанатизма, опять же — с твоих слов. То, что ты не отворачиваешься, даёт мне мотивацию. Они молчат. Союз просто смотрит даже не перед собой, а куда-то в пустоту. Наверное, он должен что-то сказать, но немец вновь говорит, уже не так сладко, но искренне. Почему он уверен в этом? Тогда бы это не было так больно. — Если ты оттолкнёшь меня сейчас или, может, скинешь в реку, крича о том, что я никогда не исправлюсь и всё, о чём я говорил ранее — ложь, то я перестану. Но я не думаю, что ты будешь искренен в последней части предложенного. Уверен в этом, потому что сейчас ты слушаешь. А я помню и понял сразу же, как увидел, что ты никогда не будешь слушать бредни сумасшедшего. Вступишь в спор, это максимум. Несмотря на слова, русский отстраняется от него. И тогда СССР видит мелькнувшую в уверенных глазах панику, которая в любой другой день позабавила бы. Сейчас не до смеха и улыбок. Он бы никогда не сказал, что Рейх — его судьба. Тот самый человек, с которым он будет счастлив. Нет. Определённо, это должна быть какая-то девушка, что работает в городе ради корки хлеба. У неё должны быть немного грубые руки, но всё остальное — нежное и чистое, включая голос. Глаза светлые, а волосы… ах, наверняка волнистые. А характер такой, что не позволит Союзу читать по ночам или распивать алкоголь больше положенного. У них будет много детей, даже больше, чем представляет себе русский. Они будут действительно любить друг друга и она, не взирая на шрамы прошлого и кошмары по ночам, будет любить, как никто другой. Но для гнилого, доверчивого и сухого на эмоции Союза, она — сон в летний день, где-то в поле с пшеницей. Реальность такова, что он, найдя такого же гнилого, но уже и снаружи, хватается за него не как за врага, а как за спасательный жилет, потому что не хочет портить кому-то жизнь собственными демонами и вряд ли найдёт такого же, как он. Это даже не любовь. Что-то приближённое к ней, к слишком сильной эмоциональной привязанности, которая бы стала отличной дружбой. Или наоборот. В этой реальности на него смотрят чёрными, как бездна, глазами, которые словно всегда заполнены зрачками. На деле же, если присмотреться, то можно увидеть проблески карего, так не свойственного его расе. У Рейха симпатичное лицо, но никогда не красивое, как и у Союза. Волосы не волнистые, а «зализанные» назад. У него нежные ладони, ведь тот никогда не снимал перчаток и всегда был тем, кто руководит. Вот только тело… Он смотрит в чёрные глаза напротив, видя в них своё безразличное отражение. Знал бы только обладатель этих глаз, что там, внутри. А может и знает. Пальцы Союза, будто никогда ему не принадлежавшие, медленно и спокойно проходятся по чужим пуговицам рубашки. Хотя, кажется, что его — точно так же испещрены шрамами и всегда слегка подрагивают из-за тремора. Рубашка заправлена в штаны, так что, дойдя до живота, её края он не достаёт и не разводит ткань в стороны, просто рассматривая открывшуюся полосу абсолютно нормальной кожи. А потом снова смотрит на Рейха. Уголок его губ дёргается. И снова они словно читают мысли и действия друг друга, как раньше и сейчас. — Так ты не увидишь, — чужие пальцы осторожно обхватывают запястья и, немного приложив к своему телу, всё же заставляют развести ткань в стороны. При этом СССР замечает, как Третий, стараясь сделать это тише, выдыхает от движения. — Вот. Непонятно, что из этого ожоги, а что настоящий цвет кожи. Это тёмное пятно на половину груди есть его кожа или же остатки от неё? Русский немного хмурится на это. — Та, что грубее — шрамы, — после чего коммунист почти сразу касается пальцами более светлой части кожи, чтобы провести вбок к тёмной. Рейх снова так выдыхает и Союзу кажется, что сжимает запястья сильнее. — Я иногда и сам забываю, где собственная кожа, пока не посмотрю в зеркало. Спрашивать их появление он не стал. Есть теория, но не сейчас. Только продолжил водить пальцами по коже, а если конкретно — по тёмноватой части, которая идёт вниз, кажется, к ногам. Кожа и правда грубовата, будто гусиная. Это сравнение заставляет слегка улыбнуться, на что немец смотрит с непониманием и любопытством. Забавно, но мужчина так и не произнёс ничего за всё это время. Абсолютно ничего. — Ты можешь трогать ниже, — тихо и даже несколько неуверенно. — Если тебе не противно. — Нет. — Фх, — нацист прикрыл глаза. — Рад зна-нх. Пальцы прошлись по животу. Рейх, к слову, не то что бы и мускулистый. И не женственный, как о нём раньше отзывались. Если Союз опустит ладонь на живот, то, определённо, почувствует напряжённый пресс, который просто не так выражен. Что он и сделал, вызывав судорожный вздох, что сразу привлёк внимание со стороны «трогающего». СССР никогда не испытывал возбуждения как такового. И в принципе на прикосновения почти не реагировал. Бывало, когда захватывал азарт или переговоры были слишком напряжёнными. Но это не то, о котором бы подумает любой другой человек. Сейчас же его живот непривычно сводит, будто бы кто-то сжал все мышцы в один кулак. Однако, он продолжает, потому что чужие вздохи интересны и необычны. Потому что ещё никогда не доводил кого-то до подобного и уж тем более не думал, что дойдёт до такого в принципе. Интересно, а у Рейха всё наоборот? Всё же, немцы довольно… Пылкие, как говорят. Вспомнился их диалог сегодня ночью, когда он только сказал ему станцевать. Было даже немного забавно, хотя больше неловко конкретно для Союза. И, судя по тому диалогу, нацист о подобном не думал. От этого и реагирует так? Ладонь он опустил ниже, а после снова кверху, чтобы слегка погладить. После чего, вновь опустив, но ещё ниже, надавил ей на зону под животом, наблюдая занимательную реакцию: Рейх чуть сводит ноги от рефлексов, а сам слегка выгибается в позвоночнике, совсем незаметно. Мужчина отстраняет руку от него, но не из отвращения или испуга, а чтобы вернуть на грудь, оглаживая теперь там. — Ты так… немногословен, — всё ещё тихо говорит. И несколько новым для ушей СССР тоном. — Хоть комментируй, что ли. — Ну, — большой палец задевает сосок. Литературу подобного жанра русский не читает, так что, Рейх, пеняй на себя, если будет звучать даже смешно. — Хочу трогать тебя здесь… Немного надавить и после, — и зажимает его, чуть затвердевший, указательным, сжимая совсем легонько. — Приласкать грудь. Глазами они встречаются, но Рейх, немного выгнувшись к ладони, почти сразу после этого прикрывает свои от появившегося смущения. — Нет, лучше… лучше просто молчи, — и тихо охает, когда подобным образом касаются и другого, чуть скручивая меж пальцев. — Чёрт… В принципе Союз не планировал чего-то большего. Даже появлялось желание просто встать и уйти, но он, решив, что подобного себе более никогда не позволит и сейчас может сделать всё то, что не сделал бы в обычный день, наклонился к груди, припадая губами к соску, ладонями же обвивая под руками. Рейх на это немного возмущённо охнул и даже попытался отстранить, но давящие на голову ладони почти сразу ослабли, стоило русскому начать сосать. — Я же не девушка, — немец издал короткий смешок. Правда после залился неожиданным для себя румянцем, когда на него взглянули чуть более тёмными глазами, а возбуждение прилило новой волной. — Ладно, хорошо. Я не против. Однако было приятно. Странное стягивающее чувство, заставляющее тело расслабляться. Обычно нацист если что-то и делал для партнёрш или партнёров, то это ограничивалось синяками или кровавыми укусами. Да и в общем и целом нежность не для него. А если быть точнее — проявлять её, но про получать… До слуха Союза донеслось сдавленное мычание, когда сжал губами чувствительную кожу. После этого, решив, что достаточно, он стал просто плавно зацеловывать кожу, поднимаясь к ключицам, а от них — к кадыку. Третьему пришлось приподнять подбородок для этого, но было приятно, в особенности, когда кожу чуть оттянули те же губы, оставляя лёгкий красноватый след. Тогда немец впервые подумал, что их могут увидеть. А также о том, что после могут быть вопросы к нему, если кто-то из солдат увидит эти лёгкие засосы на шее. Нет, волновало не то, что до него будут домахиваться с этим, а то, что это будет только на него. Так что, когда русский перешёл к изгибу плеча, чтобы оставить ещё один, но более яркий, Рейх потянул к нему ладони, притягивая ближе и языком проводя по месту, где доставал. Именно — в районе под ухом, где и оставил первый засос. Слышать ответное мычание со стороны русского — услада для ушей, после которой сносит крышу. Конкретно так, потому что он почувствовал прилив уверенности и желания, из-за которого ладони стали бесстыдно «лапать» чужое тело, проводя по шрамам. В отличие от Рейха, коммунист уже был полураздетым и прохладным, хотя, по сравнению с пальцами немца, кожа партнёра словно горела. Все ласки Союза прекратились, когда руки немца расстегнули ремень и пуговицу на штанах, а после — потянули за собачку молнии вниз. СССР ткнулся ему в ключицы, к тому моменту дыша тяжело, как и сам нацист. Последний только хмыкнул на это, запуская ладонь в трусы и доставая чужую плоть на воздух. Посмотреть вниз из-за плеч Союза не получалось, но по ощущениям член уже был привставшим, хоть и естественной смазки ещё не было. У него в штанах примерно такое же. — Позволь… — русский чуть отстранился, стараясь своими подрагивающими руками проделать тоже самое. Рейх не возражал от слова совсем, даже задержал дыхание, когда собственного члена коснулась чуть грубоватая ладонь, сжимая и доставая из-под ткани. А после закусил губу, пройдясь взглядом по достоинству Союза и поднимаясь к его глазам, уже давно почти чёрным от возбуждения. — Не хочешь прилечь? — Только привстань сначала. Не отводя взгляда, когда тот приподнялся на локтях, Третий немного опустился по траве вниз, чуть опираясь на свой локоть. Ноги его для удобства свелись в коленях. Коммунист последовал его примеру, теперь нависая сверху. Немного странно смотреть на него так. Лицо у Союза чуть смягчилось и то безразличие, которое присутствовало минутами ранее, сменилось на лёгкое ожидание, смешавшееся с возбуждением. Интересно, он сам замечает это? — Я… я не думаю, что у нас получится по всем традициям, — неожиданно проговорил русский, смущённо отведя взгляд. — Решил важным сказать это. — О, ты знаешь, что для этого нужно? — он был приятно удивлён. — Примерно. И, как ты можешь догадаться, вазелин я с собой не ношу. — Было бы странно, окажись он у тебя или у меня в кармане прямо сейчас, — Рейх усмехнулся, оголив зубы. — Я не против. Не особо люблю, когда до этого доходит. — Больно? — Союз провёл по груди ладонью, опуская вниз. — Не пробовал, но уверен, что да, судя по моим прошлым партнёрам, — выгнулся навстречу. — И сколько их было? — уголок губ русского приподнялся. — Да так, — он хитро прищурился. — Парочка, ещё до войны. Потом выглядели, как побитые собаки, да и ощущения такие себе. Нужно ждать, пока расслабятся, чтобы самому было не больно и всё в этом духе. Секс с мужчинами одна морока, Союз. Только ради ублажения гордости от того, кого завалил под себя. — Даже не представляю, как ты это терпел, — в шутку закатив глаза, он накрыл его орган ладонью, лаская так немного, прежде чем прильнуть к чужому телу, по большей части опуская бёдра. В этот момент оба замерли. Первым отмер Рейх, с шумным вдохом двинув бёдрами, чтобы потереться о пенис своим собственным. Как же приятно. Русский почти сразу же ответил, вторую свободную ладонь положив на чужую щеку, еле погладив. И стали так тереться кожей о кожу друг друга в некоторой тишине, пока до ушей не дошёл влажный звук снизу, вызванный появившейся смазкой. Это всё не было феерично. Не до белых пятен перед глазами или громких стонов, разлетающихся по всему лесу. Нет. Оба не хотели, чтобы их кто-то мог услышать и уж тем более застать момент близости, ведь всё это — только для их глаз и ушей. И никого другого. Как и стоны, произносимые на ухо или в кожу, в желании сделать его приглушённым. У СССР опыта в подобном ноль, но он старается. И, судя по тому, как навстречу телу выгибается Рейх и как тяжело опускается и поднимается грудь от томного дыхания — у него выходит неплохо. Непонятно, сколько они так провели, вцепившись друг в друга, как змеи весной. Союз помнит лишь момент, когда сжал талию и прижал к себе максимально близко, а нацист, издав судорожный стон, начинает дрожать в его руках и сильно втягивает такой же дрогнувший живот. Мужчина пристально смотрит на то, как в одно мгновение лицо немца из максимально напряжённого становится полностью расслабленным с удовлетворённым мычанием. И, как ему кажется, у Союза всё точно такое же, потому что в это же мгновение наваливается на него мешком, вдавливая в траву всем весом. Так, спустя несколько минут пришлось чуть приподняться, потому что немец начал жаловаться на вес русского. На щеках у обоих горел яркий румянец и дышали всё так же тяжело. Говорят, что после секса всегда становится неуютно и, можно сказать, даже мерзко, но сейчас Союз смотрел на его лицо, а в частности — на губы. И подумал, что то, как язык прошёлся по и так влажным губам было вполне себе намёком для того, чтобы он поцеловал, на этот раз увереннее. На душе даже стало легче, когда ему ответили и притянули ближе к себе. И, что более неожиданно, тепло. В этом поцелуе больше вёл немец, сминая чужие губы некоторое время, после толкаясь языком в приоткрытый рот. Но Союз даже не был против, а наоборот, доверил это кому-то более опытному, чем он. Даже совершенно не заметил, как в скором времени сам оказался спиной на траве, сжимая чужие плечи и позволяя губам проходиться по шрамам как на груди, так и на животе. Внутри всё горело от каждого прикосновения. Липкость на животе нисколько не смущала. Рейх, видимо, в постели не был особо брезгливым. Или же так было только с Союзом. Но в любом случае сейчас смотрел, как чужой язык вальяжно проходится по торсу, слизывая с таким удовольствием, что не сравнится ни с одним котом, которому дали сметаны. Сравнение заставляет прикусить губу. Видимо, эти извращения от Рейха, как вирус — передаются воздушно-капельным, иначе русский не может объяснить все те картины и мысли, возникающие у него перед глазами сейчас. Ведь буквально некоторое время назад почти ничего не ощущал и особо не думал о чём-либо. — Вы, немцы, все такие ненасытные? — почти простонал, когда ещё один засос оставили на внутренней стороне бедра, к этому времени уже оголённого. И когда он успел стянуть с него штаны? — Или только, м, ты? — Пожалуй, — поднимаясь поцелуями к колену, при этом издавая лёгкие причмокивания, Рейх остановился, не сдержав улыбки. — Только я. И только с тобой. — Идиот, — щеки заалели пуще прежнего. Ногу в колене он немного отвёл в сторону, тем самым разводя шире, в надежде, что нацист этого не заметил. — Немного сумасшедший, но точно не идиот, дорогой Союз, — вот только глаза опустились вниз и до ушей коммуниста дошло довольное хмыканье. Заметил. — Как очаровательно с твоей стороны. Жаль, здесь нет холста, я бы с удовольствием начал писать тебя с этого ракурса. Мужчина только замычал, закрывая своё лицо ладонью. Ну кто его за язык тянул? А после ладонь сразу отнял, тихо застонав.