Ты не моя судьба

      Когда солдаты привели мужчину в серой форме, полностью перемазанного грязью и кровью, Союз лишь подумал о том, что он слишком устал и не хочет тратить патроны, поэтому позволит ему заговорить. Мужчина, казалось, сам упал на колени перед ним, плечи его дрожали, как лист на ветру. Забавно. — Ты один? — он спросил на русском, даже не сомневаясь в том, что язык тот знал. Они уже все здесь немного выучили по второму языку в своём запасе. — Да, — ответили не сразу, а лишь когда чей-то ботинок с силой пнул по спине. Голос его знакомый, но не так сильно, чтобы СССР задумывался. — Я один. — Партизан? — Нет. — Один из тех, кого мы не успели добить? — Нет. — Захотел умереть? — Нет, — плечи вздрогнули. Может, уже сказано на автомате. — Я сдаюсь. Ушёл из своего отряда. Сам. Но я пойму, если вы просто убьёте меня. Был готов к этому. Такой знакомый акцент. Не как у других нацистов. — Посмотри на меня, — Союз нахмурился, когда кто-то из солдат приблизился с фонарём, освещая знакомый цвет волос. — Сейчас. И он посмотрел. В воздухе ощущалась эта неохота, но нацист поднял на него голову, давая увидеть лицо, так же перепачканное грязью и кровью. При таком освещении его вряд ли можно было узнать из сотни или даже десятка других, но глаза, которые напоминали бездну, выдавали с головой. Ни у кого таких нет больше. — Ты не первый, кто сдаётся. Но те пришли почти что сразу же, полностью осознавая, что власть и диктатор в их стране не приведёт к чему-то хорошему. Я был рад знать, что вы не все помешались там. Ты же доказывал мне обратное, Рейх. С чего мне не решить, что это засада? Плечи снова вздрогнули. На этот раз Союз увидел в лице своего врага удивление и страх, смешавшийся с осознанием. Определённо, им по жизни суждено сталкиваться друг с другом. Это так забавно, что даже странно. Удивительно то, что они оба не узнали друг друга с начала. Война так сильно поменяла? СССР продолжил: — Сдался из-за того, что тоже видишь своё будущее поражение? Потому что трус? — теперь же в спокойном и усталом голосе прослеживалась насмешка. — Мне открыли глаза. На всю ситуацию и нашего правителя. Он, — Рейх запнулся в словах, из-за чего после не закончил фразу. Была такая привычка, не желать продолжать после того, как один раз оступаешься. Но и русскому слышать её не надо, все и так поголовно знали, что тот сошёл с ума. Ещё с самого начала. Правда, нацист увидел это только под конец. Интересно, насколько же там всё плохо, что даже он, казавшийся фанатиком в глазах Союза, прозрел? Знать не хотелось. — Что ты можешь предложить Красной Армии, чтобы я не расстрелял тебя здесь на месте за всё то, что ты сам успел натворить? Я же помню, Рейх, — немец перед ним на этих словах нахмурился, выглядя неуверенным. СССР уже знал, что тот расскажет. И в каком объёме это будет. Рука машинально сжала ручку пистолета. Он бы расстрелял его только за это. Сделал бы так же, как делают фашисты с его солдатами, когда те выполняют их приказы, лишь бы остаться живыми. Раскаянья в глазах Рейха нет, в отличии от тех немецких солдат, а значит, что тот просто хочет сохранить шкуру. СССР презирает таких. Рейх, наверняка, знает об этом, как и о том, что он не расстреляет, как бы ни хотел. У него есть возможность. Солдаты рядом даже не сдадут своего начальника. Но он, в отличие от нациста, держит слово. — Я… — Рейх позволяет себе невесело усмехнуться. — Не мог бы ты дать воды, для начала. Только сейчас СССР заметил, что заставляет себя прислушиваться к его словам. Что вокруг них — тишина, потому что нацист почти потерял голос и никто не хочет пропустить какого-либо слова с его стороны. — Я вырву твой язык, если ты не начнёшь рассказывать. Но взглядом уже послал дальнего солдата за водой. Тот только кивнул.

***

Определённо, он позаботился о том, чтобы сохранить себе жизнь. Мразь. Какая же он мразь. У Союза сводит челюсти от этих мыслей, но и сделать он ничего не может. Опускаться на один уровень с ним не собирается, но и терпеть то, как бессовестно он смотрит и как совершенно не чувствует и капли стыда за то, что творят его же люди не собирается. Рейх постоянно рядом с русским. Держится у его плеча подле, будто зная, что он единственный, кто здесь сдерживает своё желание избить его до потери сознания и скажет сдерживаться остальным. Он носит плащ, который прикрывает его грязную форму и её цвет. Цвет, который каждого солдата заставит вздрогнуть, заметь он его возле кустов или где-то отдалённо. Всё ещё в этой отвратительной для всех форме, потому что при себе они не имеют запасную. Их отряд, в общем-то, не шибко-то большой и всем приходится заставлять себя голодать и откладывать собственный приём пищи, пока не повалятся с ног от усталости. Даже вода была в дефиците, на что Рейх, заметив подобное положение, многозначительно посмотрел на Союза, будто мысленно ухмыляясь. Падла. Союз в тот день не выдал ему ни обеда, ни ужина. Они шли по направлению к деревне, где, как говорили, им должны были оказать помощь или хотя бы предоставить более-менее нормальный отдых. В планах здесь было задержаться на длительный период времени, чтобы успеть послать добытую информацию и получить дальнейшие указания. Нацист не был посвящён в эти планы и единственное, что ему оставалось — молча следовать за русским, стараясь не наступать на собственный плащ. — Почему ты не скажешь, куда мы направляемся? — немец всё же спросил сам, спустя какое-то время. Была ночь. Тех, кто не спал было четверо, включая их двоих, а сами они сидели вокруг костра. Это было бы даже атмосферно, если бы не факт, что сейчас война. Хотя ему это не мешает видеть перед собой некоторые воспоминания. Такие болезненные. И вот, снова начал думать не о том. — Я даже не хочу разговаривать с тобой, — Союз устало взглянул на него спустя минуту молчания. — Ты не доверяешь мне, — он констатировал. — Я же всё рассказал. Мне нет смысла возвращаться назад, после всего этого. — Ты просто спасаешь свою задницу, нацистская свинья, — он полез в сумки сбоку от себя, что-то ища там. — Я вижу тебя насквозь, как и ты меня. И это твоя единственная причина находиться здесь, а я не ставлю таких людей хоть во что-то. — Возможно, я пока не вижу смысла проявлять те эмоции и чувства, которые простые люди не показывают на всеобщее обозрение? — нацист внимательно смотрел за тем, что тот делает. И немного нервничал, но его собеседнику знать необязательно. — Звучит правильно, — достав ломтик хлеба, русский посыпал его солью, после протягивая нацисту. Внутренне Союз понадеялся, что тот хотя бы не будет возмущаться на то, что у них из еды. А ведь может, вспоминая о том, как тот реагировал на предложенный перекус в молодости. — Но ты даже не знаешь, что должен испытывать. Возможно, скоро я покажу тебе. — Попробуй, — прозвучало тихо. Возможно, из-за лёгкого удивления от протянутой еды. Живот Рейха слегка скрутило и тот, почти жадно взяв протянутый ломтик, тут же отломил небольшой кусок, чтобы отправить в рот. Ну да, столько пройти — и ломтик хлеба будет чем-то прекрасным. «Голодный», — пронеслось в мыслях, а на губах появилась лёгкая полуулыбка. Он резко нахмурился. Пусть подавится.