Let me believe

Утро выдалось довольно сумрачным. Серое небо нависало сверху неприятной тяжестью, давило всем своим величавым весом, создавая ощущение колпака, из-под которого просто не вырваться. Прохладный ветер задувал в чуть приоткрытое окно, заставлял слегка пошатываться шторы и ласково прокатывался по полу, ударяясь об стены и мебель. Джон еле открыл глаза: кажется, он все еще был до ужаса уставшим, а потому сон просто не хотел отступать. Потирая ладонью тяжелые веки, он пересел чуть удобнее. Это было действительно удивительно, что он проспал так всю ночь и даже не переменил положения. Спать, сидя на диване, – его новый рубеж, до которого он еще не дотягивался. Спина немного ныла, но было довольно терпимо. Это был очередной очевидный факт за последние пару минут. Не менее очевидным было и то, что Стивена рядом нет. Скорость восстановления его организма была просто поражающей. Для девяти часов утра так совершенно колоссальной. Вдруг Ватсона осенило: раны не затягиваются, как в фантастических фильмах, в реальной жизни такого просто не бывает, иначе бы и его услуги как врача были бы просто бесполезны. Именно это осознание выдернуло его из сна окончательно. Но суетиться не стоило, как и искать самого Стрэнджа. Наблюдая за городской спешкой, он стоял у окна, сложив руки на груди, и, казалось, не дышал. На видимой Джону скуле красовался неприятный порез, заметно обработанный чем-то. Впрочем, найти аптечку в ванной не составило бы никакого труда даже тому, кто впервые оказался в его доме. Ватсон немного осел и откинул голову назад, встретившись взглядом с потолком. Усталость снова накатила на него жутчайшей волной, способной топить корабли и губить под собой людей. Впереди его ожидает ночная смена, следовало бы хорошо отдохнуть, но отчего-то ему казалось это невозможным. Особенно сейчас. Некоторое непонимание сгущалось у него в мыслях. Джон все ждал, когда Стивен первым нарушит тишину, как он сам сделал это ночью. Но этого все не случалось. Стрэндж неподвижной и молчаливой статуей стоял и вглядывался в машины и людей на улице. Он не заметил, как проснулся Ватсон. Не заметил, как заглядывала утром миссис Хадсон, потому как никто не отозвался на ее звонкий голос. Зато он заприметил того, кто довольно неплохо потрепал его вчера. Это было до крайности плохо: Пхегит искала, где он прячется от нее. Она пока не нашла точного подтверждения, что он здесь, на Бейкер-стрит, но она все ближе. Скорее всего, тот, кому изначально принадлежит тело, знает Джона, а потому ей не особо доставит каких-то проблем выспросить, где он живет. – Стивен? – все-таки первым начал Ватсон, выдрав хриплые звуки из горла. Но тот ему не ответил, погруженный в свои мысли. Джон тяжело выдохнул. Отчего-то говорить ему сложно, будто бы сон как-то, но все-таки еще владел им, утягивая в темную сладкую бездну. – Стивен? – снова, но слегка громче, позвал он, потирая глаза пальцами. – Уже проснулся? – дернулся Стрэндж на голос. Казалось, его самого только выдернули из сна. Теперь он повернул к нему все лицо, и в дневном свете Ватсон смог рассмотреть все царапины, покрывавшие его лицо. С определенным нервозным старанием они были обработаны – видимо, это приходилось делать не впервые. Джон и представить себе не мог, что могло служить причиной: это касалось не только оставленных ранений вчера, но и самого опыта обработки собственного лица, пока ведешь еще одну битву – с тремором своих же рук, которые нагло предают каждый раз. – Что случилось вчера? Даже в нашу первую встречу ты так не валился с ног. И не увиливай. Скажи, как есть. Стивен снова отвернулся к окну и чуть прикрыл глаза. Чтобы начать объяснение, нужно было настроиться. Он все еще не был уверен, что каждое его слово не воспримется как насмешка или шутка в сторону Ватсона. До того, как его выдернул голос, Стрэндж размышлял, как именно стоит прийти к этому разговору. Он был неизбежен, к этому рано или поздно они бы пришли, и уже сегодня утром. Казалось, поставленный так резко вопрос, к которому должно было быть хоть какое-то предисловие, вводил в заблуждение. Но это было не так. Каждое слово уже было отрепетировано в голове, хотя и звучало как-то нелепо. Выдохнув, Стивен начал: «Пхегит не просто какое-то существо. Она не может долго существовать сама по себе. Ей нужно сильное страдающее тело; желательно, чтобы это болезненное ощущение было бесконечным и чем-то подпитывалось». – И не любой подойдет? – Ты можешь бесконечно страдать, но, если не можешь выдержать ее натиска внутри себя, сгоришь. Ты уже видел это на улице. – Погоди… Ты же сказал, что это уже не люди. – Так и есть. Она имеет, так сказать, информаторов: это те самые люди, которые все это разносят – ее «дети». Они умирают, когда она прикасается, но, в отличие от любых других, «детишки», способны поддерживать личность умершего. Прикасаясь, они вводят человека в агонию, он сгорает изнутри, а потом огонь вырывается наружу. Им бесконечно холодно, они ищут, как им согреться, поэтому стараются тронуть. – Они тоже способны… заразить? – От них не идет заражение, Джон, – Стрэндж встретился с Ватсоном глазами. – От них идет только смерть. Она называет это переходом в истинную жизнь – пепел живой, пока существует только он. Пока люди существуют, хоть один, ничего не получится. Это не касается носителя Пхегит. Это как личный прототип ее самой: одинокий, непонятый, недооцененный, страдающий, жаждущий тепла. Между ними повисла тишина. Джон обдумывал каждое слово, отражающееся в беспокойных глазах Стрэнджа. Несмотря на то, что это совершенно не вписывалось в круг привычных вещей, это можно было понять. С великим трудом, но все-таки понять. Пхегит, словно обычный человек, – она ищет абсолютно то же самое. Только это ей может дать только один из немногих, как он понял, людей, и оказаться на этом месте нет никакого желания. – Как давно вы знаете друг друга? – Достаточно, чтобы знатно ненавидеть. – Это ее «дети» сделали? – «Это»? О чем ты? – он немного свел брови, не совсем понимая, о каком из событий его жизни идет речь. Ватсон просто кивнул в его сторону, надеясь, что не придется произносить это вслух. – А, ты об этом. Ее забавляет издеваться надо мной. Она называет это «игрой» и вечно хочет победить. С каждым разом сложнее отбиваться, потому как, мне кажется, она знает, как именно я отбиваюсь от нападок ее «детей». Их было слишком много, но это не суть важно. – Сколько осталось? – Четверо. И один из них пристально меня выслеживает. Безрассудный идиот, он думает, я высунусь, чтобы защитить место своего пребывания. Стрэндж усмехнулся, чуть помотав головой из стороны в сторону. Нет, такое с ним точно не пройдет. Это было бы слишком глупо: ему совершенно не на руку, чтобы Пхегит точно понимала его местонахождение. Даже если она уже его знает, ей придется постараться, чтобы в заплывшем сознании своих «детей» вызвать верное восприятие мира вокруг. Джон был в определенном замешательстве. Ему нужно было немного времени, чтобы свыкнуться с этой странной мыслью, которая занимает обычно только школьников. Возможно, будь ему сейчас четырнадцать, он бы заставлял говорить дальше, ни капли не сомневаясь в каждом сказанном слове. Но такие времена давным-давно прошли. Сейчас все в его жизни поддается сомнению; к любому моменту его жизни можно задать сотни, а то и тысячи вопросов. – И какой приз? – нарушил Ватсон тишину. – Приз?.. – Ты сказал, что для нее это игра, в которой нужно непременно выиграть. Какой приз, Стивен? Чуть помолчав, Стрэндж все-таки ответил: «Моя жизнь». – В каком смысле?.. – Каждый раз она проигрывает, и моя жизнь достается мне самому. Если на ее месте окажусь я, ей достанется мое тело, в котором она будет чувствовать себя просто превосходно, – он злостно фыркнул. – Когда-то давно она решила, что я – идеальный сосуд для нее, во многом небеспричинно. С тех самых пор ей интересна эта война между нами. И я хочу, чтобы ты понял одну единственную вещь, Джон Ватсон… Стивен замолчал, выдержав паузу, сосредоточив на этом все внимание своего собеседника, приблизился к дивану и наклонился, чтобы их лица были на одном уровне. Глаза в глаза. Их дыхание сталкивалось и обжигало лица. Ватсон замер в ожидании и не смел разрушить тишину между ними, нарушаемую только шумным дыханием. – Запомни одну вещь, Джон Ватсон: никогда не позволяй ей прикоснуться к себе. Она лично придет за тобой. – Но почему? Он не ответил. Чуть отведя в сторону взгляд, показал, что не может или не хочет этого говорить. «Потому что она всегда приходит за тобой.» Вместо ответа он предложил выпить кофе. Рассеянно улыбнувшись, Джон согласился, но где-то глубоко внутри решил, что рано или поздно узнает, почему Стрэндж решил воздержаться.

***

Между ними снова провисела почти целый день тишина – это подготовка к новому бою, и они оба это понимают. В определенной мере Джон ощущал непонятный ему самому страх, который постоянно связывал с будущими событиями. Если «дети» так сильны, на что еще они способны? Ватсон перед самым своим уходом на дежурство поделился этим беспокойством: молчать о каждой мысли, навещавшей его голову, было просто невыносимо. Они давили и жутким образом угнетали, из-за чего просто невозможно было найти себе место. Но Стивен был спокоен – во всяком случае, внешне – и этим неплохо успокоил Джона, хотя тот был во многом прав. Стрэндж не знал, как именно закончится сегодняшний вечер. Опасения «не вернуться» были вполне реальными и небезосновательными. Он что-то упускал, какую-то деталь, которая делала из «детей» более сильных, опасных и непредсказуемых противников, способных не просто достигать его, но и ранить, что раньше казалось совершенно аномальным. Такого действительно не было. Оно появилось только сейчас – вероятно, все дело именно в носителе Пхегит, подпитывавшем ее слишком сильно. Соврать, если сказать, что он был полностью уверен в своих силах. Именно эта ложь должна была вселить уверенность в Ватсона и таким образом ментально подпитать его. Джон видел эти метания: в глазах всегда все отражается, от этого нельзя укрыться так просто. Но говорить ничего не стал. Сохранить свою тревожность – значит предостеречь себя от плохого финала. Вроде того, что случился этой ночью. Его охватывало какое-то нелепое подобие паники, если развязка новых событий представала в действительно плачевном свете. Откидывая эти мысли, он давал всем своим видом понять, что верит каждому слову, верит в самое наивное – в удачу. Все же обязано закончится хорошо, правда?... Джон думал об этом всю дорогу до клиники, не отвлекаясь совершенно ни на что. Он чуть не пропустил Эстер в коридоре – если бы она его не окликнула первой, скорее всего, он бы все-таки прошел мимо, так и не заметив ее. Девушка улыбалась, но была полна какой-то жуткой усталости. На расспросы о своем состоянии лишь отмахнулась и отсмеялась, будто было все это настоящей ерундой, не требующей к себе столько внимания. Ее разговоры не были такими насыщенными, а чуть погодя, совсем сошли на нет. Их медленные ровные шаги по коридору заглушались жизнью клиники, сливаясь в единую симфонию бесконечной работы. Но эта тишина между ними была напряженной, натянутой, будто бы существовало какое-то поле, не дающее каждому из них что-то говорить. Видимо, Пейн тоже не была особенно готова к ночной смене, а потому устало и тревожно водила глазами по стенам и людям, будто выискивая в них причину своего состояния. «Лучше бы ты говорила без конца…» Брэд, нервно поздоровавшись, пробежал мимо. Он был занят и встревожен, ему было не до разговоров о том, что он снова пытался подвести власть под себя, когда рядом нет Джона. Для этого он перенес ночное дежурство одной из девушек на эту ночь, и у нее получались теперь целые сутки, вторые на этой неделе. Еще меньше его волновало состояние Эстер, которую он чуть не сбил, пока несся носом в историю болезни. Девушка лишь что-то пробурчала себе под нос и опять замолчала, предварительно сладко зевнув. – Он тебя явно избегает, тебе так не кажется? – Этот придурок точно меня избегает, – фыркнула Пейн, сложив руки на груди. – Я его не понимаю: то виснет на мне, стоит только на пороге клиники появиться, то игнорирует, словно меня и не существует. – Знаешь, это самый странный способ привлечь твое внимание. – Стоит отдать должное: он все-таки работает, – она немного рассмеялась. – Но не стоит забывать, что меня жутко это раздражает. Этот его «особый флирт» – самая скучная и глупая вещь из тех, которые я знаю. Удивительно, но Брэду казалось, что своим поведением он меняет отношение к себе. Причем иногда кардинально и в положительную сторону. Но это ему не помогало, чаще даже усугубляло ситуацию, что заставляло действовать как-то жестче. А ответная реакция была все той же. Все смеялись за его спиной, что он только пытается копировать гнев Ватсона, странно использует понимание флирта или поиска «своего особого подхода к пациенту», а получается все это крайне глупо и наигранно. Стоуну уже предлагали сходить к психологу, действительно заняться своими надуманными проблемами и наконец изменить свою жизнь, наполненную завистью к человеку, которому до него не было, нет и не будет никакого дела. Результатов это не давало, что крайне расстраивало многих. Джон относился к Брэду не сколько как к хорошему врачу, а больше как к загнанному им же самим в угол мальчишке. Стоун в этой клинике с самого своего и частично ее начала: сначала пробился в восемнадцать водителем на «скорую»; на третьем курсе медицинского перебрался чуть повыше и стал уже санитаром; закончив первую стадию университета, уже бился за место интерна и врача. Бедный и глупый, бегущий за чем-то очень далеким, куда ведь так сложно дотянуться, Брэд искал свое личное место под солнцем, с которого его вечно кто-то да сгонял. И все чаще это был он сам. Эстер отстала от Джона, случайно зацепившись за разговор двух медсестер, которые косвенно зазывали ее к себе. Они что-то радостно обсуждали, метая взгляды в сторону кабинета Ватсона. Но ночное дежурство, по его личным правилам, делало из него обычного штатного врача. Кабинет Джону был действительно не нужен на ночные смены, ведь никто не приходил на приемы, а желание практиковаться как в старые-добрые времена никогда его не оставляло, поэтому он смело направлялся в ординаторскую, зная, что именно там его и ожидает белый халат. Пейн была первой, кто поддержала такое решение. Как ей казалось, это было самое неординарное и интересное предложение, к которому стоило прислушаться абсолютно всем врачам в клинике, кто гордо заседал у себя в кабинетах и принимал людей днем. В этом плане она осуждала только работу сутками, потому как это отнимало немалое количество сил. Мысленно с ней все были солидарны, а на деле продолжали вести знакомую политику работы. Брэд и Джон пересеклись в ординаторской. От Ватсона так и веяло этим странным напряжением, оно буквально сотрясало воздух и не давало спокойно дышать. Стоун еще раз поздоровался молчаливым кивком и бодрым шагом покинул комнату, лишь бы не находится сейчас, так сказать, в зоне риска. Его немного пугал такой настрой – в нем действительно можно было задохнуться. Сидя на стуле и спрятав голову в сгибе локтя, дремала одна из врачей. Она была еще молодой, не особенно готовой к работе и днем, и ночью, поэтому наверстывала те самые часы, которые у нее отняли еще днем, сейчас, пока нет никаких серьезных происшествий. Напряженная аура Джона добралась и до нее, и она медленно подняла голову и поздоровалась, выдавив из себя улыбку. – Карен, что ты здесь делаешь? – не поздоровавшись в ответ, протянул Ватсон и сложил руки на груди, таким образом обозначив свое недовольство. – Брэд оставил меня на дежурство, – протянула она все еще немного сонно, потирая темные глаза пальцами. – У тебя уже были сутки на этой неделе. – Ему плевать. Перенес дежурство с какой-то из следующих недель на сегодня. Пришлось даже планы отменить, чтобы «уважаемый» мистер Стоун закончил свою импровизационную истерию по поводу моей, как он выразился, «неполноценной компетентности». – Не дури, Монро, – чуть злостно проговорил Джон. – Оставляй халат, согласуй нормальное дежурство с Эстер и иди по своим делам. Лучше, конечно, домой – слухи о бурном деньке здесь распространяются быстрее, чем какие-либо хорошие новости. – Доктор Ватсон, вы… – Монро, ты меня плохо слышишь? Почти подряд сутки – вредно для любого здоровья. Ты в первую очередь врач, а уже потом пациент. Ложиться на лечение в место своей же работы: ты уверена, что хочешь рискнуть? Вдруг попадется Стоун как лечащий врач. Карен поморщилась и чуть вжала голову в плечи: это отличная клиника, но вот перспектива лечиться у Брэда ее действительно пугала. Она уже наблюдала, какие именно подходы он иногда испытывает, поэтому, да, рисковать она не намерена. Стаскивая с плеч халат, она все благодарила Джона, а тот не понимал за что – за здравое рассуждение или за то, что он определенным образом защитил ее от глупости Стоуна? Он никак не мог понять. Когда Брэд столкнулся с Монро в коридоре, он ничего не смог сказать, ведь из другого конца на него пристально смотрел Ватсон. Поджав губы, он отступил, дав девушке уйти. Его переполняла определенная ненависть к Джону, ведь он всегда старался относится справедливо ко всем, даже если они этого не заслуживают. Во всяком случае, ему, по его нескромному мнению, казалось, что не заслуживают и Ватсон действительно ошибается. Он бы оставлял Монро хоть каждый день, но все это так быстро пресекалось, что заставляло не любить ее еще больше. Когда Карен переступила порог клиники и вдохнула разряженный воздух, ей действительно стало легче. Не насыщенный кислородом прохладный ветерок обдавал ее, остужая мысли. Не особенно долго думая, она решила восстановить планы, которые, как и сотню раз до этого, просто разрушались. Но в этот раз все точно будет иначе. – Эй, привет, – Монро даже улыбнулась, будто не ожидала, что поднимут трубку. – У меня хорошие новости! – Да? И какие? – Меня все-таки отпустили. Это просто какое-то чудо, ты даже не представляешь. – И кто тебя отпустил? – Джон. Джон Ватсон! Донна, ты представляешь? Он просто герой моего дня! Брэд почему-то решил меня потом упрекнуть, что я его не услышала и не осталась, а как Вастона увидел, так хвост поджал и сбежал. – Джон Ватсон говоришь…. – более хрипло прозвучало на другом конце. – Все хорошо? Все в силе? – Да, конечно. Жду тебя. – Скоро буду! В темной квартире лицо Донны Гранд освещалось только экраном телефона. После звонка она холодно смотрела на контакт Карен. Постоянно исходящие, постоянно… Но и они были такими редкими, что становилось просто не по себе. Иногда встречаются близкие друг к другу, но означали они только одно – встреча, назначенная так радостно, снова отменилась. – Ты серьезно пригласила ее? – Мы ведь хотели встретиться… – Посмотри на эти исходящие. Она ведь не хотела. Кто вообще такая эта Карен Монро? Что она сделала, чтобы заслужить тебя? – Мы общались еще в детстве. Знаем друг друга всю жизнь, нам есть что вспомнить. – Но ведь сейчас, Донна, посмотри, у вас ничего нет. – Ничего…. – Но я всегда буду рядом с тобой. Гранд потерла правой рукой левую. Словно раскаленные угли прикасались к настоящему льду. Она не знала, что именно происходит. Спрашивая об этом, она получала всегда один и тот же ответ: они становятся ближе. И это вечно «они»: они одно целое, они изменят мир, они лучше, чем другие, они сделают все лучше, они греют друг друга и они живут друг другом. На слова «мне не нравятся твои методы» всегда один ответ: «У нас нет выбора». И Донна приобщалась к этому бесконечному «мы», растворялась в нем, переставала видеть себя без него. Этот холод слева все сильнее растекался по ее телу, а в мыслях одно – рано или поздно оно должно начать согревать.