Дохлый номер, или Оральная фиксация: история одной близости в пяти ночах с эпилогом

Когда мудрёное заклинание сработало, и скрижаль засветилась — Акменра улыбнулся и прикусил нижнюю губу. Ларри усмехнулся: древнеегипетский фараон выглядел сейчас сущим мальчишкой, озорным и юным. Ларри встряхнул головой. Казалось, что с момента, как Сесил и компания заперли их с Ником в египетском зале, прошло не несколько часов, а целая жизнь. Словно в тот момент, когда крышка саркофага отлетела прочь, а из-под погребальных пелён показалось живое лицо, молодое и взволнованное, — время остановилось… сделало паузу… и запустило новый отсчёт. — …не представляете, как там душно… Кембриджский университет… экспонатом на кафедре египтологии… Ларри в детстве тоже водили в музей, и он накрепко запомнил, что экспонаты молча и недвижно торчат за стёклами. А не смотрят на тебя ошарашенными глазами, не слушают твоё ответное бормотание, склонив голову набок, и точно не улыбаются. А уж когда экспонат пошёл навстречу, протянув руку! — …вручите мне скрижаль, чтобы я мог управлять своим царством… Он приблизился настолько, что Ларри ощутил на лице его горячее дыхание и в ту же секунду понял, что доверяет этому парню полностью. А дальше все завертелось, как в калейдоскопе: Ларри сам себя не узнавал. И очнулся окончательно, пожалуй, только там, в грёбаном Центральном парке, когда Акменра стоял напротив, прикусив губу в попытке сдержать довольную улыбку, и переводил блестящий взгляд со скрижали на Ларри и обратно. Рядом, кажется, кто-то суетился: гунн? И ещё Ник? Ларри не мог вспомнить, любуясь отсветом пластины на гладком смуглом лице юного фараона. Когда вернулись в музей, свалилась куча дел, нужно было навести хотя бы минимальный порядок, чтобы Макфи, когда явится, не показал сразу на дверь. Стоя рядом с Акменра у входа, Ларри слушал меткие и смешные замечания правителя, всё больше удивляясь, каким мудрым был этот юноша. Спохватился Ларри, когда до рассвета оставалось минут двадцать: надо было пойти проверить, как фараон устроился в своей гробнице. Он уже почти улёгся: стаскивал плащ. А бинты лежали кучей на полу. — Помочь? — спросил Ларри. — Да, спасибо, — Акменра вздрогнул от неожиданности. Он опять подошёл близко, совсем близко, касаясь бедром, и сквозь тонкую ткань дурацкого длинного плаща Ларри чувствовал горячую кожу. Но неужели правда, ещё немного, и… всё? По крайней мере, до вечера? — Вот здесь застёжка… самому никак… Проклятье. Наконец Акменра вывернулся из своих одежд полностью. «Господи, помоги, — подумал про себя Ларри. — Он же стоит тут… в чем его древнеегипетская мама родила. Прямо рядом стоит, как вначале. И опять эту губу…» Ларри закрыл глаза. И снова представил, как он сейчас протянет руку — и подушечкой большого пальца проведёт по закушенной губе. А потом по обеим сразу, чувствуя, как они раскрываются, пропуская палец глубже, как язык проходит по подушечке, зубы легко прикусывают, не отпуская, и можно шагнуть ближе, чтобы… — …Хранитель Бруклина? — Извини. Я задумался. Что у нас дальше? — Бинты, — Акменра нагнулся, поднял скомканный серый ворох. — О, Осирис, всё запуталось… Руки у него отчётливо дрожали. Ну ещё бы, столько впечатлений за один раз. У них обоих получалось хреново, когда они пытались намотать чёртовы бинты хотя бы примерно так, как было. Ларри краснел, потел и думал, что жизнь его к этому не готовила: что у него будет так стоять от того, что он станет заматывать в погребальные пелёны древнеегипетскую мумию. Но и мумий таких, собственно, он ни разу не видел: горячих, взволнованно дышащих, пытающихся перехватить его руки со сбивчивым «это не сюда, а вот так, и потом сюда». Ларри казалось, что Акменра направляет его ладони не затем, чтобы повязки легли ровно и правильно, а для того, чтобы Ларри наконец коснулся… каких-то мест на теле, которых никто не касался много тысяч лет. Ему двадцать, не больше. Это как же он натерпелся в своём саркофаге… один? Ларри был готов предложить фараону пари: кого из них раньше разорвёт на кусочки от растущего возбуждения. Или кто первый не выдержит этой дикой пытки, пошлёт всё ко всем египетским богам и… пальцами по губам, зубами по подушечкам, языком по языку, а дальше — куда кривая вывезет. Однако Ларри пока было страшно. И судя по тяжёлому сопению и вздрагиваниям напротив — не ему одному. Но когда они — кривовато и нелепо, конечно же! — замотали фараона перед упаковкой в саркофаг, усмехаясь от разглядывания своего совместного произведения, Ларри не выдержал: — Оставь ты её в покое, наконец. Откусишь же. — Кого? — Губу свою, — тут Ларри мысленно выдохнул, протянул руку… и дотронулся. Большим пальцем. До этой самой закушенной губы. Ощущения были — как обжёгся. Руку хотелось отдёрнуть: что это, мол, малознакомому человеку и пальцами в лицо? А с другой стороны — хотелось не отводить руки, не отодвигаться, а притянуть ближе, и языком… — Пип! Пип! Пип!!! Предварительный таймер. До рассвета десять минут. Да пропади он пропадом, этот рассвет! Ларри отступил назад, сглотнув: — Завтра вечером. Снова выпущу тебя, и… — Если тебя не уволят, — улыбнулся Акменра. — Пусть только попробуют, — внезапно вырвалось у Ларри. — А даже если и уволят… Я все равно вечером приду, слышишь? — Приходи, — кивнул Акменра обрадованно. — А губу… у меня с детства такая привычка. Когда волнуюсь, или радуюсь, или… А тебе это почему-то не нравится? Ларри, против обыкновения, задумался только на секунду: — Как раз наоборот, — а потом повернулся и выбежал из зала. Даже не задумавшись, кто будет накрывать саркофаг крышкой.