По краю до пропасти

      Это было странно. Я ехала в дом, где все напоминает о ней, как в место, где смогу получить спасение. Там были ее вещи, ее мир и ее жизнь, которая остановилась навсегда. Весь этот день был странной трагикомедией, и мне даже хотелось рассмеяться. Хотя, наверное, это была истерика, подкатывающая к горлу не в первый раз. Но я не позволяла себе такой роскоши, как забыться в истерическом хохоте, смеяться до боли в животе и до жжения в глазах. Я чувствовала эту душевную боль каждой клеткой тела, словно задыхалась в ней, тонула, и не могла понять, как такое возможно. Мне доводилось ломать лодыжку и вырывать зуб. Так вот, это не идет ни в какое сравнение с тем, что я чувствовала сейчас. И, клянусь, я позволила бы сломать себе все кости, лишь бы никогда не чувствовать эту боль. Потому что кости могут сростись, а Вику мне никто не вернет.       В такси меня посадил Саша, предварительно несколько раз убедившись, что со мной более-менее все в порядке. По крайней мере настолько, насколько это возможно.       Меня вез седовласый мужчина, в очках в роговой оправе, и с усами. Я тут же услышала в голове голос Вики: «Хотела бы я узнать, какие на ощупь его усы». И этот голос был таким реальным, будто сестра сидела рядом со мной. Но думать о ней было больно и горько, а глаза увлажнились моментально.       — У вас что-то случилось.       Он не спрашивал, не выпрашивал откровенность, просто констатировал факт. И в этом было что-то человечное, искреннее, что мне захотелось все ему рассказать. Но я лишь кивнула, соглашаясь с его словами и пытаясь справиться с подступившим к горлу комом. Мне не хотелось ничего обсуждать, не хотелось ни с кем разговаривать. Мне была нужна тишина квартиры и тепло дома, пусть все и напоминает о Вике.       Я сама не поняла, в какой момент из состояния овоща, бессмысленно смотрящего либо в окно, либо перед собой, меня стало трясти. Руки дрожали, когда машина повернула к дому, в который я впервые вошла какую-то неделю назад. Уставшая после самолета, но с надеждами на потрясающие последние каникулы перед университетом, в который я уже поступила на бюджет. Сейчас же эти надежды казались бредом глупой наивной девочки, а все надежды на счастливое будущее померкли, становясь из цветных какими-то серыми.       — Не знаю, что у вас случилось, — я замерла уже с открытой дверью, но продолжила смотреть прямо перед собой, мыслями уже входя в парадную и поднимаясь в квартиру. — Но постепенно все образуется, как бы сейчас не было плохо.       — Сегодня я узнала, что есть такая боль, которая никогда не исчезнет, — мой голос звучал блекло и как-то безжизненно, словно это я умерла, а не она.       Слушать ответ таксиста на случайно вырвавшиеся слова я не стала, просто вышла и осторожно закрыла дверь. Машина плавно тронулась, а я подняла глаза на серо-зеленную девятиэтажку, в которой жила эту неделю. Досчитала до четвертого этажа и вдруг поняла, что плачу. Еще сегодня утром мы вместе с сестрой бегом спускались по лестнице, смеялись над чем-то глупым, может быть над каким-то очередным тупым мемом или записью. Теперь она никогда не поднимется в квартиру, о которой так мечтала, никогда не спустится на учебу или работу, никогда не засмеется заразительным смехом и даже никогда не отчитает меня за что-то. Никогда. Только сейчас я поняла, каким страшным является это слово.       Мне показалось, что я поднималась вечность. Ступени не заканчивались, я вздрагивала от каждого шороха, а рюкзак в руках ходил ходуном. Я шла, как во сне, все движения были слишком медленными, будто двигался не живой человек, а кукла, которую очень медленно двигали за веревочками.       Перед дверью в квартиру я замерла и уставилась на нее поначалу невидящим тупым взглядом, и только потом поняла, что дверь просто закрыта. Мозг почему-то не соображал, что нужно достать ключи, которые валялись где-то на дне рюкзака, и я продолжала стоять, пока с верхних этажей не стал кто-то спускаться и не напугал меня тяжелым шагом.       Я вздрогнула, словно пыталась очнуться от сна, и полезла в рюкзак больше на автопилоте, чем осознавая, зачем мне нужно. Мужчина прошел мимо, и до меня дошло, что все это время я задержала дыхание. Со мной творилось что-то неладное, я будто перестала быть собой, превращаясь в какую-то неврастеничку, которой никогда не была.       Наша квартира была светлой, солнце било в окно, освещая всю комнату-кухню и дотягиваясь лучами до маленькой прихожей. Вика говорила, что изначально эта студия была гостиной большой квартиры, но хозяева продали свою огромную квартиру нескольким людям, а те переделали ее в отдельные квартиры. Вот в одну такую небольшую, но очень уютную комнату и заехала сестра год назад.       А сейчас я осталась здесь одна.       Рюкзак приземлился на пол, пиджак отправился туда же. Затем я скинула кроссовки и, наконец, закричала. Никогда в жизни не кричала, а тут орала, как сумасшедшая. На себя, на нее, на судьбу. Я просто кричала и плакала, била стену и извращенно наслаждалась этой болью избитых рук. Это не было нормально, этот мазохизм, но в ту секунду я чувствовала, что попытаться заменить душевную боль физической — единственно правильное решение.       А потом сделать и просто плакала. Уже не ревела, не истерила, а сидела на полу, подпирая стену, и молча плакала. Слезы текли, не переставая, смывая и тушь, и пудру, если там, правда, что-то осталось. Мне было так больно, как никогда. Было больно дышать, даже жить больно.       Не помню, в какой момент я уснула, но помню, как свернулась на полу в какую-то секунду и обняла себя. Мне было жаль себя, в тот момент я думала только о том, как плохо мне. И в такой позе заснула, ровно до той поры, пока меня не разбудил противный звонок в дверь.