с т р а н н о е

— Подожди! Постой! Нечто большое стояло между деревьев и глядело на нее. Девана проснулась. В камине потрескивал огонь, было тихо, спокойно. Подняла с подлокотника голову и поглядела сквозь стеклянную стену на холмы и лес вдалеке: холмы заржавели, а лес оставался зеленым, но это ненадолго. Скоро ляжет снег. А пока пролетали только первые снежинки. Но пока еще — они поохотятся. Такова была их природа — охотиться. — Зверя лучше всего искать по свежему снегу, — рассказывал вчера ее муж проводникам. Хотя уж кому как проводникам этого ни знать. Девана поднялась и проследовала по теплому каменному полу к кухне. Открыла тяжелые створки, столешницу тут же залил мягкий искусственный свет. Подогрела воду, поставила на камень стола стеклянный заварочный чайник, бросила туда щепоть сухих трав и цветов, залила и долго наблюдала за тем, как они кружат в водовороте кипятка, распускаясь. Приготовила чайную пару — такую же, из стекла. Составила все на деревянный поднос и отнесла на шкуру возле стеклянной стены в зале. Шкура была лосиная. В зале правил сумрак, низкие сизые облака клубились над долиной, а камин давал света едва-едва. Жилище цветами и всем своим бесхитростным, но комфортабельным наполнением ничуть не спорило с царящим в природе настроением медленного угасания. Только свет, зажигающийся то тут, то там напоминал, что это убежище, укрытие и что зима не прокрадется внутрь. Все также мягко будет он озарять кухонные принадлежности, ткани, дерево и бесстрастный гранит. Все также будет загораться, стоит только попросить, ненавязчиво, не раздражая зрительные рецепторы даже после долгого сна, следуя за шагами хозяев. На лосиной шкуре было тепло, несмотря на близость холодного стекла и того, что оно являло. Снаружи завывал ветер, пригибая к земле вереск. Ветер все искал и искал чего-то в этих пустошах, но не находил. Не было ни светло, ни темно, такие уж стояли дни: солнце вставало незаметно и также тихо закрадывалось за горизонт. Иногда Девана ловила свой облик в отражении: блеск глаз и длинных вьющихся волос. В какой-то момент ей почудилось, что там, на дальнем холме, почти у леса, стоит покосившийся деревянный домик. С крышей покрытой мхом, увитый наполовину дикой лозой и с кривой трубой, из которой тонкой струйкой поднимается и тут же уносится ветром вдаль дым… Он вернулся из парной и опустился на шкуру рядом, удобно развалившись, весь окутанный влажным паром. Она молча разлила чай и протянула чашку. Дом в отдалении пропал. — Проводники придут через час. Она кивнула, сделала глоток, потом отставила чашку, отодвинула поднос и улеглась рядом, устроив голову на его груди. Он убрал в сторону ее волосы. Они были молоды и прекрасны… Зима пришла и растаяла. Все повторялось. Раз за разом они возвращались в убежище, где нагие засыпали на шкуре перед лицом просторов. Природа здесь никогда себе не изменяла, они заставали ее в пору увядания, и каждый раз холмы покрывались ржавчиной, а лес вдалеке оставался темным и зеленым. Вечным. Проводники, их свита, приходили, они вели их тропами и показывали, как выслеживать и загонять. Они передвигались бесшумно, почти не переговариваясь. Глаза у них были черные, взгляды быстрые, а руки мозолистые. Подстрелив добычу, они всегда устраивали привал и разделывали ее тут же. В стылом воздухе витал парной запах плоти. Он был настолько теплым, что его можно даже было увидеть в завитках исходящих от туши. Иногда, когда становилось особенно холодно, Девана завидовала рукам, прикасающимся к добыче. И в эти краткие мгновения грезила, как погружает руки внутрь вспоротого брюха и отогревает озябшие пальцы. Обратный их путь всегда был шумен и весел, проводники свободно пели, собаки лаяли, ее руки были согреты, а он шел впереди и смеялся полной грудью. Но в этот раз проводники не пришли… Девана оглядела холмы, насколько позволял взгляд. — Они не придут, — произнес муж подойдя ближе. Он стоял рядом, но не с ней. — Не будет больше охоты в этих местах. Все закончилось. Ее сердце забилось, но холмы за стеклом отвечали молчанием, там гулял только ветер, и сизое полчище облаков медленно ползло над ними. — Одиночество — вот что рано или поздно настигнет всех нас, — добавил он без всякой жалости и долго смотрел в одну точку. Девана застыла, онемевшая. Без охоты день тянулся долго, а кончился — как в воду канул. В узкий, глубокий, полный темной воды колодец… Она проснулась внезапно, едва-едва начало светать. Осознала себя. Муж лежал рядом, но не с ней. Он все еще спал глубоким сном. — Охота будет, — решила она и поднялась. Оделась в мех и дубленую кожу и вышла в промозглое утро, закинув ружье за спину. Ветер овевал ее со всех сторон, казалось, одержимый одной лишь целью — сбить с пути. Возможно, ему это удавалось. Проворными пальцами выплетал из ее прически под капюшоном пряди и забавлялся с ними, после бросая ей же в глаза. В долине легко было почувствовать себя потерянным. Она долго бродила по холмам, то вскидывая ружье, когда в движении веток на кустах мерещились рога, то опуская, когда становилось ясно, что ветки — всего лишь ветки. Лес стоял впереди недвижимой стеной лабиринта, иногда она подступалась к его тени, но всегда отступала в смятении при взгляде на туман и синеву, кроющуюся в хитросплетении теней и ветвей. Когда света стало меньше, а очертания долины начали размываться, словно акварель капнутая водой, Девана повернула к дому. Но на полпути до слуха донесся отчетливый хруст — так сминается сухая ветка под копытом. Она развернулась, вскинула ружье и опалила щеку выстрелом, выбивая искры на ветер. Но не раздалось ни рева, ни звука падения. В призрачных тенях вечера, едва различимые, за соседним холмом виднелись рога. Они качнулись из стороны в сторону, точно в раздумье, в замысле, но остались стоять недвижимо. Пораженная этим зрелищем, Девана развернулась и поспешила туда, где светло и тепло. Туда где безопасно. Она укрылась в доме. Ее встретил разожженный огонь и начатый без нее ужин. Над тарелкой еще поднимался пар, но мужа рядом не было. Она схватилась за еду, за жаркое, хлеб и вино — и ела, пока не насытилась, не замечая, как стремительно темнело, как комнаты заполняются яркими, жаркими отсветами пламени, а за стеклом фронтальной стены разливается тьма. Мужа все не было. Быть может, он отправился на ее поиски? Девана свернулась клубком на лосиной шкуре и уснула. Он вернулся поздней ночью, будто хмельной, еле волоча ноги. Сбросил тяжелые ботинки и прошел мимо, прямо к кровати. После него на каменном полу остался след, в свете каминного пламени вспыхнувший багряным. «Одиночество — вот что рано или поздно настигнет всех нас»… Девана встретила новый рассвет, канувший в безвестность, на пороге и с ружьем. Даже если проводники ушли, даже если он не желает больше делать то, что заставляло его чувствовать себя живым, она от привычного уклада не откажется. Ее скитания продолжались. Животное пряталось. Мерещилось. Свет и тень, облака и само солнце переменялись, пряча истину. Иногда оборачиваясь она боялась не увидеть очертания скальной породы вдали, той, где был скрыт вход в убежище. Не увидеть горящий теплым светом прямоугольник стеклянной стены, а лишь ржавые холмы, посиневшие от сумерек, да пригибаемый ветром вереск. Но он был — этот прямоугольник, далекий, но все еще полный обещания и надежды. Девана знала, животное прячется в лесу, наблюдает за ней и не выходит. Тогда она подобралась ближе к кромке леса, залегла в овражек поблизости и стала ждать, беззвучно взведя курок. Достаточно будет и одного знака, одного звука, видения… Но звук донесся из-за спины. Далекий, похожий на тоненький хлопок. Девана его узнала и тут же вскочила, напряженно всматриваясь вдаль. Прямоугольник света погас, его вовсе не было видно, в то время как лес подкрался совсем близко со всеми своими тенями и шорохами. Она развернулась и пальнула в его тьму наугад, лишь бы оборвать вкрадчивое бормотание громким взрывом пороховых газов. Под сенью ветвей что-то огромное покачнулось и с треском одни ветви пришли в движение, ломая другие. Это были рога. В этот раз Девана бежала до самого дома. Перепуганная. Трусиха. В убежище не было никого. Из строя вышла система питания, и свет больше не загорался, стоило лишь попросить. Горел один лишь камин, ярко и жарко. Она долго сидела около огня с вином, отогреваясь и время от времени оборачиваясь на стеклянную стену, ей все представлялось, что лес теперь у самого дома, в темноте было не разобрать. Неизвестность пугала. А потому, когда из постели донесся глухой стон, Девана вскочила и разлила вино. Оно тут же растеклось багровой лужей, в которой плясали отблески пламени. В кровати кто-то лежал и поначалу, в неясном свете, укрытый лосиной шкурой, он показался ей зверем. Но она подошла ближе. Увидела и узнала его. Это лицо было ей знакомо. Он жил здесь. Но не с ней. Он стонал от боли. Его глаза время от времени приоткрывались и блестели черным. Под сбившейся шкурой и одеялами у него на груди и животе бурела кровь. Или вино. Он сделал над собой усилие, жилистыми руками вцепился в лосиную шкуру и натянул обратно до самого горла. Затем вздохнул, успокоенный, и затих. Словно подсмотренный фрагмент чужой жизни — его вид в постели, неподвижный, но ускользающий, стал частью окружающей обстановки: гранитных сводов, камина, пламени, стеклянной стены и завывающего ветра снаружи. Пламя догорело, и холод прокрался в убежище, куда раньше ему хода не было. Сама же Девана не сумела стать частью окружающей обстановки, как бы ни старалась замереть и затихнуть. Сравняться по неподвижности и температуре с тем, что так стремительно покидала жизнь. Она почувствовала, как онемели пальцы, но отгоняла мысль о том, как может быть еще тепло внутри чужое тело. Их дом, их убежище должно было стать чем-то вечным, древним. Вросшим во время, как та же скала. Но наверное ни одному жилищу это не под силу. Только тем местам, что служат времени. А вернее безвременью. Снаружи, за стеклянной стеной, посерело — так приближался рассвет. Наметились холмы; лес был по-прежнему далек и неясен. Вечен. Все их трапезы и выстрелы, их трофеи и песни — все это было. Звенело и рассеялось, как эхо. Девана подняла ружье с пола и выстрелила в последний раз — в стеклянную переборку. Стекло в одно мгновение покрылось рябью мелких трещин и с частым звоном осыпалось на пол. Внутрь ворвался ветер и раскидал тлеющие угли, навсегда разоряя камин. Девана бросила ружье и, ступая по стеклянному крошеву, медленно направилась вперед, к лесу. Там, вдалеке, у самой его черты ей вновь показалась деревянная хижина, грубо сколоченная, покрытая мхом, но теперь стало ясно, что войти в нее можно лишь нагой. Несмотря на пронизывающий ветер, она, шаг за шагом, избавлялась от одежды, взобравшись на последний холм такой, какой была задумана природой. Девана поглядела под ноги, дивясь их странному человеческому виду. Так давно не ступала она босой, что нашла вид голых ступней на сырой земле противоестественным. Так словно одним лишь животным дано ходить без обуви — не людям. Ее дух парил над телом, а чувства доносились издалека, поэтому ни страх, ни холод уже не имели не то что власти, а даже смысла. Настал тот миг, когда покосившаяся изба открылась взору во всей своей неприглядной красе. Ее дух толкнул дверь вперед рук. Та открылась внутрь — точно завалилась наискосок. Пахнуло жаром. Это была баня, но внутри не было ничего: только земляной пол, голые стены, пучки сухих трав, свисающих с низкого потолка, да самодельная печь из нагроможденных друг на друга камней в центре. Огонь под ними уже затух, напитав жаром, и теперь камни отдавали его обратно. Девана нырнула в теплое чрево бани, запахнув следом дверь. Ее тут же обдало сухим жаром, кожа покрылась испариной. Девана вдохнула можжевеловый запах — глубоко, полно. Раз, другой, пока он не заполнил ее целиком. А потом медленно, в темноте, обошла печь по кругу несколько раз, пока пот не начал сочиться каплями и стекать по ложбинкам. В какой-то миг она провела рукой по лицу и махнула на печь, капли коротко зашипели, испаряясь. И тогда отворилась другая дверь. Дверь в лес. Голая и мокрая, с удовольствием отдавая студеному воздуху жар тела, Девана ступила под сень древних елей... Там, за поворотом тропинки, на поляне сидели, собравшись в круг, проводники. Они не оглянулись на нее, они и так ждали. А посреди поляны возвышался кривой, обрубленный, раскинувший ветви как руки сухостой. Все лица были обращены к нему, и Девана тоже не могла отвести взгляда. Она медленно приблизилась, а кольцо проводников разомкнулось, пропуская ее внутрь, и также безмолвно сомкнулось за спиной. Сухостой был гладким, кора давно слезла с него, обнажив серое задубевшее тело ствола. Девана протянула руку, чтобы ощутить… Но от одного ее движения ствол с глухим стоном накренился и упал, опершись на боковую ветвь. Проводники сохраняли торжественную тишину, но сам лес встрепенулся шорохами и перешептываниями ветвей и ветра. Ствол лежал перед ней, топорща кривые ветви, и Девана поняла, что сделает, за миг до того, как легла на него, подтянувшись и обхватив руками и ногами там, где гладко. Прижимаясь всем телом. Ее покой нашел ее в казалось бы самой неподходящей точке места и времени, когда она, нагая, на холодном ветру обнимала мертвое дерево. Дерево под ней обрело движение и волю. Руки-ветви оплели собой, словно обняли, вывороченные корни стали ногами, а один из сучков — фаллосом. Своей ли волей он проник в нее или она сама того захотела — Девана не знала, но двигалась вверх и вниз, тяжко исполняя задуманное, отдавая последние силы, взамен получая невыносимое знание. Ведь она уже подняла взгляд и теперь видела, что у человеческого тела под ней нечеловеческая голова. Лосиная. С раскинувшимися полновесными рогами и темными бездонными глазами. Сбиваясь с дыхания, но больше не зажатая в тиски жилистыми руками, а сидящая и двигающаяся свободно, Девана задала единственный вопрос: — Разве ты не должен обратиться им полностью? Лосиная голова не открывала рта, лишь наблюдала за ней. Ответ раздался тысячей лесных шорохов: — Разве ты не знала, что им я никогда не был?