Седьмая добродетель

Войдя в эти стены, помни: ты был рожден, чтобы Император, величайший из нас, наш отец и защитник, гордился тобой. Ибо мы все Его дети, и нет большего оскорбления для Его очей, чем извратить Его наследие и пренебречь Его даром. Помни об этом, и знай: твоя душа будет служить Ему, ныне, присно и во веки веков. Первейшее правило и надпись над воротами Факультета 121 Схоластики Псайкана

Холод и мрамор. Золото и сотни огней под потолком, что бесконечно уходит вверх. Люстра из четырех тысяч трехсот двадцати восьми частей. Ее держит в руках, подобно звезде, статуя самого Императора в образе крылатого ангела с копьем и вечным огнем вместо волос, бросающая вызов самой силе притяжения. Символ того, что в этих стенах реальность — лишь отражение мысли. Мрамор безупречен, обновлен до последней плиты... Кроме одной. Настоятель напрягся так, что это ощущалось физически: ни одна процедура омоложения не могла скрыть морщин, что проявляются от воспоминаний, хранимых до самой смерти. Но пришел в себя он очень быстро, едва увидел, как рука его гостьи отпускает расколотый камень. - Ну что ж... Постараюсь решить ваш вопрос. Как вы изволите понимать, окончательной гарантии мы вам дать все же не в силах. Внутри него, глубоко под одеждами, расшитыми символами, боролись смешанные чувства. Впервые за столько лет он видит, как нечто знакомое, нечто не угрожающее, возвратилось взглянуть на своего творца... Но помнит, что он пережил. - Вы не давали ее и в тот раз. Сколько времени вам понадобится? Не нужно было иметь и малой доли способностей, чтобы чувствовать: с каждым сказанным словом настоятель Иф расслабленно благодарит все сущее. Благодарит за то, что произнесенное и обращенное к нему содержит лишь такую малость. Лишь просьбу. Не приказ и не угрозу. Просьбу. - Как вы изволите понимать, за столь краткий срок, что вы озвучили, подготовить в великом искусстве настоящего, боеспособного служителя Инквизиции невероятно трудно. Но ради вас... Я уверен, мы сделаем все возможное, и снимем некоторые ограничения на продвинутые дисциплины. Многое, как вы, несомненно, понимаете, зависит от того, каковы дарования и упорство... Говорил он, на ходу обдумывая, что же ему сообщить. И понял без слов, когда его наконец перебили. - Она очень талантливая. Но ленивая. Никогда в жизни настоятель еще не был рад теплоте в чужом голосе. Признак безопасности. Поняв на уровне, что доступен только ему и подобным ему, он впервые позволил себе сказать то, что думает. - Да простится мне это, но отмечу: фамильное сходство налицо. Шутка, что в иных обстоятельствах могла бы стоить ему жизни, не могла не вырваться наружу. Он уже знал, каков будет ответ — и жалел, что ради соблюдения правил ему приходится выслушивать собеседницу вслух, а не читать мысли. Бессмысленность, понятная обоим, но правила ковались веками, и не теперь их нарушать. - В первый и последний раз, настоятель, я притворюсь, что я этого не слышала. Увы, вы немного ошиблись, но это несущественно. Прежде, чем он успел нарушить сложившееся молчание, настоятель услышал то, что и представить не мог. Долгие годы. Множество их. - Спасибо вам. - Право же... Благодарность будет принята после. - Не только за это. Жалею, что не смогла сказать раньше: я сознаю, что вы для меня сделали. Теперь сознаю. И думаю, лучше поздно, чем никогда. Глаза у того были давно иссохшими, много десятилетий назад, но в данный момент едва не прослезились. - Тогда я принимаю ее сейчас. У меня же к вам есть просьба менее трудоемкая, но весьма значимая. Позвольте выразить? Зная, что просить он может о чем угодно, настоятель Иф вновь вернулся к официальному тону, лишь самую малость сдобренному заискиванием. - Вы не откажетесь... Произнести несколько слов? Я смею полагать, ваш пример может вдохновить курсантов. Если не возражаете. Его взгляд переместился в том же направлении, что и у бывшей ученицы. Вниз, в зал, где уже не один взор их заметил, но всякое проявление интереса тщательно скрывалось. - Не возражаю. За двадцать восемь лет до этого

О одаренный, воистину сама судьба благоволит тебе. Пройдет много лет, прежде чем ты поймешь подлинную значимость того, что ты вошел сюда. Делая этот шаг, клянись вечно чтить этот момент, или же не входи вовсе. Надпись над дверьми четвертого зала Факультета 121 Схоластики Псайкана

- Угощайтесь. Рассудок прекрасно осознавал, что бояться лежащих в вазочке сладостей было поздно. Хотели бы отравить — отравили бы. Хотели бы усыпить — усыпили бы. Быстро и без всякого обмана... Потому что здесь главное — поставленный на поток процесс. Не стали бы тратить время. - Не бойтесь. Худшее уже позади. Но пальцы не желали признавать новую реальность вокруг. Дрожь в руках говорила, что подсознание все еще там, далеко наверху. Над священной землей Терры. Землей, ступив на которую, стало ясно: входящий оставит надежду. - Итак, взглянем на вас. После многих месяцев беспрерывного освещения наступила темнота — и свет за несколько дней стал настолько непривычным и болезненным, что вокруг ничего не видно. Сначала глаза были полуслепы из-за той мерзости, которой обсыпали для дезинфекции. Потом — от впивающегося в каждый изгиб черепа шлема, через который было видно только неприкрытые, расцарапанные спины идущих впереди. Затем от постоянного прерывистого мрака, по сравнению с которым не знающие света звезд улицы города-улья — блистающий огнями собор. И, наконец, от разрядов тока. Не за провинность или непослушание, а просто бьющих точно отмеренное число раз, с выверенной по стандартам и инструкциям силой. Уже потом пришло осознание того, что это была лишь проверка. На то, как отреагирует тело. И душа. - Вы должны извинить мне мое любопытство, барышня, но, как бы сказать... Вы немного старше, чем большинство наших новых гостей. И потому, знать о вас необходимо больше. Теперь ничего не разглядеть от отсутствия всего этого. Размытый образ, похожий на плохо нарисованного святого с фресок, не обратил внимания на судороги руки и шум рассыпаемых конфет. Он увлеченно листал. - Не беспокойтесь. Берите, сколько нужно. Это очень быстро придает сил. Вот увидите, всего несколько штук — и вам моментально полегчает. Так вот... Что же вы мне о себе расскажете, Вифания? Впервые на Терре кто-то обратился по имени. У остальных не было имен. С момента схода с черного корабля люди воспринимали друг друга как неживые объекты. Камни, которые ходят и не могут говорить, зная только язык плетей. А теперь камень с лицом фрески обращался по имени. - В бумагах... Все есть. Просто сил отвечать уже не было. Как и вспоминать что-либо. - Но меня интересует то, чего там нет. В горле так сухо, что даже не срабатывает рефлекс издать сдавленный смех. Что там могло остаться неизвестного и неизложенного... Год на черном корабле. Из всех развлечений – только допросы. Сначала разнообразные, затем – повторы уже высказанного. Уже к третьему месяцу стало ясно, что это очередной этап, на котором ищутся причины не дать дожить до пункта назначения. Подозрения на ложь – смерть. Подозрения на недостаточно чистую кровь – смерть. Подозрения на заболевания серьезнее обычной лихорадки – смерть. Никто не говорил. Просто подсчет числа незапертых дверей в коридорах. «Наблюдательность. Самообладание. Приспособляемость. Этого в отчете не было.» Ни звука. Только ввинченные в виски слова. Осознание пришло не сразу. - Вы тоже? Ответа тело ждет, как прикосновения ножа, которое все не наступает. Готовится, как к удару взрывной волны. От напряжения боль почти незаметна, когда чужая воля снова диктует прямо в череп слова, идеи и концепции. Организованные, а не спонтанные отголоски. «Нет. Это вы – тоже. Впервые в жизни вы среди подобных себе.» Они не боятся. Они не испугались, надеясь на ту дрянь, что заглушает малейшие шорохи с Той Стороны, и которая уже стала привычной. Они прочитали все, от первой страницы до последней, где в красках описано, почему это может стоить жизни, и все равно не боятся. Не потому, что они сильнее. «Вы дома».

Император прощает. Защищает. Искупает. Направляет. Любит. Он всевидящ и всеведущ. Он вечно с каждым из нас, потому как Он сотворил нас. Человека Он сотворил по образу. Нас Он взрастил по подобию. Молитва 414 Факультета 121 Схоластики Псайкана

- А разве я не должна... Не знаю... Сдвинуть монету? Миллион вопросов, и первым вырвался именно этот. Еще не успев договорить, поняла его бессмысленность. Едва удается успевать за размашистой походкой фигуристого ангела, показывающего путь сквозь мраморный лабиринт и золотой свет. Сухожилия как разрезанные и сцепленные скобами. Та замедляется, чтобы взять за руку. - Я так верю. По-моему, это можно сделать лет с двух. Почти все для этого толкают пальцем. Она ведь прекрасно поняла, о чем ее спрашивают. Но старается отвлечь от всего пережитого. Оставляет только последние слова настоятеля, прежде чем тот почти торжественно вручил, как он почти что выразился, названой сестре. Мысленно выбросил кандалы. У нее неестественно голубой цвет глаз. Такого не бывает у людей. Неественно золотые волосы. Таких не бывает у живших в подулье. Она во всех смыслах из другого мира. - Ты... - Это у меня неественные глаза? Она тоже. И все слышала. Первый позыв – сказать, что ничего такого не имела в виду... Но и это вслух произносить уже не надо. А еще она огромного роста. Таких рослых женщин не бывает, кроме как в сказках. Ей льстит. Она представляет себя с парой крыльев на пару мгновений. Даже запах, каким должен быть от ангела. Она без слов говорит, что ее зовут Лилия. Она не боится. - Конечно, не боюсь. Так что можешь перестать ждать пыток. И все коридоры пусты. Только двое. Обычно в долину смерти и тени ведет черная старуха. Здесь – золотоволосая девушка ведет туда, где приказано сбросить жизнь предыдущую, и дать выковать себе новую. Это не то, что рисовало воображение в недрах камер с принудительным постоянным светом и со жгучими символами на стенах. Лилию веселит такой контраст. - Ну да, а еще нас всех тут насилуют, держат в клетках и к каждой приставляют персонального охранника с пультом от взрывающегося ошейника. Это так, навскидку, три самых частых ассоциации. Боюсь, мы тебя разочаруем. Она, наверное, приведет и исчезнет. И вместе с ней все это. - Нет. Хочешь ты того или нет, ты будешь видеть меня каждый день. И крепче вцепляется пальцами в запястье. Друг из ниоткуда. Выданный заранее, чтобы не сметь не оправдать доверие. Дружба кончится, если не стараться. Раньше кончалась всегда. Раньше кончалась быстро. - Главное, запомни сразу. Мы гости. Мы следуем правилам. Да, мы живем на привязи, и очень короткой. Но живем. Приказано – живем. Никакой ошибки в формулировке. В любом другом месте сказали бы «позволено – живем». Но не здесь. - Ни слова поперек никому, кроме меня и тех, кому я позволю. Никакого сарказма... хотя бы первый год. Слишком много за этими стенами тех, кто жаждет нашего отчисления по поводу и без, а уж женщин многие вообще ни во что не ставят. Рука вырывается из ее хватки. Это больше, чем вскользь упомянутая деталь. После бесконечного голода для рассудка, ни единое слово не проходит мимо. Интуиция не прекращала говорить, что страх рано дал слабину. Лилия даже остановилась. Надо двигаться вперед. Она – лучшее, что может ждать здесь. Когда закостеневшая рука снова оказывается у нее в ладони, озноб бьет с новой силой... Но быстро прекращается. Впервые в новой жизни кто-то улыбается. - Пойдем. Буду тебя знакомить с сестрами по разуму. Они бывают жестковаты первое время... Просто не запирайся. Все будет хорошо. - Так, родные, пополнение принимаем. Здесь тоже что-то не так. Так не бывает. Настолько, что утаить невозможно. - А... остальные? За полсекунды, пока взгляды перемещаются, успевает пролететь мысль. Это ненормально. Встречают всего трое. Но места слишком много. В улье такая ячейка вмещала бы двадцать человек, без малейшего намека на уединение. И кожей ощущается обреченный вздох мирно лежащей на койке девушки, даже оторвавшейся от книги. - Ни пожеланий здоровья, ни мира. Тебе четверых в одном помещении с тобой мало? Спрыгивает с верхнего яруса уверенно. И мускулы. Никакого сравнения с самой собой... - Что молчишь, разноглазая? Сколько надо людей, чтоб ты хотя бы представилась? Огонь в волосах, в глазах и в теле. И наверняка в душе. Когда приближается, инстинктивный шаг назад. Та улыбается, видит страх... И сразу добреет. Даже протягивает руку. - Ладно, молчи дальше. Эмилия, к вашим услугам. Ли, как это чудо бледное звать? Рука на плече... И тут же спокойствие. Ангел-хранитель рядом. - Это Вифания. С ней поаккуратней. Первый год. Эмилия даже оглядела с ног до головы. Фыркнула. Сделала притворный, пошлый поклон, как плохо скопированный с фильма о хороших манерах. - Я тоже, но я хотя бы здороваюсь. Ну что, будем привыкать вместе. Жестикуляция отточенная. Щелкает пальцами до звона. Мгновенно с нижней угловой койки выбирается девочка. Лет одиннадцать. С ней Вифания нашла сил заговорить. - Дня доброго. Неестественно она держится за поручень. Весь вес на руки. Ноги босые, хотя пол каменный. В огромных глазах на смуглом личике – такой взгляд, будто она не понимает, на человека смотрит или нет. И в курчавых волосах – какая-то дрянь, вплетенная прямо в одну из спутанных прядей. - Вот с ней как раз могла бы не говорить. Она тебе все равно не ответит. Малая, это новый друг. Кроха не улыбается – она скалится, демонстрируя неровные блестящие зубы. - Она что, с дикого мира? Глупый вопрос... По ней видно. Нетронутый человек, росший под палящим солнцем. Ноги, не приученные к обуви. Можно было догадаться. - Да. Зови ее Региной. Вообще она Ры, но это несолидно было. Даже любопытно. Стало интересно, кто кого рассматривает с большим интересом. Хоть это и было все еще больно, но Вифания даже опустилась на одно колено – побыть с новой сестрой на той же высоте. Глаза в глаза. В ответ на протянутую руку та неожиданно взяла и ткнула пальцем в нос. Не сильно. Просто неожиданно. - Это у нее приветствие? - Это она проверяет, живая ты или не очень. Выглядишь паршиво. С улья? Ничего. Отъешься. Наверное, стоило бы что-то сказать, но не удалось. Развитию мысли Эмилии помешала последняя девушка, явно терпеливо ждавшая. - Эми, оскорблять вновь прибывших необходимости не имеем. Захлопывая книгу, привстала. Медленно. Никаких резких движений. Никакой жестикуляции. Ровные губы без тени улыбки. Ноль интонаций. Никакой дикости и естественности. Ни лучезарной Лилии, ни пыщущей Эмилии, ни первозданной крохи. Круглое лицо, осанка, выстриженные волосы. - Да я не в обиде. Трупная мука еще никого не красила. Видно, как та поморщилась. Мысленно почти попросила не произносить при ней этого... Скажем, никогда. - Синтия Селена Анна. Для тебя – Леди Синтия. Полное все равно не запомнишь, посему занимай место и приводи себя в порядок. Форма на одеяле. Выход через стандартный час. Голос, вызывающий подкожное повиновение. Догадки очевидны. Но все при себе. Так лучше будет. И почти материнское подведение итогов Лилией. - Добро пожаловать. Группа 121-1377, набор объявляю законченным. - Что смотришь? Разрешения ждешь? А ведь на самом деле так и было. Год его приходилось просить, чтобы не умереть от голода. Даже приборы. Они и дома были далеко не в каждой семье... С противным звоном затупленная вилка выпала из отвыкших пальцев. - Это нормально? Заметно, как Синтия даже оторвалась от тарелки. У нее пальцы держали оба прибора так, как будто были ее частью. И только Ры радостно продолжала запихивать в рот все, до чего дотягивалась, пальцами. - Ей можно. С вилкой она до вечера будет сидеть. Регина старательно проигнорировала все внимание в свою сторону. Затем усиленно впилась в особо крупный ломоть, даже не пытаясь его разделать. Эмилия и глазом не повела, сосредоточенно перекладывая себе из общего блюда. - Это не самое страшное. Главное, я ее отучила брать чужое и рваться в нужник, когда на столе еда стоит. Для нее это уже достижение. Рукой и правда оказалось проще. Жара огрубевшей кожей все равно почти не чувствуется. - Я не про это. Это же грокс. Целый кусок. - А тебе надо, чтоб разделанным подавали? - Да нет, просто... Часто тут такое дают? По вкусу явно настоящий. Без праздничных специй, но с солью. Когда-то можно было хвастаться, что на твой стол его подают чаще раза в год. - Три раза в день. А Лилия за столом не говорит. Ничего. Молча кладет другим. Молча двигает воду. Не глядя. И опять берет за руку. Так же молча протягивает прессованное зерно. Почти до слез. Везде одинаковое. И только потом вдруг доходит, что между собой они не говорили. Ни одного лишнего движения, ни одной ошибки, кому что подать.