Седьмая добродетель

- Теперь главное молчи. Особенно пока не спросят. Голос Эми успокаивает. Здесь она другая. К этому указанию не привыкать... Как и к стойке. И к строю. И к тому, что будет, если осанка или, не приведи Император, выражение лица не будут ровными. Но одно дело строй собранных по подулью девок и мальчишек, сотня за раз... И другое – само осознание того, что девяносто девять рядом стоящих... Если каждый из них способен на то же... - Внимание! Это не полуспившийся, никому ничего не обязанный почти старик из СПО, не пригодный к другой службе, кроме как бить тех, кто моложе и слабее от голода. Это голос как у кованого колокола. Один шаг, одно слово, и вся сотня, не давая отставать от себя, встает нога к ноге. Плакаты о вступлении в Гвардию явно рисовали с нее. Даже не добавляли от себя – ни рельефа скул на лице, ни черных перчаток, ни таких же черных волос. Только вместо формы поглощающая свет мантия и кровавая кайма. - Обращаюсь к вновь прибывшим. Я ваш инструктор по базовой строевой подготовке. Старший адепт Джулианна Фергурина. Сегодня первый и последний день, когда вы можете не знать, что это значит. Брошь на груди: всевидящее око и копье. На своей форме вместо нее – только нашивка. - У меня только одно правило: успеха добиваются все. Я терплю многое, но о нарушениях Добродетелей, особенно Третьей, пожалеете сразу и надолго. За ваше усердие я прощу кое-что, но если я хоть раз заподозрю, что в вас усердия нет... Остальной строй не реагирует. Давление в висках нарастает, а слова госпожи инструктора звучат сто один раз каждое мгновение. - ...Вас есть кому заменить. У штрафного факультета всегда дефицит учеников. Всем понятно? Они должны были ответить, но даже не пошевелились. Им нет необходимости. Сквозь стиснутые зубы – персональный взгляд инструктора. - Совсем необученные. Не слышу и не вижу. Это ненадолго. Ты! «Шаг. Вперед.» Выйти из строя. Одновременно. - Хорошо поняла? - Так точно. - Повтори. Только повторяя, становится понятно, насколько на самом деле страшный смысл в сказанном. - Есть кому заменить. - А почему – знаешь? Риторический вопрос. Ответ Фергурины – уже ко всему строю. - Исполнять свой долг без усердия – единственная форма сопротивления, доступная трусу, недостойному носить эту форму. Она запомнила. Имена на нашивках. Возраст. Лица. И ее теперь тоже будет не забыть. Она сделает все, чтобы каждое ее слово помнили до конца своих дней. И все это – в голове. Неотделимое от своих мыслей. - Боишься. Правильно. Послушание еще никому не вредило. Теперь ты. Сразу одиночество внутри подсознания. Ощущаемое кожей. Весь поток сознания сместился на Эмилию. - Незаменимых нет, госпожа Джулия. - Верно. А теперь отвечу на самый популярный у новичков вопрос. Озвучила вслух. - Прошу прощения? Страх, который передается Вифании сам собой. За обоих. Когда плотная черная Фергурина встает вплотную к рослой огненной Эмилии, та вдруг едва не оседает. - Ты стоишь передо мной две минуты. Ты уже успела подумать, доченька. В лицо. Мне. Сказала. Эми сглатывает. И кое-как, после каждого слова прерываясь, выдает: - Зачем... строевая? Мы же... Ответ – громогласный. Физически и в душе. Отдающийся эхом в ушах и в висках. - Потому что все, чему я тебя научу, написано кровью твоих сестер. Твоих предков. Всех, кто эту форму носил до тебя! Хочешь знать, зачем? Любой другой офицер немедленно в лучшем случае схватил бы за горло или ударил. Не сдерживаясь. По лицу. А госпожа инструктор холодно, но на грани крика, продолжала, вгрызаясь в память. - Когда перед тобой на длине руки стоит нелюдь, или тварь, которую ты и вообразить себе не могла, ты не знаешь, что ты должна делать. У тебя не будет времени сообразить или свериться с книгой. Любая мелочь может решить, сможешь ты потом рассказать об этом, или нет. Бежать на секунду быстрее! Влезть на метр повыше! Приказ понять, не расслышав, правильно и с первого раза! Это все! Вас всех! Каждый день! Спасает! Резко развернулась. Отошла. Прошла вдоль, обращаясь к каждому, не глядя ни на кого. - Перед тобой ксенос, которого не видел ни один человек, который все твои излюбленные приемы поглотит, не пошевелившись – что ты делать будешь? Переговоры вести? Взывать к разуму? Умолять станешь? Надеяться? Нет! Ты до последнего бороться будешь, и простой выстрел из твоего оружия – самого обычного, какое выдали перед боем – это лишний козырь, которого никто не ожидал! Строй вздрагивает, когда инструктор, сбавив тон, отходит на шаг и достает оружие из кобуры. - Но если кто хочет отказаться, есть и другой путь. Ускоренный. Желающие есть? Нет? Я так и думала. Простой жест рукой, понятный еще до приказа: - А теперь двинулись! Для начала восполним общую физическую. Темп не сбавлять. - Ты руки так держать где училась?! Явно не у меня! - Виновата. Исправляю, госпожа Джулия. Пока без нагайки. На первый раз отлично доходит и так. Им главное не смысл... Главное – интонация. Прочее поймут и без слов. Пальцы по привычке прошлись по пустому пространству. Там, где когда-то под руку подставляли головы два зверя с длинной вороненой шерстью и пушистыми ушками. Звери, вместе с хозяйкой пережившие нашествие демонопоклонников. Люди выдали врагу все, что знали – коды к дверям, тайники, убежища. Самые стойкие держались до момента, пока цепные топоры не вгрызались в конечности. Маленькую Фергурину же спасло молчание котят: они не издали ни звука, даже когда исполинский цепной пес Врага подошел вплотную, но не стал тратить время на обыск пустой комнаты. А возможно, просто решил, что череп прячущейся девочки едва ли ценнее, чем черепа детенышей-домашних любимцев. Питомцы не прожили так долго, чтобы увидеть свою хозяйку повзрослевшей. Но их образ все равно всегда был с ней... Глядя на неуклюжие движения воспитанниц, Джулия понимала, кого они ей напоминают. Полуслепые, полуглухие, со смесью страха и любопытства обнюхивающие новый дом, друг друга, новую жизнь. Под присмотром кошки-матери, лениво обводящей взглядом беспомощно пищащих детенышей, только чтобы время от времени схватить за шкирку и не дать упасть. Котята, которых топили, жгли, душили – только горстка из рожденных каждым поколением доживает до единственного места, где им приказано жить. И там бездомные детеныши встречают кошку. Там, пока их защищают, они растут. Им бросают мышат – пока что даже не живых, а вязаные игрушки. Их кормят. И их учат охотиться. Спустя несколько лет котята вырастают, и по всему Империуму крысы с ужасом понимают, что вместо беззлобных и безмозглых пушистых дрожащих комочков они смотрят на кошек-крысобоев. С глазами как угли, когтями как стальные крючья и челюстями как капкан. От которых ни одна крыса, кому бы ни поклонялась, не сбежит и не спрячется. Крысобои неслышно выпотрошат их всех, за сам факт их существования, и брезгливо закопают останки. Даже цепные псы Той Стороны, привыкшие рвать кошек пополам, содрогнутся, увидев зверей, выращенных Фергуриной. Инстинктивно сбегут в ужасе, ощущая только как когти впиваются им в спину, а зубы смыкаются на шее. Их черные души в Варпе будет преследовать рык и шипение настоящего, не помойного, хищника, ручного зверя самого Императора. Котята почти как люди... Нет. Они лучше людей. - В лаз-пистолете сто четыре детали. Знать будете наперечет. Будете собирать с завязанными глазами и без рук, и это не в переносном смысле. Третье замечание за раз. Подкрепленное довольно сильным ударом по ногам. - Пальцы крепче! Не настроишь линзу – в лучшем случае фокусировка пойдет вкось, и дальность будет никакая. В худшем – потом прочтешь, на пустой желудок, что бывает. Одна тренировка сменяет другую. Перерывы? Нет, не слышали... Смена занятия и есть перерыв. Это все, что удается пропустить через себя в мыслях, потому что думать некогда. Подсознание и автоматизм не включаются. Только сосредоточенность. И еще осознание того, что это все будет нужно. Не столько свое, сколько выступающее фоном. Висящее в общем котле мыслей где-то за гранью отремонтированного стрельбища и неубиваемых ламп. Хранят эти мысли то ли люди, то ли стены. - Стрелять умеют все. Некоторые из вас, бездарей, даже попадают иногда. А у меня вы будете учиться убивать с первого же выстрела. А ну дали прицельный залп, лентяи! Первый выстрел – за инструктором. Образец, на который нужно равняться. Еле заметный нагар точно посередине вытравленной мишени. Сбивает с прицела все. Дыхание, болезненное после напряжения. Трясущиеся руки. Те, кто уже наспех попробовали, увидели, чем это чревато. У пары стоящих чуть дальше оружие не выстрелило – их вскрики от боли лучше не слушать. Ориентироваться только на перекрестие и совмещение. Лучше чуть подольше. Без отдачи, знакомый резковатый запах от батареи, тихий треск одиночного луча. Рука помнит... Даже удивительно. Не идеально, но на фоне других... - Надо же. Новенькая хоть что-то делает хорошо. - Тренировали на глазомер. Художка, пока не забрали. Наверное, легкий выдох Фергурины означает минимальное одобрение... Пока за самовольный ответ не прилетает по затылку. - Значит, по стрельбе будешь тренироваться вдвое больше. Эмилия смотрит укоризненно – почти что спрашивает, разве не предупреждали молчать и держать мнение при себе? - Есть вдвое больше. Но странное чувство удовлетворения. В руках что-то знакомое. Можно повторить. Нужно повторить. Хорошее чувство... Правильное. Всегда пригодится. Они даже не дают команды к отбою. Незачем. Все время, отведенное на сон – свободное. И жутко, дико непривычно засыпать без приказа. Оглушительно тихо и запредельно, приторно глухо. Едва ли не впервые в жизни сон выделяется на фоне полного отсутствия звука. Ни стука машин, ни воды по трубам, ни храпа трех десятков соседей по комнате. И продавливающаяся койка, не дающая ощущения жесткой опоры. Над каждой костью и каждым мускулом издевались долго и со вкусом – от тренировок до поощрительной уборки зала вне очереди. Каждый был натянут до предела, чтобы потом восстановился крепче... А сил на то, чтобы прислушиваться к боли, уже нет. Все тело почти парализовано, не в силах даже перевернуться или сдвинуть руку. А на фоне этого сознание еще не гаснет. Оно наконец освободилось от зуда фоновых мыслей всех остальных, и не знает, куда деваться теперь. Здесь все, абсолютно все – издевка над всей жизнью. Всего и помногу. Что бы ни происходило, лишь бы не прекращалось – очевидно, цель именно такая. Все, что было раньше – уже не с собой. Уже не ясно, что было сном, что вымыслом, что на самом деле. Было ли вообще что-либо? Всеблагой Император не слышал молитв и слов благодарности сотни дней. Теперь самое время. Он так близко, что обязан услышать. И болезненно четко вдруг доходит, что в самом буквальном, самом физическом смысле. Что над головой, далеко, но в масштабах Вселенной непростительно близко, поверхность Святой Терры. Та, на которую многие не мечтали и ступить, не то что остаться. Честь, которую нужно вернуть. Он не простит, если не принять такого дара. «Спасибо. Не посмею... не оправдать надежд Твоих.» - В соответствии с уставом, написанным по приказу Самого Императора, да святится Слово Его, вы все будете обучены во всех семи дисциплинах. В зависимости от ваших успехов вы будете назначены на позиции на службу Империуму. Особо отличившимся даже будет позволено выбрать, где именно они хотят служить. Семь дисциплин. Семь добродетелей. Символ всевидящего ока с семью печатями над каждым входом вечен и нерушим. Каждая – часть себя, не менее важная, чем душа, разум и сердце. Так записано. Так будет. - Группы с 1350 по 1399... Сегодня пойдете на первую. Прочту о вас что-то, помимо безусловных оценок дисциплины как отличной – все будете драить коридоры голыми руками! Не впервой все это слышать. Кто боится таких слов – тот никогда не был в стучащем сердце улья. Там, где за меньшее, чем косой взгляд, можно было пойти на смазку для механизмов. По Эмили видно, что она не была. Она злится. Более того, злится так, что это видно. Не сдерживает эмоций, не относится ко всему этому как к неизбежному благу. - Эми, лучше убери этот оскал с лица. Быстрее, пока Фергурина не почувствовала. Или она уже чувствует? Просто не тратит ценное время на одного и того же курсанта слишком часто? - Ты-то что такая спокойная? Тебе предыдущих трех наказаний мало было? Или ты из этих, которые от боли прутся? Не вопрос – так, завуалированное предложение отстать. Явно не знает простого, о чем в этих стенах редко говорят вслух, а то и вовсе делают вид, что не ведают. - У тебя неправильный подход. Это не желание кого-то мучать у них. Это армейская тактика. Чтобы мы не вздумали забывать ни одного мгновения. «Чтобы даже у последней тыловой крысы, которая никогда в жизни не увидит боя, каждое слово и каждый день обучения остались в памяти до самого момента, когда придет черед предстать перед Императором». Точная, въевшаяся в рассудок формулировка, еще тех времен, когда на общих образовательных заставляли слушать правила поведения в военное время. Взваливая на себя вещи к броску через весь Факультет, Эми неодобрительно, скептически фыркнула. Помолчала немного. Потом, все так же не говоря ни слова, двинулась вперед. Вифания не могла не задать ей вопрос, практически написанный на лице. Никто не подсказывал, просто не укладывалось в голове, что кто-то может не свыкнуться с новой реальностью, если даже она смогла. - Слушай... Что тебя так гложет? Ну правда? Что ты с собой принесла такого... сюда? Ответ был сухим. Вроде как едва шутливым, но жгучим. - Ты не в курсе, я поясню. У нас тут правило: о прошлой жизни вопросов не задавать. Кто захочет – расскажет. Ну кроме шишек. Не сразу доходит, что имелись в виду аристократы, те, кого иногда называли «голубых кровей»... - А с ними что? - Они сами тебе все расскажут в первые пятнадцать секунд, причем хочешь ты того или нет. Вряд ли случайно в этот момент Эмили покосилась на Синтию. Без какой-либо злобы или раздражения... Просто горестно взглянула и прибавила шаг. И напоследок тихо произнесла: - Просто совет тебе дам. Не лезь. Не суди, не судима будешь.