Седьмая добродетель

Любой курсант, с оружием или с использованием боевых техник напавший на инструктора, персонал Факультета, другого курсанта или гостя Схоластики Псайкана, имея целью убийство или причинение увечий сверх самозащиты, карается немедленным переводом на нулевой штрафной факультет без права восстановления. Правило 149 Схоластики Псайкана

- Я могу ответить. Но вы уверены, что готовы это услышать? Настоятель знал, что ответ будет положительным, и что он будет неверным. Никто и никогда не готов знать, хочет услышать что угодно, кроме правды. - Да. Что с ней стало? Единственный раз, когда он позволил сесть раньше себя. - Мы не успели выяснить. Ночью она зубами вскрыла перевязки. А когда поняла, что истекать кровью будет долго, вспорола себе горло краем от фиксирующей пластины. Он предупреждал, что услышанное не будет легко принять. Что лучше бы оставались в неведении. Обвел взглядом и продолжил: - Поэтому теперь я хочу знать, что вы замечали за ней. Вспоминайте. Не могло такого быть. Не было причин. Никто ничего не сможет вспомнить, просто потому, что их не могло существовать. Особенно больно смотреть, как зажимает рот, чтобы хоть как-то скрыть эмоции, Эми. Не помогает. Только смрадное бессилие, рваная боль, отрицание, гнев, молитва – сменяя друг друга, не оставляют ни мгновения, чтобы попытаться рассудить. - То, что она унесет в могилу свои помыслы, не значит, что никому из вас ничего не грозит. Помните об этом, и берегите друг друга. И гнетущее, давящее в груди чувство, перебивающее даже скорбь. Она пыталась убить. Намеренно. В ясном сознании, рассчетливо. За что? Но даже произнести это вслух невозможно. О таком невозможно говорить спокойно. Это влечет за собой совсем другие вопросы. Вопросы, которые непременно зададут сами, и отнюдь не вежливо. Что если ей двигала совсем другая цель? Что могло быть ей дороже жизни? Кто подал ей эту мысль? И еще живая иллюстрация того, что Схоластика Псайкана всем дает второй шанс. Но не третий. - Поминальная служба пройдёт завтра. Что бы ни произошло с вашей сестрой, теперь она познала мир Императора. Пусть Он простит ей грехи, что мы не смогли, и смирит гнев, что она не смогла. - А ты чего ждала? Сильнее сосредотачивайся! Наедине, вне образа для толпы, Довак иной. Впервые в нем чувствуется что-то, отдаленно похожее на сострадание, когда он, отобрав выданную трость, заставил сосредоточиться на перевязанной ране. - Боль можно и стерпеть, но никто не разрешал тебе ходить с травмой. Не на моем Факультете. Он даже показал, что это возможно. Содрал собственные повязки с руки и лица, до крови, и сам же заставил раскрывшиеся швы затянуться за минуты. Но одно дело были колото-резаные раны, и совсем другое – опустевшая глазница. Впрочем, самого инструктора это уже не беспокоило. Бог-Машина скажет свое слово, и вскоре Брам забудет о прежнем оке, получив новое. - Сильнее. Медики могут засунуть свое авторитетное мнение поглубже, а мои курсанты после перевязки всегда возвращаются в строй! Он прав, что боль – всего лишь сигнал тела мозгу. Ее заставить замолчать легко. Заставить срастись – сложнее, но самовнушение есть основа силы. Поверить, что под перевязкой разделенная плоть восстанавливается, пусть медленно, но еще крепче, чем была. Хромота еще видна, тело все еще отказывается полностью повиноваться, но все же. - Вот. Когда тебе действительно надо, даже ты можешь! Старая истина. Тяжело, когда учат. Легко, когда заставляет жизнь. - Я сказать хотела... Спасибо, что спасли. Благодарить всегда тяжело. Но надо. Даже зная, что в ответ инструктор только прошипит: - Не смей благодарить за это. Я не хотел терять сразу двух за один раз. Ничего этого бы не было, если бы ты могла постоять за себя! Он знает, что это не так, но только этим может отгородиться от необходимости дальше ухудшать и без того непростое положение. Принцип простоты, чтобы выйти как можно меньшей ценой. - Короче. Недели две ты еще похромаешь, но увижу, что ходишь с тростью – сломаю ее о твой хребет. Одну неделю, так и быть, обойдешься без дуэлей, потом наверстаешь. А теперь встала и пошла! Сама! - Может, съела что-нибудь не то? Одна из самых глупых версий, но объяснения лучше так и не удавалось найти – и Эми это понимала. Пустое место за столом только отбивало всякое желание прикасаться к пище, но дисциплина делала свое дело. - Вряд ли. Мы же все едим из одного блюда. Тогда отравились бы сразу вместе. О том, что был и резерв еды, не входящей в общий рацион, Синтия предпочла умолчать. - Или ей с родины прислали дурь какую-нибудь? Жизнеспособная версия, на диких мирах росло то, что могло вызвать вещи куда хуже амока... Но не в данном случае. - Нет. Она бы ни за что не протащила такую контрабанду, я узнавала. Тем более что все, кто мог бы ей помочь, нас очень сильно недолюбливают. Такие банальные вещи Факультет раскрыл бы очень быстро. Дежурные допросы у охраны были вежливыми, общими, но все это они бы узнали мгновенно. Во время разговора с ними подавители работали, как никогда, но все равно Вифания не была уверена, что не пытались считывать мысли. - Как вообще крыло Предвидения могло это прозевать? Там дежурят предсказатели круглые сутки. - Неточная наука. Человеческий фактор. Не стали, как отличнице учебы, выдавать особых взысканий... Легко могли просмотреть. Но охрана прибыла почти мгновенно. Они следили, были готовы. Из раздумий на эту тему вырвал тихий, чтобы не услышал больше никто, вопрос Лилии: - А если это преднамеренное убийство? В другой момент это бы списали на ее увлечение творчеством, но сейчас было не до шуток. И тон у нее был явно настроенный абсолютно серьезно. А самое страшное, что в свете всего, могло быть и так. - Очень извращенный способ. Убивать человека об охрану, при этом заранее знать, что она сможет в случае чего... - Все может быть. Или, может, ждали что она добьется цели? Мгновение гробовой тишины. И дрожь от одного осознания того, что это вполне могло быть правдой. - Да я-то кому нужна? - Вот и мне интересно. В жизни бывало все. Вполне могло быть, что чужая воля направила. Чья – вот весь вопрос. И как это узнать. - Такое в одиночку не делают. Значит, должны быть те, кто помнят хоть что-то. Заметно, с каким трудом Синтия заговорила. Явно очень не хотела. Но все же. - Читала о том, что человека можно индоктринировать. Дать установку на что-то. Он сам не заметит, даже подозревать не будет, будет верить, что решение принял сам... Соответственно, никто и не засечет. Эми до стиснутых зубов подернулась, но не более. Только попыталась, больше для самоуспокоения, в которое верила все меньше и меньше, отрицать. - Да нет, бред. От подчинения меняется поведение, мы бы сразу увидели. Я с ней была постоянно. - Это от подчинения. А индоктринация – медленный, и очень тихий способ. Подталкивание колеблющегося. Могли внушить что угодно, и никто, кроме нас, не поверит. Смириться тяжело всегда. Доводилось. Но одна мысль все же появилась. То, что нужно было бы сделать, если хочется еще когда-либо спать спокойно. - Ли... Ты ведь с отличием по телепатии, так? Та кивнула, не поворачивая головы. - Когда нас туда пустят? Если кто-то что-то знает, то мы сможем тихо выяснить. Или хотя бы попытаемся. Глупейший план, но другого все равно нет. Поразмыслив, Лилия произнесла: - Если я попрошу, под свою ответственность, то завтра сможете пройти на первое занятие. - С возвращением. Очень редко, возвращаясь поздно, приходится видеть пустующую комнату. Еще реже – явно давно вернувшуюся, но одинокую сестру. Совсем редко – ее же с тем, чего у нее быть не должно. - Ты где это взяла? Подарки от родственников в виде еды или одежды – один вопрос. Не поощряется, но и не запрещено, пропускается после досмотра в установленных пределах. И совсем другое дело – тускло блестящий в пламени свечей клинок ножа. Настоящего. Не тренировочного. И холодный опустевший взгляд Эмилии, водящей этим лезвием по ремню. Абсолютно трезвый. Ненавидящий. Моргающий в такт звуку кромки, правимой о кожу. - Где взяла, тебя волновать сейчас должно в последнюю очередь. Это не просто нож. Это такой же символ силы, помогающий убить то, что гложет изнутри – беспомощность перед происходящим. Руки сами собой впиваются в край двери. Одного наставленного даже отдаленно в свою сторону клинка уже хватило. И непроизвольные уже судороги, особенно болезненные на месте шрама на ноге, когда Эми откладывает ремень в сторону. Просто смотрит на лезвие, поднеся близко к лицу. Слишком близко, чтобы не было страшно – и непонятно, за кого больше. Но бояться нельзя. Это уже выяснили. - Эми... Положи это. Поговори со мной. Только теперь она наконец перевела взор с острия на Вифанию. - Думаешь, это для меня? Или боишься, что для тебя? Отвечать тут было не нужно. То, что не было сил сказать даже себе, даже в мыслях. Что не совпадают так чья-то смерть и... - И то и другое. Извини, я не могу спокойно смотреть на это. И только после этих слов наконец проснулось то, что надо было сказать давно. - Слушай, я правда не знаю, что все это было. Пожалуйста, прости меня, что я... - А ты здесь причем? Она ведь прекрасно знает, причем. Единственная, кто это может знать. Но руки у нее начинают дрожать, держа рукоять так близко к своей же шее. - Нет, это не ты. Когда я ее только встретила, она уже готова была сорваться. Время от времени думала уйти из жизни. Такое не спрячешь. Но сделать не могла. Не поступила бы так со мной. Только осторожно, приблизиться и медленно опустить ее руки. Так, чтобы у нее не было повода дернуться. - Пожалуйста, не держи это так. Эми даже не сопротивлялась. Сама же опустила нож к коленям и задумчиво начала перебирать рукоять пальцами. - Помнишь, ты спрашивала, с чем я сюда прибыла? - Помню. - Так вот не тебе одной еще расплачиваться за жизнь до. Она была права. Меняться местами придется. И еще не раз. В этом смысл. - Расскажешь? Ей не впервой говорить вслух. Просто только теперь она наконец верит тому, кому будет пересказывать. Не смягчая, или по крайней мере не боясь, что за лишнюю подробность могут наступить последствия. - Да все просто. У тебя нет братьев и сестер? По крови, я имею в виду. - Не было. - Я тебе завидую. Не стала подчеркивать, что ульев это в принципе нетипично. В лицо такое не говорят. - Что с твоими стало? - С братьями – не знаю, и знать не хочу. Если они во всем шли по стопам того, кто их матери сделал, то надеюсь, сдохли так же. Намеренно не говорит «отца». Уже понятно, как к нему относится. - Если все так плохо, почему... - Потому что единственное, что моя мать сделала в своей жизни хорошего – родила Мишу. - Это сестра? Эми кивнула. - Могла бы долго рассказывать, но не буду. Она до пяти лет меня мамой называла. Вот теперь становится ясно. - И что с ней теперь? - Жду, пока дойдут известия. Я ведь знала, что меня рано или поздно заберут... Оставила ей все, что накопила. Не очень много, но она умница. Ей хватит. Помолчала немного. Убеждала сама себя, что это так и есть. - Понятно. И как долго... - Почти три года не обнаруживали. Если не палиться, очень помогает зарабатывать. Главное, чтоб Мише никто не сказал. Она наконец отложила клинок в сторону. Просто забыла о нем ненадолго. - У вас улей был? Или крепость? - Хуже. По сравнению с аграрными, ульи это прекрасно. У вас есть выбор, где работать. Вот я пообещала Мише, что вернусь, заберу ее, и мы улетим жить туда, где лучше. И где нет проклятого океана. Ей только дождаться. Пять лет это быстро. Про агромиры Вифания слышала. Лично не была... Но рассказывали, мягко говоря, не лучшее. Почему-то при взгляде на Эми всегда казалось, что она оттуда, где воюют. Оказалось что нет. А ведь хотелось посмотреть на воды без конца и края, только небо и горизонт. Теперь видно, что бывает и мечта наконец побыть там, где их нет. - Вернешься. Кого ценят, тому еще не такое сделают. И Миша тебя встретит. А уж жалования на хорошей службе хватит. Даже самой удается в это поверить. Будущее всегда может быть лучше. А им двоим намного легче, чем многим. - Конечно, вернусь. Император велел, чтобы Его слуги убивали – мне вот приходилось. Да, вот так вот, таким же лезвием. А если этого еще и Он от нас хочет... Всяко лучше, чем порт. Не смогла скрыть ненависть в последнем слове. - Да ладно. Бывала я на пересадках. Иногда подолгу. Торговля вещь такая, застрять посреди проклятой пустоты на месяц – легко. И выкручивайтесь, как хотите. - Извини, но давай не будем. Иначе я тебе расскажу, что трупная мука – далеко не худшее, чем могут кормить. Главное, теперь тоже знаешь. Успокоилась немного. Расслабилась. Это хороший знак. Но сразу в другом свете предстала ее привязанность. Для нее дни, когда нужно было оберегать сестру, никуда не делись. Просто вместо одной рядом появилась другая. Такая же, потерянная и без кого-то еще. Не смогла не взять ее к себе. Все сделала правильно. Не оставила никого. А что ей делать было надо? Ждать, пока братья хоть что-то смогут? Такую роскошь не давал никто. - Только руки не опускай. Иначе будет еще хуже, ты сама сказала. - Не дождутся. В одно мгновение все ее краткое спокойствие улетучилось. - Нет. Надо докопаться... Помоги мне найти, кто во всем этом виноват. Если правда... - Найдем. Обещаю. - Вот как. - Интересно. - Особый запрос. - Правда считаете... - ...что вам следует заниматься вместе? Не просто брат с сестрой, что было написано для сомневающихся еще на входных дверях. Это был один человек... С двумя телами. То, как они двигались, больше чем синхронно, с каждым жестом и всей мимикой на обоих сразу... Даже не близнецы. Одна душа на два разума. Другого впечатления они не оставляли. - Так точно. Я прошу выдать мне обеих. И еще более удивительно было, как Лилия умудрялась следить за обоими сразу. Они симметрично подошли к ней с разных сторон, но это не мешало говорить с ними, как с единым целым, пока оба инструктора не переключили внимание на внеочередных учениц. - Запрос одобрен... - ...и удовлетворен. - Крыло Телепатии... - ...приветствует вас. Вальхалланцы. Можно было догадаться по именам, по акценту, но это было все второстепенно. Главное, что несмотря на всю свою аккуратность, Юрий и Алиса были... суровы. Напористы. Неколебимы в мыслях. Это они излучали с каждой волной в Варпе. Если бы не то, как они порой расходились прочь от колонн, казалось бы, что кабели из их выбритых черепов идут не под одежду, а друг к другу. Первый раз за все время Алиса сделала жест отдельно от брата, приказывая идти за собой по краю колоннады, пока внизу недвижимо медитировали сотня учеников. Но даже отделенная, сама по себе, не существовала раздельно. - Это признак большого доверия, когда курсантов допускают до Шестой добродетели, минуя Пятую. Вы оправдаете его. Не приказ, не вопрос, не утверждение. Констатация факта. Как будто кто-то дает выбор, и как будто может быть иначе, когда мастера-близнецы одобрили. И когда цель уже есть, независимо от них, глубоко внутри. Здравомыслие. Благоразумие. Цель, которой следуют. То, что движет. Сейчас это желание ради умерших сберечь живых. Возможно, они уже знают? Скорее всего. Не могут телепаты такого класса не считать это, сколько бы ученики ни прятались... Но виду не подают. Одобряют? Поэтому и согласились помочь? Или есть другие причины их... симпатии? - Не смеем не оправдать. - Спокойно, не напрягаясь. Тут мышцы ни в каком месте развивать не надо. Мысль – столь растяжимое понятие, что удивляло, как вообще для науки ее передачи смогли придумать единое название. Эмпатия эмоций была проста и практически вложена в человека, но как оказалось, чувства и даже образы передаются легко. В отличие от осмысленных слов. Но когда есть необходимость, стимул пробивает любые преграды. И сейчас ради мертвых и ради живых, ради уже обретшей Мир Императора Ры, нужно было совершить то, что раньше не удавалось. То, что было неизмеримо сложнее, чем железная длань и инфернальные облака вместе взятые: впустить других в собственное сознание. Тот, кто сказал, что благоразумие лишь путь к сомнению, а сомнения к ереси, несомненно, никогда в жизни не пытался этого сделать. Регина, что бы с ней не стало, была живой иллюстрацией, стоявшей перед глазами, того, что бывает, когда кто-то не может отметать от себя обманы Варпа. Не усомнилась в том, что он ей показал. В том, что сила Той Стороны – не слуга и тем более не союзник, а только исток. Вот что бывает, когда не удается научиться отсекать ее, не верить ей. И ждать финала по принципу «будь что будет» точно не хотелось. Туманные и бессвязные обрывки, шелестящие на фоне, с огромным трудом отделяемые друг от друга. Не тот результат, которого следует достичь. - Не пытайся понять, пытайся читать. Нужно подсознательно подстроиться, чтобы независимо от тебя сообщение принималось. Ты его только читаешь, подобно написанному кем-то другим. Тончайшая рябь на волнах, как дымовые сигналы, которыми медленно передают слово за словом, символ за символом, сотнями тысяч долгих и коротких всплесков. Но в недрах Варпа время значения не имеет, и вне его все это идет мгновенно. И когда два разума слиты воедино, как бы далеко они ни были, нет расстояний и предград, что помешали бы им отправлять и принимать. Пока хотя бы один владеет традицией, искусством обращать сигнал в слово. Почему-то на мгновение проскальзывает смешная мысль об образе телепата как налысо выбритого, а то и полностью безволосого, как будто постоянный поток энергии вытравливает скальп и дубит его подобно кислоте. - Не представляй, что ты это я, сосредоточься только на сигналах. Ничто не должно мешать. И ведь когда это наступит... Когда настройка на общий фон будет завершена, один раз и навсегда... Уже не будет выхода назад. До конца своих дней слышать их. Выбора нет. Только вперед. «В начале было Слово.» Оно казалось недостижимым. Не один и не два раза за много часов попыток. Но священное искусство – лишь необходимость изучить то, что ковали тысячами лет. Воспоминания, которые уже были у предшественников, и которые бережно пронесли для преемников. История Империума началась в день, когда сам Малкадор Сигиллит положил начало Астра Телепатике. Подлинному камню, скрепившему выстроенную Императором крепость из миллиона миров. То, что объединяет людей от края до края Галактики. И первая ступень этого искусства, самое его начало, открывает глаза. Заставляет по-другому смотреть на все. Галактика неизмеримо, немыслимо велика, даже вообразить себе ее размер – непосильная задача. И сейчас бушующие волны Варпа – страницы открытой книги. Свиток, который рвет острый стилус. Расстояния для него – всего лишь вопрос смехотворно малого времени. Неизвестно, удалось бы пронзить толщу и соединиться с другим краем Империума, но границы перестали существовать настолько, насколько хватало взора с Той Стороны вокруг Священной Терры. «Лишь тот, кто встанет на путь астропата, сможет читать всю Галактику разом. Тебе же хватит и этого. Твои глаза открыты, и теперь только ты решишь, как распорядишься ими.» С каждым наплывом все легче было разбирать в Море Душ голос Юрия. «Благодарю.» Только теперь истинный смысл слов, когда-то сказанных мастером Скриммом, поистине был ясен так же, как шум миллиона голосов, по своей воле выделяемых из общей толпы – но слышных всегда. Больше никогда и никакого одиночества. Теперь уже нет. То, чего было не представить раньше – теперь связь будет навсегда, и могучее братство Схоластики пополнилось еще двумя душами в едином теле многоглавого дракона, спасающего единство владений Повелителя Человечества. Таково предназначение всякого, кто вошел сюда. «Но скажи мне, новая ученица. Твой замысел... Понимают ли они, чего ты на самом деле просишь от них?» На пару секунд еще существовала надежда, что этот поток был адресован кому-то еще. Никакой жестикуляции у Юрия не наступило, он был все так же неподвижен, но ждал ответа, и не собирался спрашивать еще раз. Добродетель благоразумия. Взвесить свое решение. Собрать храбрость и веру, усердно идти к цели, с честью принять вызов, но хватит ли сил осуществить задуманное? И когда настенет момент принятия окончательного решения, чем этот выбор будет обусловлен? «Не знаю. Но что бы там ни было, дойдем до конца и встретим. Неужели вы бы поступили иначе?» Инструктор вполне готов был принять такой ответ – это он ясно дал понять. «Не одобряю и не осуждаю. Но понимаю.» - А сюда-то для какой цели? Почти всю информацию человеческое тело получает с помощью зрения. От взора в бесконечные дали до страниц книг, чьи авторы давно прожили свои жизни и оставили слова после себя. Даже Та Сторона в первую очередь предстает картинами, нарисованными безумным всемогущим художником, смешавшим в бреду все образы и краски, которые можно вообразить – и многие из тех, которые нельзя. - Это не объяснить. Вы поймете, когда начнется. Но слух... Только закрыв глаза, его можно вообще воспринять как чувство, только там, где зрение бессильно, про него вспоминают и надеются. Он лишь фоновый раздражитель, соревнующийся и ревниво отбирающий внимание. Тому, кто привык полагаться на зрение, он только мешает. И музыка только будет вызывать раздражение при малейшей попытке сосредоточиться, не давая ни малейшего расслабления. Как бы хорошо ни была написана и сыграна. Как бы ни был прекрасен зал для выступлений, черный камень которого отражал и усиливал малейшие шорохи, перенаправляя по идеально высчитанным углам вогнутыми стенами и куполом. Лилия не просто позвала с собой, даже не предложила и не пообещала, что это будет стоить потраченного времени. Просто предъявила бумаги, где имена сестер уже были в списках утвержденных гостей, а теперь, с отрешенным видом плотно закрыв веки, откинулась на кресле. - Тишина в зале. Свет можно было и не гасить, потому что темный камень и так поглощал его целиком: весь, кроме одного небольшого снопа в центре, пока не осталось ничего, кроме неподвижно стоявшей посреди белого круга девочки. Рыжей, в ярко-белом платье – и хотя совершенно точно незнакомой, можно было клясться, что ее уже видели. Будто она узнавалась по портрету, увиденному однажды очень давно, и даже годы не изменили сходства. Краем глаза, насколько можно было разобрать в темноте, заметно, что у Эмилии реакция такая же. Будто на мгновение она увидела свою младшую. И абсолютное молчание, как на молебне. Тишина кончилась только когда робко зазвучали из ниоткуда первые инструменты – заунывно и печально, хотя не было видно ни единого места, откуда звук мог бы идти. Неподвижная, как мраморная статуя, девушка в центре только слегка сдвинулась в такт музыке, будто привыкая к ней. И уже потом подняла голову и запела. Ни единого членораздельного слова, она пела на языке, который и близко не был похож на готик. Будто подбирала слоги на лету, по сути накладывая поверх музыки еще одну, только лишь ее собственным голосом, со слогами вместо нот... И только постепенно, очень медленно, дошло, что вони подавителей уже нет. Их сняли сразу, как только она начала, так плавно, что это прошло незаметно. А потом на Той Стороне зазвучал хор. Не замеченный бы и близко раньше, но теперь, с умением слушать, он шел фоном прямо поверх звука настоящего, на семь разных голосов – и абсолютно четко воспринималось ровно десять тысяч серебристых переливов. Они шли быстро и сменяли друг друга, но про каждый можно было сказать, чем он отличается от другого, в Море Душ каждая волна шла отдельно от другой, и опознавалась в бесконечности времени. Музыка настоящая шла лишь холстом под ними. А через них начал пробиваться и смысл слов. Со всеми малейшими тонкостями значений, хотя по-прежнему ни единого из них было не понять, но складываясь вместе, они даже не передавали смысл – они создавали почти что видимую картину поэзии образов. С каждым словом она пела все решительнее, и рисовала все новыми красками по Ту Сторону. Брала все более громкие ноты, меняла их частоту, как бы переходя от одного образа к другому – но смысл оставался тем же. Она пела о Пути. О чувстве потерянности перед распутьем, божественном знаке и одиночестве в пустом зале – перед образом, который однажды придется примерить на себя. Огромное зеркало из чистого золота и янтаря, в котором свое отражение видится другим – и платье на ней из белого стало сначала красным, затем синим, затем превратилось в золоченый шлейф. Потом вспыхнуло неярким пламенем, обгорая до черного – и, не прекращая петь, она сдвинулась с места. Лишь образ в Варпе, ибо так двигаться человек не мог. Одна посреди кружащихся теней хора, ступая по расписанному изображениями крылатых ангелов мрамору, из черного ставшему красным, как нетронутая гладь кровавого озера. Забытые, давно прожитые воспоминания, почти что свои – и дальше уже все, что она создавала, было известно наперед из ниоткуда. Чувство объятий тех, кто держит близко к себе – в тепле и безопасности. Всадники на скакунах из твердого света, несущие знамена через бурю и серебристую завесу, доносящие знамение Императора туда, где его ждут. Непрекращающийся ход хора в нагом столпе огня – всех десяти тысяч под тремя ликами, ангельским, проклятым и человеческим. Память о каждом дне, что этот хор не смолкал, передаваемая от поколения к поколению. Очень далекая и очень давняя, еле видная – как тлеющее пламя во мраке. То, что каждый из услышавших всегда знал, пытался вспомнить и видел в образах. Каждое слово и каждая нота повторились трижды, прежде чем они начали стихать. Пропев свою часть в третий раз, замедлившись к концу настолько, чтобы прочувствавать каждое мгновение, девушка развеяла иллюзию. Вернула все как было, не оставив ни единого напоминания о том, что только искусство чтения мыслей позволило услышать, понять и слиться с ним. Без какого-либо намека на то, сколько времени прошло на самом деле. Только когда стихнула последняя нота, и когда зазвучали аплодисменты, когда вернулось зрение настоящее, отрезанное от иного, стали заметны слезы. У себя. У других. Почти у всех. - Это было... Я не знаю... И как здесь может хватить слов? Это больше, чем просто видение и демонстрация тонкого искусства иллюзий и мыследействия. Это единственное погружение в Варп, в котором нет страха, кошмаров, а есть только хор, который не слышен, но осязаем. Больше, чем даже единое подсознание Схоластики, подобное чтению дневников каждого из ныне живущих. - А я говорила, что тебе понравится. Это сто первый хор Астрономикона. Специально не сказала заранее... Хотела, чтобы при виде него Вифания сама поняла, сама ощутила. Главный символ объединения и высшей добродетели. Вплоть до отказа сознания верить, что это мог быть он – пусть бесконечно малая его часть, но это и есть то единственное прекрасное, что может быть по Ту Сторону. Только теперь ясно, почему именно присоединение к нему считается высшим достижением и главным желанием любого. Лишь обозначенное в легендах, но живое здесь. Касание того, что прежде было лишь в преданиях. Столь недосягаемое, что даже сама мысль о вступлении в него... - Ли... Как? - Мы можем услышать его только с помощью проводника. Те, кто услышав, сольются с ним, смогут стать его частью. Это не просто приобщение к святыне... Это и есть ритуал избрания. - А если я захочу... - Хор сам выбирает, кто возродится в нем. Я мечтала об этом. Но... он не принял меня. Я смогла только на мгновение прикоснуться к нему. Даже ее дара было недостаточно. Только подумать, какие иконы мастерства в таком случае удостаиваются такой немыслимой чести. Познать в раю мир. Покой. Вечное слияние. Вечно стоять по правую руку от Самого Императора. Явно не светит лично себе. - И как это было? Вифания сама не заметила, как, сев рядом, вжалась в плечо сестры, пока та рассеянно делала глоток за глотком из кружки. Вспоминала то, что вне всякого сомнения, изменило ее жизнь. - На что хватило моего восприятия... Представь все, что привнесли туда все, кто были частью Астрономикона за тысячи лет. Одного мгновения хватило, чтобы захотеть осмотривать его вечно – и даже тогда исследовать лишь малую его часть. Мы слышим только отголоски, когда прислушиваемся в тишине, а они – его тело. Везде и нигде, одновременно растворенные в пустоте и более цельные, чем когда-либо. Это не свет, это все, что было, и все, что будет. Они видят и разгоняют тьму в прошлом, настоящем и будущем. И это только то, что я уловила. А потом... Второй раз уже не увидела. Она могла только описать настолько, насколько ей хватало красноречия, но все это было понятно. Теперь понятно. После этого понятно, даже если свое приближение к хору было в сто раз меньше. - Ну... должен же кто-то оставаться за его пределами. Вот здесь можно было бы и уснуть. С, пожалуй, самыми лучшими мыслями и эмоциями за все время, если не за всю жизнь. С таким объемом, волосы Лилии лучше любой подушки. Они всегда успокаивали при прикосновении – хотя и непонятно почему. И опять же, как можно было преподносить образ людям, столь далекий от реального? Что за бездарный художник изображал санкционированного псайкера, надежду и опору Империума, обесчеловеченным лысым фанатиком с горящими голубым огнем глазами? - Потому что плакаты рисовал кретин, ни разу в жизни не видевший настоящего псайкера. Волосы – природная антенна. Судя по тому, как Ли выговаривала это, она сама уже практически уснула. И она, как всегда, права. Когда уже Вифания и сама готова была заснуть, вдруг изнутри кольнула мысль, от которой мгновенно испарились всякие намеки на сон. - Погоди... А как... Как ты под подавлением услышала, что я думаю? Этого быть не могло, потому что мощность систем безопасности специально рассчитана. Так, чтобы с гарантией заглушить любые проявления. Во время распределения специально определяют, какая нужна сила, чтобы сдержать всех живущих в каждом блоке. И после стольких совпадений списывать все это на то, что мысли и эмоции написаны на лице, уже никак. И это все Лилия тоже услышала. Тоже поняла, потому что ее расслабленность мгновенно сменилась жестким чувством, что она выдала то, чего не должна была. - Так... Ли... Это еще что? Но никакого страха в ней нет. Только то, что настал момент, когда вновь отшучиваться уже невозможно. - Молодец. Заметила. Залпом допив, спокойно начала объяснять. - Варп это так. Источник питания. Способности у тебя в голове... И если отдать немного своих сил, от тела – отдельные простейшие можно использовать даже в полном отрыве. Неудивительно, что этому не учат. Даже не говорят. - То есть все это время... Вот откуда привычка держать за руку. Чтобы точно сработало. - Ну, между собой мы иногда общаемся. Когда говорить голосом лень. То, что она могла бы еще сказать, понятно без слов. Ждали момента, пока можно будет приобщить к себе. И сегодня так глупо подставилась... Нет, не случайно. Просто только теперь пришел и настал момент. Даже не надо объяснять. - И нам позволяют? - Мне позволяют. Потому что у кого лучшие результаты – тому всегда и все сходит с рук. Ры бы поспорила с этим, но она и преступила черту намного более страшную, чем всего лишь обойти правила. Инструкторы согласились принять не потому, что сочувствовали. Просто доверились той, кто уже оправдала их надежды. Пока все под ее контролем – они не боятся. Проще говоря, все так и было задумано, и теперь они будут ждать результата. И еще явно есть больше того, о чем пока еще неизвестно. В этом сомневаться уже не приходилось.