the invisible man

      В углу комнаты было пусто. Абсолютно необремененное незафиксированной материей пространство в форме прямого угла из потускневших обоев кофейного цвета. Хосок черкнул дном кружки с латте о стол. Его отсутствующие мысли споткнулись о то, что он не слушает Юнги уже минут 5 или даже больше. Осуждающий взгляд друга заставляет ощутить то ли стыд, то ли раздражение.       – Извини, это утро. Не могу собраться в кучу.       – А ты попробуй собраться в человека для разнообразия.       Юнги достает пачку сигарет. Носогубная складка на секунду сокращается, а в уголках глаз веером прорисовываются складочки – секундная микрогримаса выдает крайнюю степень самодовольства. Есть у Юнги такая привычка демонстративно скрывать свои чувства и намерения. Сейчас под отшлифованным слоем обиды на невнимательность Хосока искорками мигает ликование победителя – раз друг оплошал, значит можно и закурить там, где запрещено.       – Ты карманный террорист, – Хосок неизбежно закашливается, разгоняя ладошкой еще не успевший добраться до него сигаретный дым. – Мне теперь полдня придется квартиру проветривать.       – Заодно избавишься от этого ужасного кошачьего аромата.       Хосок машинально берется поглаживать место чуть правее сердца – именно туда не на вылет попадает едкая стрела напоминания о том, что они с Намджуном расстались 24 дня назад, а их общая кошка по имени Кабачок теперь растет в неполной семье. Пальцы неприятно цепляются за молнию домашней кофты, что напоминает ощущения, когда в минусовой мороз пытаешься достать замерзшую руку из кармана.       – И имя у нее, кстати, было отвратительное, – Юнги пожимает плечами, ни разу не читая мысли Хосока.       – Если ты так проверяешь, способен ли я шутить на эту тему, то мог бы придумать разгон поинтереснее, – Хосок встает из-за обеденного стола, разминая затекшие плечи. – А если это ты так злорадствуешь, то пошел нахуй.       – Слышали бы эти грязные словечки твои студенты.       Юнги будто бы сам не заинтересован в продолжении темы, именно поэтому подбирает настолько заезженный вираж с упоминаем места работы Хосока. Заученными движениями он ставит свою чашку в раковину, накидывает легкую весеннюю курточку и перед тем как закрыть за собой дверь говорит:       – Ты если будешь суицидиться, то выжди хотя бы часик, чтоб я успел отъехать на такое расстояние, которое обеспечит мне алиби. До следующих выходных.       Хосок не особо чувствует признаки депрессии. Сказать честно, он вообще во всей этой пост-расставанческой схеме новичок. Его грусть выдает только неспособность сфокусироваться хоть на какой-нибудь эмоции. Искренне смеясь с очередной дурацкой шутки коллеги, он находит себя в стеклянной комнате смотрящем на то, как злой (или добрый) доппельгангер Хосока смеется. Но вроде как это тоже он, все честно, так что ничего страшного.       На следующий день после того как Намджун собрал свои вещи, кошку и съехал, Хосок прочел совершенно случайно предложенную ему гуглом статью с говорящим названием «Как пережить расставание». Концентрат текста вещал о том, что первое время следует жить по четкому графику, загрузить себя работой и хобби, которые так или иначе отвлекут от переживаний. Хотя Хосоку казалось более удачной идея отыскать свои переживания, а не отвлекаться от пустого места, он все-таки решил довериться пиксельным буквам. Поэтому уже третью неделю с понедельника по вечер пятницы Хосок безукоризненно функционирует как аспирант кафедры зарубежной литературы, в пятницу ночью хорошенько высыпается, в субботу загружает себя за стойку гей-клуба, где Юнги работает барменом, а в воскресенье рассуждает о высоких материях, предложенных ему Netflix и HBO. В ночь с субботы по воскресенье Юнги ночует у Хосока. Подобная традиция материализовалась без всякого обсуждения сама собой. Юнги транспортирует невесомое тело Хосока (не настолько пьяное, чтобы утерять способность перемещаться самому, но жанровость ситуации обязывает) и довозит его до дома, застилает гостевым постельным диван и, из-за неспособности уснуть не в своей кровати, до утра читает посты в твиттере, которые должны бы были его злить, но предательски не злят.       Убеждаясь в том, что за пыльными шторами окон кафедры университета опять никого нет, Хосок прогоняет в голове мысль о том, что Юнги все-таки хороший друг. Из разряда тех, кто существует в твоей жизни, не болтает и не совершает лишние телодвижения, а просто присутствует, потому что тебе и ему это необходимо. Как ни странно, это самая драгоценная и не всякому доступная опция. К тому же Юнги интересный. Согласно экспертному мнению Хосока, его персонаж имеет две основополагающие черты. Во-первых, он один их немногих людей, кто из принципиальных соображений скрывает то, что он не относится ЛГБТ. Во-вторых, что бы ты ему не сказал, он тебе поверит. Даже если это откровенно дешевое вранье – не пойман, не вор.       – Когда человек врет или выдумает, то он делает это потому что хочет, чтобы ты поверил. Значит так надо. Я в людей верю, а не в реальность, – как-то раз сказал Юнги.       Хосок решил, что не хочет определяться с тем, согласен ли он или нет с предоставленным постулатом, что подарило ему единственную постоянную переменную в его жизни – дружбу Юнги.       Хосок еще раз подозрительно и не без доли разочарования косится на шторы, а затем, не отдавая себе отчета, пишет на черновиках чьей-то курсовой два слова. Как же все-таки тупо звучит сочетание несочетаемых слов. Студент, чьей курсовой Чон Хосок является научным руководителем, потом еще долго гадает какие правки ему нужно сделать согласно лаконичной пометке – «постоянная переменная».       – Извините что отвлекаю в неконсультационное время, но я вчера был на вашей лекции по Герберту Уэллсу и у меня осталось пара вопросов.       Ярко выраженная «неизвиняющаяся» манера речи безымянного студента, заставила Хосока чуть более внимательно, чем обычно, вглядеться в стеклянные стенки своей комнаты. Ему упорно кажется, что он впервые видит этого молодого человека. Даже не имей бы он хорошей визуальной памяти и таланта запоминать в лица целые потоки, у которых он читает лекции, он бы все равно вспомнил эти черные пленочные глаза и идеально прямую осанку, увидь он их раньше.       – Извините, не припомню из какой Вы группы, – Хосок концентрирует свое сознание в левой руке, сжимающей папку с документами, так проще скрыть свое необоснованное волнение. – Сейчас мой рабочий день закончен и, если честно, я хотел уже уходить. Но я могу оставить Вам свою электронную почту.       – Чон Чонгук.       Хосок не в полной мере уверен успел ли он зафиксировать как открывается и закрывается рот говорящего. Студент, по имени Чон Чонгук, будто мраморная статуя сверлит его отсутствующим взглядом, как бы намекая на то, что более обширной информации не предвидится. Хосок несколько секунд нелепо крутится на месте, скорее чтобы убедиться наверняка, что на кафедре они одни, а не чтобы отыскать листочек, на котором можно было бы записать свою электронку. Склонившись над рабочим столом в процессе царапанья на стикере адреса для связи, Хосок слышит совершенно невероятные вещи.       – Я не пользуюсь электронной почтой. Давайте лучше встретимся в субботу в районе Чонно, там, где вы обычно бываете по вечерам.       В момент, когда Хосок отрывается от стола, только половину его тела (от макушки и до пупка) омывает леденящей стаей мурашек, кажется, что эту эмоцию он проживает на все 110%. Ему правда хочется что-то ответить, но одного желания оказывается недостаточно. Чон Чонгук ровно отмерянными шагами огибает столы других преподавателей кафедры и скрывается за дверью.       Хосок решает задержаться на кафедре еще на час. Не потому что у него еще осталось работа, а потому что он почти уверен, что там за дверью все еще стоит Чонгук. Хосок опускается на колени и чувствует своей щекой грязный пол. Через щель под дверью виден лишь пустой коридор.