the invisible man

      Вокруг прохладно пустующего хокера левее Хосока спиралью закручивалось дымчатое пространство клуба.       – Я ведь мог и не так расслышать, – Хосок приземляет свой безалкогольный коктейль на барную стойку. – Слуховые галлюцинации.       Юнги то ли протирает рабочее место, то ли пытается увидеть в нем свое отражение. Сегодня его круги под глазами цвета замаскированного безразличием беспокойства.       – Тебе, конечно, так хотелось бы. Но наговаривать на себя херни не надо, а то войдет в привычку, а мне потом еще это слушать.       Взгляд Юнги вальяжно гуляет по почти пустому клубу – вот-вот и закрытие. Они прождали непонятно чего всю ночь. Хосок попутно с ожиданием разгоняет свою паранойю в геометрической прогрессии.       – Ты сам сказал, что этот Чон Чонгук у вас в университете не числится, значит и шантажировать тебя незачем, – Юнги великодушно упускает момент, связанный с тем, что кроме оценок и помощи по учебе, с Хосока взять нечего. – Скорее всего пацан хотел загадочно подкатить, а потом испугался сам себя.       Насколько в подобную теорию верит сам Юнги понять было трудно, зато Хосок находит в ней временный шалашик спокойствия; трубку мира здесь пока не предлагали, но и так сойдет.       – Не понимаю, почему я так распереживался, ты прав.       На этот раз Юнги делает алкогольный коктейль, аккуратно презентует его и полушепотом, чтобы дошло лучше, говорит:       – Не обесценивай. Ты волновался, потому что ты живой человек.       Хосок благодарно улыбается. Перед самым уходом, он оборачивается к пустующему месту за барной стойкой около себя, будто бы хочет попрощаться с кем-то. Объяснить самому себе этот порыв оказывается невыполнимой задачей, а Юнги очень удачно делает вид, что ничего не заметил.       Есть у Хосока такая привычка – каждый раз заходя домой, он разувается и сразу же снимает носки, чтобы пройти босиком по полу и тактильно зафиксировать факт того, что он дома. Юнги шуршит где-то позади, утопая в старых намджуновских тапках. Зачем он сегодня приехал, раз Хосок обошелся без злоупотребления алкоголем – вопиюще непонятно. Допустить мысль, что это проявление дружеской заботы, он уж точно не позволит.       – По пиву? – Хосок, даже не оборачиваясь, «видит» как Юнги растерянно пожимает плечами, что обычно означает полное согласие. – Тогда подожди пару минут, я переоденусь в домашнее.       Зайдя в спальню, в флуоресцентном свете ночника (Хосок не оставляет свою комнату без освещения, даже когда уходит) он не сразу замечает чужака. На идеально, почти под линеечку, застланной кровати лежит записка. Когда Хосок берет ее в руки, то он будто хватается не за бумагу, а за сами буквы.       «Можешь туда не смотреть, там никого нет».       Мозг начинает обрабатывать информацию только тогда, когда Хосок вплотную подходит к левому углу своей комнаты. Он, не затрудняя себя дыханием, вытягивает ладонь вперед, миллиметр за миллиметром убеждаясь, что там пусто. Когда резиновые подушечки его пальцев упираются в стену, он начинает кричать.       Юнги впервые в жизни обнимает Хосока, до этого момента как-то не представлялось повода. Почти 6 часов утра, а они сидят в образе подмерзших чижей на кухне у старого университетского знакомого Юнги.       – Какая жуть, то есть он в дом вломился, пока тебя не было? – на самом деле, Чимин повторяет эту фразу слово в слово уже раз третий, выходит некий ритуал. – Какая жуть.       – Нет, он БЫЛ там, когда мы пришли.       Хосок очень хочет обернуться к Юнги в поисках поддержки, но он слишком хороший друг, чтобы обременять подобными просьбами. Он и так знает, что Юнги тогда не увидел Чонгука. Да и как это вообще возможно, ведь в этом и есть смысл невидимости.       – Не хочется клишировать, но тебе нужно поспать, – голос Юнги раздается настолько близко, что не слышится, а осязается. – Тут тебя точно никто не побеспокоит, а когда проснешься, мы со всем разберемся. Отец Чимина – следователь.       Хосок соглашается без особого сопротивления, сил на это не осталось еще час назад. Он позволяет уложить себя в спальне для гостей, позволяет Чимину смотреть на себя с жалостью. Проваливаясь в сон, он не уверен точно ли засыпает.       Параллельно с этим процессом самообмана в соседней комнате Чимин пытается посчитать сколько часов сегодня ночью он успел поспать, а Юнги набирает один телефонный номер. Трубку берут не сразу.       – Чувак, надеюсь, что ты в курсе который сейчас час. И что, как минимум, кто-то должен умереть, раз ты мне звонишь, – голос Намждуна хрипит на автомате опережая еще не проснувшееся сознание.       Юнги нервно потопывает ногой, но, как ни странно, этот тик помогает сосредоточиться.       – Извини, у меня буквально один вопрос. С меня бесплатная выпивка всю следующую неделю.       – Ну допустим.       – Почему вы расстались с Хосоком?       Юнги даже не удивляется последующей минутной тишине. Он слышит кошачье ворчание с того края трубки, кажется, что он может различить щелчки настенных часов, хотя он и не помнит о наличии таких на новой съёмной квартире Намджуна.       – С ним что-то случилось? Юнги, что с Хосоком?       – Ты мне ответь сначала.       – Ты и сам знаешь почему. Он поехавший на всю голову. Ему нужно лечение, а не парень.       У Юнги сводит скулы так, что приходится прикусить внутреннюю часть щеки, чтобы прийти в себя.       – Юнги, с ним все в порядке?       – Нет. Я перезвоню тебе позже.       Юнги засовывает телефон в карман штанов и скребет немного больше нужного отросшими ногтями по затылку. Он подходит к окну гостиной, отодвигая икеевские шторы чуть вбок. С высоты седьмого этажа можно увидеть, как там внизу сквозь утренний туман расплывается черное пятно, очень сильно напоминающее молодого человека. Юнги ни разу не видел Чонгука, а Хосок обычно был сильно взволнован при его упоминании, чтобы описать литературно. Но сейчас Юнги был уверен – это Чонгук.       – Чимин, ты не мог бы подойти сюда и сказать видишь ли ты то же, что и я.       Чимин заранее пугается, но подходит, чтобы предпринять попытку зацепиться взглядом хоть за что-то.       – А куда мне смотреть?