Истинность бывает неистинна

Я еле дождался десяти утра. Вчера после всех этих событий я завалился в бар, где впервые за долгое время напился до чертиков. Однако, в начале попойки вспомнил о муже, испытав смесь сожаления, раздражения и тоски. Отослал ему сообщение, что немного загулял и чтобы он ложился без меня. Вик пожелал хорошей попойки и сообщил, что любит. Скрепя сердце, отправил в ответ «я тоже». После встречи с истинным мой муж померк для меня. Его образ потускнел в голове, красота уже не казалась столь идеальной, а запах — приятным. Ночевать домой я не поехал, перекантовался до утра в своей старой холостяцкой квартире. На удивление обнаружил там кое-какие вещи. Даже смог переодеться в джинсы и свитер. Офис Рона располагался на тридцатом этаже блестящей стеклом высотки. Так полагаю, что остальные двадцать девять тоже принадлежат ему. На первом этаже — просторный холл со стойкой администрации и охраной. На входе меня встретил молчаливый дюжий альфа. Цепко оглядел и проводил к лифту, бросив напоследок, что меня уже ждут. Лифт был скоростной и с одной единственной кнопкой. Он вез сразу к начальству. И снова холл, в этот раз застеленный бежевым ковролином. Огромные панорамные окна с шикарным видом на город. Светлые стены, светлая мебель. Все чисто и лаконично. Большой секретарский стол в идеальном порядке естественно пустовал из-за праздника. И рядом была гостеприимно открыта дверь в кабинет босса. Я шагнул внутрь и закрыл дверь за собой. Мой друг, интересно, могу ли я его так называть, стоял у окна, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на открывающийся пейзаж. Он был во вчерашней одежде, рубашка утратила свежесть, замялась, пиджак висел на спинке кресла, развязанная черная бабочка валялась на столе. Рукава рубашки Рон закатал, а несколько верхних пуговиц расстегнул. Он повернулся лицом к двери и ждал, пока я подойду. Я застыл с противоположной стороны его огромного стола и не знал, что делать дальше. — Чай, кофе? Может, что покрепче? — Кофе. — Сейчас. Присаживайся, — он скрылся за потайной дверцей. Пока Рон варил кофе, я осмотрелся. Кабинет впечатлял размахом. Те же окна от пола до потолка, что и в приемной, огроменный стол из темного дерева, большое кожаное кресло, на стене за столом портрет кого-то из семьи Баркеров. В углу кабинета зона с мягкими креслами, журнальным столиком и торшером для более дружеских бесед. Туда меня не пригласили, значит, беседа предстоит не дружеская. Вдоль длинной стены — стеллажи, забитые книгами. На потолке проектор и выдвижной экран. Рядом с книгами стол для переговоров и магнитная доска. Все было добротное, качественное и очень дорогое. А еще шикарное до такой степени, что слюнки текли. Мой собственный кабинет в отцовской фирме был даже меньше приемной этого бетонного магната. Наконец он вернулся с сервированным подносом: кофе, сливки, сахар, сладости. Поставил все это на свой стол, опустился в кресло и замер. Мы молчали, не зная с чего начать. Рон сегодня выглядел неважно — легкая небритость, растрепанная прическа, круги под глазами. Наверное, не спал всю ночь. Начал я: — Как он? Собеседник поднял на меня глаза: — Сейчас лучше. Началась сильная истерика, за ней — приступ. Пришлось вколоть большую дозу успокоительного и поставить капельницу. — Приступ? Какой приступ? — Эпилепсия. Микаэль болен, — Рон замолчал и потер переносицу. Болен. Меня бросило в жар. Мой истинный болен, а я довел его вчера до истерики! Сердце заныло. — Расскажи! Все расскажи. Рон взглянул на меня, потом перевёл глаза в угол кабинета и начал: — Если помнишь, когда мы учились на четвертом курсе, в нашей компании начались финансовые проблемы. Деньги утекали неизвестно почему. Компанией тогда руководил отец, дедушки отошли от дел. А зря. Отец прокололся. Поставил не на то и проигрался. Папочка тогда сразу дал стрекача, унося то, до чего смог дотянуться. Пришлось вмешиваться мне и а-деду. На совете директоров дед пропихнул мою кандидатуру на пост управляющего вместо отца. Его уволили, он сейчас живёт где-то на островах. Получает ежемесячное довольствие… Пока я доучивался, компанией снова рулил дед. Все лето между четвёртым и пятым курсом я вникал в семейное дело. Мы были почти разорены, держались на грани. В сентябре я увидел тебя с Микаэлем первый раз. Он не произвел на меня впечатления, хотя мне показалось, что я где-то его видел. Перед Рождеством я как обычно заехал к дедушкам, они на время перебрались в город, и столкнулся рядом с их домом с Миком. Он меня не заметил, я не стал окликать его. Пока шли каникулы время от времени мы виделись. То около подъезда, то в магазине, то у мусоропровода. Иногда перебрасывались парой фраз. Он мне показался каким-то зажатым. Прятал глаза, натягивал рукава, словно чего-то боялся. Я не придавал этому значения. От дедушек знал, что он живет в квартире на два этажа ниже. Я был так сильно занят своей компанией, что не замечал вообще ничего, что творится вокруг. Даже диплом мне разрешили защитить раньше. Поэтому я не знал, что произошло с Миком. Только в один из дней июня, где-то ближе к концу, мне позвонил о-дедушка и сказал, что слышал весь день какой-то страшный шум в квартире Мика. Я отмахнулся и посоветовал ему вызвать полицию. Как же я жалею об этом! До сих пор! — он с силой сжал кулаки, но взял себя в руки и продолжил. — Я приехал на следующий день. Спросил про полицию. Дедушка у меня ответственный, наряд вызвал, но полисмены ничего подозрительного не обнаружили и уехали. Вечером я возвращался из магазина и против воли задержался у двери Мика. Внутри было тихо. Я тронул дверь, и она легко открылась. В нос мне тут же ударил запах течки и крови. И даже не знаю, чего там было больше. Я кинулся в квартиру и на пороге единственной комнаты застыл в ужасе. Там не было ничего, голые стены. Горел свет, и по середине лежал Мик. Он был избит, весь изранен, в крови. Но пульс был, очень слабый. Я чуть не свихнулся тогда. Скорая ехала очень долго. Я держал его голову на своих коленях и все боялся, что он умрет. Вместе со скорой приехала и полиция. Когда Микаэля стали укладывать на носилки, он вдруг очнулся и закричал. Дико и надрывно. У всех в комнате волосы дыбом встали. Это было ужасно. Дедушки остались оформлять документы с копами, а я поехал в больницу. Его оперировали почти сорок пять часов. Переломы. Разрывы внутренних органов. Проломлен череп. Ожоги по всему телу. Его насиловали. Долго, жестоко, внутри все было порвано. Матку и яичники пришлось удалить. Рон задохнулся и замолчал. Было видно, что ему тяжело вспоминать это. Да и у меня перед глазами мелькали страшные картинки. Я не смог сдержать всхлипа. Слезы сами побежали из глаз. Пока я наслаждался первыми минутами семейной жизни, мой маленький истинный боролся за жизнь. А я даже ничего не почувствовал. Рон держал в руках чашку с кофе, и она дрожала, просто ходуном ходила. — Есть коньяк? — выдавил я из себя. Рон, молча, принес бутылку и пузатые бокалы. Алкоголь растекся по горлу, упал в желудок и послал теплую волну вверх. Легче, тем не менее, не стало. — Прошу, продолжай. — Самое страшное началось, когда Мик очнулся. Он не ушел в кому — его мозг не подарил ему спасительного беспамятства. Каждый день Микаэль чувствовал свою боль. Каждой клеточкой тела. А еще появилась эпилепсия. Врачи сказали, что из-за черепно-мозговой травмы. Поначалу он часто просыпался ночью от очередного припадка и кричал. Его тело ломали судороги, шла пена изо рта. Это было жутко. Никогда я не слышал столько боли и страдания в чьем-то голосе. Помогали лишь уколы. Его долго держали на морфии. Иначе было нельзя. Сиделки дежурили круглосуточно. Если он не спал и оставался один хоть на минуту, он пытался покончить с собой. Шесть месяцев в палате интенсивной терапии, шесть месяцев боли и страха. Я не смог от него уйти. Все свободное время проводил рядом, подменяя сиделок. Держал за руку и разговаривал с ним. Рассказывал какую-то ерунду, как советовали психологи. Но он молчал. Очень долго. Слышал все, разрешал делать с собой любые медицинские процедуры, но не говорил. Полицейские неоднократно приходили, но никаких ответов не добились. Они проанализировали место преступления. Нашли следы, улики, но это не дало результатов. — Ты нашел его? — резко перебил я. Мой друг как-то недобро хмыкнул. — Нашел. Больше никто не найдет. Справедливая кара. Я бы, наверное, этого ублюдка голыми руками разорвал. — Травмы на теле зажили довольно быстро. Внутренние органы подлатали, как смогли. Я зашивался с компанией, поэтому Мика на попечение взяли дедушки. Они снова уехали в загородный дом, не отходили от него ни на шаг. Он затих, больше не пытался себя убить. Но впал в апатию. Целыми днями сидел и смотрел в одну точку. Все эмоции запер внутри себя. Я старался приезжать каждый вечер. За то время, что я провёл с ним в больнице, он стал для меня очень близок. Он не говорил со мной, не отвечал на пожатие руки, даже не смотрел в мою сторону. Но я чувствовал, что нужен ему. А он нужен мне. Приближалось Рождество. Дедушки украсили дом, наготовили еды, я вернулся с работы пораньше. Мы посидели все вместе, вчетвером. Шутили, смеялись, старались расшевелить нашего маленького гостя. Я долго не мог уснуть, что-то потянуло меня в комнату к Мику. Он стоял около окна, его силуэт четко выделялся. Я не сразу понял, что он не стоит, а висит. Успел вовремя, вытащил из петли, откачал. И снова скорая, снова уколы. Он проспал весь следующий день и ночь, я сидел рядом. На рассвете он открыл глаза и заговорил. Спросил, почему я вытащил его, почему не дал умереть. Крупные слезы катились по его щекам, я вытирал их пальцами и сам плакал от того, что не могу помочь, не могу забрать его боль себе. Мы оба выдохлись, и тогда он попросил об услуге. Друг снова замолчал, сжимая бокал с коньяком. Он смотрел в угол, глаза были стеклянные. — Что за услуга? — тихо спросил я. Рон перевел взгляд на меня: — Он попросил, чтобы я убил его. — Что? — мое лицо исказила гримаса ужаса. — Боль была слишком сильная. И физическая, и психологическая. Он больше не хотел бороться. Я отказался, естественно. Долго убеждал его, отговаривал, обещал что-то. А Мик все плакал и плакал. Но как ни странно, стало чуть легче. Только теперь я спал в комнате Мика на соседней кровати. И водил везде с собой. Работал я тогда очень много. Приезжал в офис в семь, в восемь утра, задерживался иногда до полуночи. Микаэль сидел в уголке, молчал, смотрел в окно. Психолог советовал чем-то его отвлечь. Разговаривать Мик не хотел, фильмами и музыкой не интересовался. Дедушки говорили, что забрали из его квартиры кое-какие личные вещи. В том числе несколько толстых исписанных блокнотов. Я просто подсунул их Микаэлю. К моему удивлению, он заинтересовался. Перебрал все свои записи, прочитал все. Изредка вытирал слезы, но был более-менее в порядке. Так мы и жили. Я решал вопросы с компанией, Мик сидел в своем уголке и писал. Мы были нужны друг другу. Я заботился о Мике, а он стимулировал меня работать, выгрызать свое место в мире, ведь я хотел дать ему все, что он заслуживает. Он сам пошел на контакт. Однажды вечером, пока я сидел с бумагами, он принес мне кофе, сел рядом и спросил, как идут дела. Мик присутствовал на каждых моих переговорах, многое слышал, многое запоминал. Я рассказал, что намечался выгодный контракт. А он слушал и улыбался. Впервые за это время. Потом сам рассказал про то, чем занимался. Он писал что-то типа романа. Начал еще в университете, сейчас редактировал старое. Замялся и предложил мне прочитать несколько глав. Он хорошо пишет, легко. За вечер я проглотил все, что у него уже было. Почти не удивился выбору главного героя. Это очевидно был ты. Решил пока ничего не спрашивать, захочет — расскажет сам. Мои дела пошли в гору. Контракт мы подписали, прибыль обещала быть знатной. Отпраздновали семьёй: дедушки, я и Мик. Ночью он сам переполз на мою кровать, мы все еще спали в одной комнате. Прижался горячим телом и рассказал про тебя. Вы истинные. Мик знал об этом с первого курса. — Но почему мне не сказал? — Он говорил. На вечеринке-посвящении. Ты был пьян, и ответил, что с такими мышами ничего общего иметь не можешь. Если бы я мог вернуться в прошлое, я бы дал себе по роже. — А запах? Почему я не почувствовал его запах? — Насморк. — Почему Мик не подошел потом? — Он не привык навязываться. Да и твои слова тогда его сильно ранили. Мик решил, что недостоин тебя, ведь видел каких омег ты выбирал себе в любовники. И просто отошёл в сторону. Держался три года, а потом случай свел вас в библиотеке. Мик радовался вашим встречам, общению. Он привык скрывать свой запах и не боялся, что ты его учуешь. Мой маленький, мой глупый Мик! А я остолоп! Вываливал на него все свои похождения, хвастался любовниками. Он слушал и терпел. Как он смог все это вытерпеть… — Новость о твоем замужестве подкосила Мика, — тем временем продолжил Рон. — А потом я нашел его еле живого. В эту первую ночь он ничего не рассказал больше. Просто затих, выплеснув часть своей боли, и мы лежали рядом до утра. Первое время ему было неловко за это. Но Мик отходчивый. К тому же, теперь он занимался любимым делом. Все написанное давал читать мне, и в середине января я предложил ему опубликовать роман. Идея пришлась по душе. Я был рад видеть его горящие глаза, Мик быстро перенёс свои рукописи в печатный формат, все так же сидя в уголке моего кабинета. Все сотрудники и партнеры считали его моим мужем, и никто не возражал против его присутствия. Микаэль очарователен, легко находит общий язык с людьми. Когда электронная версия романа была готова, мы задумались, где ее издать. Идею подал о-дедушка. Нашел своего старого знакомого — владельца Таймс, всучил ему первую главу и практически заставил напечатать. Роман оценили, газету раскупили моментально. В ту ночь Мик опять лег рядом со мной, неловко обнял, долго лежал, собираясь с мыслями. Я его не торопил. Никогда не тороплю, он всегда решает сам. Вот только вчера… Дурацкая премия! И зачем я настоял, что мы должны пойти! Бокал с коньяком хрустнул в его судорожно сжатом кулаке. Он смахнул осколки в ведро, вышел в туалет, чтобы обработать рану и собраться с силами. Я потерянно молчал. Мысли скакали в голове, как теннисные мячики. Рон окунал меня в жизнь моей пары, испорченную каким-то ублюдком. В первую очередь, мной. — Он тогда сказал, что начинает привязываться ко мне. И поэтому боится. Боится, что его снова оттолкнут, посчитают недостойным, — на мою слабую попытку возразить Рон даже не обратил внимания. — Особенно в такой его ситуации. Он изранен, психологически сломлен и болен. По сути, Мик перестал быть омегой. В полном смысле слова. Никогда не забеременеет, не родит. Но ему хорошо рядом со мной, спокойно. Он попросил оставить его рядом хотя бы до момента, пока я не встречу истинного, а потом он сам уйдёт и не будет мешать. Лично для себя я уже все решил. Еще тогда, восемь месяцев назад, в больнице. Я не оставлю его. Даже его последующее признание о тебе ничего не изменило в моем решении. Я так и сказал Мику. Что он останется рядом со мной до тех пор, пока не решит уйти сам. — А как же твой истинный? — Он тоже так же спросил. Благородный Мики. Готов снова уступить. Но я уже встретил истинного. — Как? Где он? — Не знаю. Меня это мало волнует. Ты помнишь своего Мелвина, райскую птичку? — Только не говори, что это он. — Нет, это не он. Это его друг, Райли. Терся всегда рядом, ходил за мной хвостом, кокетничал. — Почему ты не сказал тогда? И не выбрал его? — Наверное, судьба уберегла. Сохранила меня для другого. Мне никогда не нравились пустоголовые расфуфыренные куклы. Охотники за деньгами и сексом. Райли был непроходимо глуп. Будущего с ним я не видел. Поэтому не выбрал. — Но как же запах? — Пока учился в университете, принимал блокаторы. Они знатно притупляли обоняние и запах. Поэтому мой истинный и не вычислил меня. Я не сожалею. Ему не место в моей жизни. После учебы сразу бросил таблетки. Нюх и запах восстановились примерно за месяц. Моему альфе приглянулся запах Микаэля. Обо всем этом я и поведал Мику. Он долго не мог поверить. А я просто предложил ему выйти за меня замуж. Взаимная симпатия у нас была, нам хорошо вместе, мы друг другу не мешаем, даже когда проводим рядом двадцать четыре часа. Он не колебался ни секунды. Мы расписались в день всех влюбленных. Приема не было, просто в присутствии дедушек и регистратора обменялись кольцами и поставили свои подписи в документах. Не смотри на меня так, будто ты сейчас мне горло перегрызешь. Я не тащил его в койку. Внешне у нас ничего не изменилось. Разве что, мы теперь позволяли себе обниматься чуть дольше. Микаэль не готов к интимной жизни. Он один сплошной комок боли и страха. Его травмы не вылечатся за год. Нужна очень долгая терапия. И бесконечная любовь. Спать мы, кстати, продолжили в разных кроватях. Ему часто снились кошмары. Сейчас тоже бывает. Иногда прямо во время сна начинается приступ. Первый раз он меня сильно напугал. Когда врачи уехали, и дом затих, он попросил посидеть с ним рядом, потому что боялся засыпать. Я сидел на его постели и что-то говорил, а он крепко держал меня за руку. Такой маленький и беззащитный. Хочется укрыть от всего мира, чтобы никто больше ему не навредил. Вот так, наверное, и рождается любовь. Мне нравилось все, что Мик делает. Как он говорит, как улыбается, как трясёт головой, чтобы убрать волосы от лица. Когда он достаточно окреп, дедушка стал пускать Мика на кухню, на его святая святых. Оказалось, что Мики блестяще готовит. А еще играет на фортепиано. Он открывался потихоньку. Один талант в неделю. Чем очаровывал меня все сильнее. После очередного кошмара, когда я его разбудил и успокоил, он снова забрался ко мне. Лег рядом и разглядывал мое лицо, пока не заснул. Так повторялось еще пару раз. Наконец одним вечером он попросил, чтобы я сразу лег с ним, потом что так ему не снятся кошмары. Сам пригласил меня, разрешил обнять, и ночью спал тихо и спокойно. Через месяц он попросил поставить метку. Она на удивление растеклась в невероятный узор. Тонкий и изящный, как и сам Мик. Так мы и жили. Тихо, мирно, Мик печатал свой роман в газете, я грыз бетон. Сделки и выгодные предложения сыпались как из рога изобилия. Мой ангел приносит мне удачу. Мы переехали в это здание. К началу мая все работы были завершены, а в середине мы впервые вошли в наш кабинет. Говорю наш, потому что Мик обычно проводит свое время здесь. Сидит в этом уголке, пишет, иногда дремлет. У него есть свой кабинет, здесь, за стенкой. Но он редко там появляется — я все-таки стараюсь не отпускать его от себя. Если хочешь, можешь взглянуть. Я кивнул и, шатаясь, поднялся с места. Страшный рассказ просто выбивал почву из-под ног. Рон распахнул очередную незаметную дверку в стене и вошел первым. Кабинет был не такой огромный, как директорский. Но был невероятно уютным. Мебель из светлого дерева. Небольшой стол с ноутбуком. Мягкий ковер под ногами, кресла-мешки около окон, стеллажи с книгами. Цвета преобладали теплые, яркими пятнами только выделялись пара картин. Рон застыл у стены, я прошел внутрь. Здесь хотелось творить. Настоящий уголок писателя. Я прошел вдоль стеллажей, разглядывая книги. Зацепился взглядом за «Древние цивилизации». Я немного вытянул книгу, так и есть, третий том, Великие Моголы. Сразу перед глазами встала сцена в библиотеке. Я предлагал подвезти его домой, потом дал свою визитку, но Мик так и не перезвонил. Я даже не обратил на это внимания. Дурак. Подошел к окну. Ручаюсь, что вечером хорошо здесь. Развалиться в кресле, взять чашечку чая, укутаться в плед и смотреть на загорающиеся огни. — Мики все сделал под себя, — негромко произнес сзади Рон. — Но не провел здесь ни часа. Мы вернулись обратно, сел за стол и надолго замолчали. Я обдумывал услышанное и накрутил себя настолько, что физически чувствовал боль Мика. — Что было дальше? — надо завершить уж эту пытку, чувствую, что дальше будет еще хуже. — Чем ближе был июнь, тем хуже себя чувствовал Мик. Вернулись кошмары, усилились припадки. Он перестал улыбаться, снова замкнулся. Четыре месяца он был относительно свободен и счастлив. Я знал, что его гнетет — приближался день, когда он чуть не умер. Я следил за ним усиленнее, он ни шагу не делал без меня или о-дедушки. Его накрыло двадцать первого июня. Ночью из-за очередного кошмара начался сильный приступ. Он перешел в эпилептический статус. Скорая ехала очень медленно. Почти полчаса его крутило, судороги были бешеные. Мы с дедушками наверное поседели все втроем. Те лекарства, которые можно использовать при обычном припадке, нельзя применять при статусе. Я ничем не мог ему помочь в тот момент. Только смотреть, как мой ангел бьется в конвульсиях, и ждать помощи. К счастью, госпитализация не понадобилась. После специализированного укола, Мик успокоился и заснул. Все мы были вымотаны. Я задремал на рассвете буквально на десять минут. Сидел до этого рядом, держал его руку. И тут словно удар в бок — открываю глаза, а Мика нет. Когда я заскочил в ванную, он уже резал себе руки бритвой. Пришлось действовать силой. Я успел, но Мики все же полоснул себе по горлу. Неглубоко, но крови вылилось много. Меня он тоже успел задеть, — Рон приподнял руку и продемонстрировал короткий, но широкий шрам на локте. — Вошло глубоко. От шока и не заметил сначала. На шум прибежали дедушки. Мы кое-как перевязали раны, мои и Мика, и поехали в больницу. С дороги а-дедушка позвонил своим врачам, чтобы готовили операционную. Я сидел с Миком на заднем сидении, сам истекал кровью, но молился, чтобы только с ним, с моим ангелом, ничего не случилось. Нас растащили по разным местам: меня в процедурную — зашивать локоть, Мика — в операционную. И снова часы ожидания. Обошлось в этот раз. Его положили в реанимацию и разрешили мне зайти ненадолго. Лицо по цвету сливалось с простыней. Я опустился на колени рядом с кроватью и разрыдался. Не помню, чтобы я хоть когда-то так рыдал. Даже в детстве. Мики открыл глаза, а я плакал и целовал его перевязанные руки. «Зачем?» — единственное, что он спросил, а потом отключился. Пять дней его держали в реанимации, а потом отпустили домой. Психолог снова ничего не смог вытянуть из Мики. Им овладела апатия, и мы вернулись в начало лечения. — Постой, это все было в этом июне? — Да. — И я тогда первый раз за год позвонил тебе? И вытащил, чтобы пожаловаться о своих никчемных проблемах? — Да. — И ты сидел и спокойно слушал, как я размазывал сопли по столу, в то время как Мик лежал в больнице? — Почему ты решил, что я был спокоен? — хмыкнул Рон в ответ. — Внутри у меня был ураган, но я не позволяю выплескиваться моим переживаниям наружу. — Че-е-е-рт…. — я с силой потер затылок. — Почему ты мне ничего не рассказал? — О чем? — О Мике… — Как ты себе это представляешь? Ты затираешь мне про мужа, а я в ответ: «Да, интересно это все, а ты помнишь Мика из универа? Так вот, он твой истинный, только какая-то падла его чуть не убила год назад, и из-за этого он сейчас в больнице. А еще мы с ним расписались». Так? Это был настоящий взрыв эмоций от Рона. Он даже вскочил после этого и нервно прошелся до окна. — Признаюсь, что сморозил глупость. — Да, как обычно, — Рон вернулся, сел. — Когда ты мне позвонил, Мик уже был в нашей городской квартире с о-дедушкой. Я сразу ему рассказал, что ты звонил. Это пробудило хоть какие-то эмоции. Вечером пересказал наш разговор. Мой ангел слушал, а потом попросил ничего о нем не говорить. Я думаю, ты понимаешь почему. Вместо ответа я кивнул. Как тут не понять. — Он… Он рассказал, что случилось с ним год назад? — Рассказал, — хрустнул костяшками друг. — Кто это с ним сделал? — Его отец. — Что-о-о-о? — Да. Его папаша был… Ммм… Странным человеком. Мики рассказал мне все после очередного кошмара. Обошлось без припадка в этот раз. Но он был весь мокрый, от пота и от слез. Я прижимал его к себе, баюкал и говорил какие-то очередные глупости, пока не понял, что он что-то тихо шепчет. Как заведенный он все повторял «папочка, не надо, не надо, папочка». Я сказал, что кроме нас здесь никого нет. Он показал пальцем на свою голову и ответил: «Здесь есть». И рассказал. Его родители были истинные. Но папаша сбежал из семьи, когда Мику было семь. Устал терпеть побои и унижения от мужа. Тогда Артур переключился на Мика. Строгость и муштра. Артур ненавидел сына из-за того, что он омега. А когда пришла первая течка крепко избил. Страшно представить как Мик тогда жил. Отец запрещал ему все: веселиться, гулять не то, что с альфами, но даже и с омегами, не покупал новую одежду и запрещал работать. Мик старался изо всех сил, отлично учился, делал все по дому, но не заслужил не то, что любви отца, а даже простой похвалы. В университет он поступил сам и думал, что теперь вздохнет свободно. Встретил на вечеринке тебя, пропитался твоим запахом и получил очередное избиение от папаши. В тебе он хотел найти защитника, который выдернет его из кошмара жизни с отцом… Вот еще одна причина держаться от тебя подальше. Как бы ни сильна связь с истинным, но инстинкт самосохранения тоже работает. — Почему же он не сказал никому? — Кому? У Артура все было везде схвачено. Он наплел администрации, что мальчишка немного того, с приветом и любит приврать. Люди охотнее верят деньгам. Первые три года учебы папаша активно следил за Миком. А потом его на два года неожиданно отправили в служебную командировку. Именно в этот период вы встретились. Мики просто летал от счастья. Он свободен, без надзора и наконец может общаться с любимым альфой. Малыш даже набрался смелости, съехал со своей старой квартиры и устроился на работу в редакцию. Артур появился неожиданно, раньше назначенного срока, в декабре, когда вас с Виктором обручили. Мику здорово досталось, ведь он буквально пропах тобой. Папаше пришлось опять уехать, Мик поехал на свою новую квартиру зализывать раны. Тогда я первый раз его и встретил. В мае до Мика дошли слухи, что его папаша опять вернулся и ищет его. А тут еще ваша помолвка вылезла. Ты тогда так сильно фонил феромонами, что чувствовалось метров за двести. В таком твоем состоянии Микаэлю рядом с тобой появляться было нельзя. Он как мог от тебя бегал, а потом ты зажал его под лестницей. И все бы обошлось, если бы в этот день его папаша не приехал за ним в университет. Как только Мики появился на крыльце, его засунули в машину и увезли. Артур долго над ним издевался: бил, прижигал кожу, насиловал. Кричал и ругался. Долго и извращенно насиловал. Называл жалким скотом, продажной шлюхой, отребьем, текущей дыркой. Скорее всего, он сошел с ума. Еще когда сбежал его омега. И решил ему отомстить, вылив свое безумие на Мики. В конце концов, Артур привез его на новую квартиру, проломил череп и оставил умирать. А сам сбежал. — Скотина! Урод! — выплюнул я, злость поднялась из глубины души. — Остынь. Этого человека больше нет. Я вычеркнул его из жизни Микаэля, да и вообще из жизни. — Ты нашел его? И… — Да, нашел. Что и как я с ним делал — это только мое, мой крест. Микаэль никогда об этом не узнает. Он рассказал мне весь свой ужас и забыл про этого человека. И если ему кто-то напомнит, то поплатится, жестоко поплатится. Рассказ подошел к концу. Теперь я знал все, что случилось с моим истинным. Мы сидели в полумраке, время приближалось к пяти, уже стемнело. Зимой всегда рано темнеет. — И что дальше? — Дальше… Мик выкарабкался. Очистил свои воспоминания, закрыл в прошлое дверь. Чтобы она не открылась, нужно крепкое плечо, которое эту дверь подопрет. Единственное решение — быть всегда рядом, как я собственно и поклялся. — А как же я? — А что ты? — Но Мик мой истинный. — Кевин, не усложняй ситуацию. У тебя есть муж, у вас все сейчас хорошо, вы ждете ребенка. К тому же ты видел вчерашнюю реакцию Мика на твое появление. Он не будет рад увидеть тебя снова. И я не позволю этому случиться. — Всего один разговор. Мне нужен один разговор. — А мне нужно, чтобы мой муж был спокоен и счастлив, — жестко припечатал Рон, выделив слово «мой». Как меня внутренне передергивало, когда Рон говорил о Мике «мой». Он не твой! Не твой, черт возьми! Микаэль мой! Вся моя сущность вопила об этом. Хотелось впиться Рону в горло и загрызть его, а потом найти моего омегу и увезти подальше. Видя мое состояние, Рон заметил: — Не надо. Этим ты никому лучше не сделаешь. Микаэль не твой, он сделал свой выбор, как когда-то и ты. У тебя есть о ком заботиться. Твой супруг ждет тебя дома. Твой супруг и ребенок. — Я хочу услышать от Мика, что он отказывается от меня. Мне недостаточно твоих слов. — Если Мик пожелает тебе что-то сказать, он скажет. Но… Подумай, почему в его романе такой конец? Почему детектив играл две роли? Потому что Мики соединил ваши образы, тебя и его отца. Вы оба причинили ему много боли. Он жутко боялся отца. Тебя чуть ли не боготворил, но вы для него стоите на одной чаше весов. Поэтому он сделал отрицательного героя, слепил его из своих страхов, а потом безжалостно уничтожил. Он идет на поправку. Чем меньше в его жизни будет травмирующих факторов прошлого, тем быстрее он вылечится. Он закончился свой роман в ноябре, первого числа. Когда посмотрел тебе в глаза, а ты опять ничего не понял. Он был расстроен, подавлен. Решил дать тебе последний шанс. Знал бы ты, как я волновался, когда ждал его в холле. Все гадал: выйдет или нет. Хоть я и сказал, что отпущу его, когда он решит уйти, но мне было так мучительно ждать своей участи. Я бы понял, если бы мой ангел выбрал не меня. Но он вышел один. Шатался, как пьяный. Я еле успел его поймать. Снова истерика, снова приступ. Видишь, как ты на него влияешь. И вчера ты его сильно напугал. Схватил, кричал, порвал рубашку… Пойми, такое поведение ассоциируется у Мики только с отцом. Он инстинктивно ощущает удар и сжимается. — Я не хотел его пугать. Я просто обалдел, что так встретил его. Я искал Мика весь декабрь, когда, наконец, смог понять, кто прячется за псевдонимом. — Ангел был лучшего мнения о твоих умственных способностях… Мы снова замолчали. Я не хотел терять своего истинного. Рон поглядывал то на часы, то на телефон. — Дедушка должен позвонить, когда Мик проснется. — Рон, пожалуйста, один разговор! Мы будем говорить при тебе, если ты так хочешь. Я не причиню ему вреда, — друг не отвечал. — Не хочешь, чтобы я его видел, дай мне поговорить с ним по телефону! — Исключено. Сейчас он слишком слаб и восприимчив. — Ну хорошо. Тогда как очнется и придет в себя полностью! Пожалуйста. Я буду ждать. Сколько потребуется? Неделю? Две? — Кевин… Не хотел говорить… Мы уезжаем из города. Навсегда. Должны были уехать еще три дня назад. Но я — идиот и настоял, чтобы Мики пришел за своей премией. — Уезжаете? Но зачем? Куда? — Уезжаем, потому что в этом городе Мики узнал слишком много горя. Оставшись здесь, я буду подвергать его постоянному стрессу. Он не сможет ходить по улицам спокойно, зная, что где-то может наткнуться на тебя. Куда… Это не имеет значения. Своим бизнесом я могу управлять из любой точки земного шара. — Значит, ты струсил и решил просто увезти моего истинного от меня… Боишься, что он выберет меня! — Мхм… — устало вздохнул Рон. — Кевин, ты говоришь ерунду. Подумай головой, пожалуйста, и вспомни, что дома тебя ждет муж, которого ты поклялся любить, уважать и защищать. Он говорит разумно, но мой мозг отказывается воспринимать эту информацию. Мой альфа хочет своего омегу. Звонит телефон. Не мой, свой я выключил еще утром. — Да, — Рон хватает телефон в считанную секунду, напряженно слушает. — Я буду через десять минут. — Тебе пора, — Рон убирает телефон, засовывает бабочку в карман, снимает пиджак с кресла. — Поторопись, пожалуйста. — Мы не договорили! — я хватаю его за руку, когда он проходит мимо. Ррраз! И я оказываюсь прижат носом к столу, моя рука выкручена за спину, а друг угрожающе шипит мне в ухо: — Я сказал, что разговор окончен. Третий раз тебе говорю: тебя дома ждет беременный муж. И волнуется за тебя. Если тебе плевать на себя, пожалей хотя бы его. Виктор не заслужил такого скотского обращения. Стальная хватка разжимается, я оседаю на пол, потирая вывернутое плечо. Рон смотрит на меня сверху-вниз. А потом разворачивается и уходит. Делать нечего, плетусь за ним. Скоростной лифт мчит нас на первый этаж. Охранник незаметно отделяется от стены: — Мистер Баркер, сэр, все в порядке? — Да, Льюис. Все в порядке. Спасибо. — До свиданья, мистер Баркер, — снова скрывается в тени, игнорируя мое присутствие. На улице холодно, дует ветер. Рон поднимает воротник пальто, стоит некоторое время напротив меня. — Ты хотя бы можешь передать Мику мои слова? — в ответ Рон кивает. — Скажи, что я мудак. И что очень прошу его прощения. И… Если он когда-нибудь захочет меня увидеть или просто поговорить… — Я передам ему все. Дай нам время. Мики хрупкий, но сильный. Он снова выкарабкается. — Береги его! — Обязательно! Рон протягивает на прощание руку. Жму в ответ и чувствую, что мы больше не увидимся. Широкими шагами он подлетает к своему автомобилю… — Рон! — альфа резко разворачивается. — А как он пахнет? — Как свежеотпечатанная книга, — с легкой улыбкой отзывается друг, садится в машину и быстро срывается с места. Долго провожаю убегающие вдаль огоньки задних фар. Прощай, мой маленький друг! *** — Вики, я дома… Продолжение следует…