В стране бескрылых

Получив от невесты обещанный подарок, Идрис дохромал до казармы, опустился на ступеньку у входа и с трудом стянул с больной ноги сапог. Потом открыл коробочку, принюхался. Содержимое безобидно пахло мятой и немного — цветком живокости*. «Ладно, хуже, чем есть, уже не будет», — подумал Идрис и принялся втирать в лодыжку маслянистую зелёную гущу. Старый Якун, его неизменный спутник, учитель, охранник, а заодно и надзиратель, подошёл беззвучно, сел рядом. Некоторое время он просто молчал, будто бы любуясь яркими звёздами в небе, а на самом деле незаметно наблюдая за своим подопечным. Сыновья самого Якуна давно выросли в смелых и удачливых молодцов, и потому он полагал себя куда счастливее своего амира. Глядя, как тот изводит Идриса беспричинной строгостью, Якун вздыхал укоризненно: не имеющий коня, должен бы радоваться, что у него есть хоть осёл. Однако в глубине души он отлично понимал, чем именно так недоволен амир. Единственный сын Адалета был нехорош собой, скрытен нравом и слаб здоровьем. И всё же за прошедшие круги старый воин успел привязаться к своему воспитаннику. Слишком многое пришлось пережить им бок о бок: именно он учил Идриса ездить верхом, стрелять из лука и читать вязь следов на горной тропе. Вместе они радовались первым маленьким успехам, вместе расхлёбывали неудачи. Это старый Якун, а вовсе не отец-амир, возился с юным Идрисом во время походов: опекал, объяснял, утешал, лечил… А ещё Якун точно знал, что добрый осёл в хозяйстве полезнее дурноезжего коня. Понаблюдав немного за тем, как амираэн втирает в ногу какую-то подозрительную дрянь, Якун спросил сочувственно: — Болит? — Уже полегчало. Мазь госпожи Услады на диво хороша. Якун помолчал немного, потом обронил словно невзначай: — Ты не рад предстоящему торжеству. Отклика не последовало, потому Якун продолжил свою мысль: — Иноземная дева недостаточно хороша? Идрис едва заметно нахмурился, но ответил спокойно и вежливо: — Госпожа Услада совершенна телом и светла умом. Мой отец выбрал для своей земли прекрасную амирани. — А ты? Что чувствуешь к ней ты сам? Идрис задумался, пытаясь при этом удержать на лице приличное случаю выражение. Знакомство с невестой получилось странным, и ему очень хотелось поделиться с кем-нибудь своими мыслями. Пожалуй, Якун сумел бы понять его лучше других, но Идрис уже знал, что всё, сказанное между ними, очень скоро достигнет ушей амира. А вот этого он как раз предпочёл бы избежать. Однако постоянно удерживать всё накипевшее в себе было слишком сложно. — Княжна миленькая, смелая и острая на язык, — сказал он наконец. — Я опасался, что всё будет много хуже, и мне навяжут какую-нибудь дикарку, умеющую лишь прясть да топить печь. Но к чему лицемерить? Никто ведь не ждал, что я внезапно воспылаю чувствами к девушке, которую вижу впервые в жизни? — Свою Лалинэ я тоже впервые увидел лишь в день смотрин, — промолвил Якун серьёзно. — С той поры минуло тридцать Маэлевых кругов, но и теперь она — звезда моей жизни, главное сокровище моей души. — Однако это не помешало тебе привести в дом вторую жену. — Жестоко сваливать все домашние хлопоты на одни плечи. Кроме того, даже женщине порой требуется поговорить с кем-то равным себе. Мудрый человек знает, что, имея подругу в доме, жена будет меньше кидать любопытные взоры за окно. Идрис усмехнулся про себя, но возражать не стал. А Якун, заметив, что молодой человек снова ушёл мыслями далеко от его слов, промолвил мягко: — Идри… Моё сердце накануне свадьбы пело от счастья, ты же печален и молчалив. Что гнетёт тебя? — Ты прав, у меня неспокойно на душе. Княжна порой говорит странное, а потом вдруг словно жалеет о вырвавшихся словах. Мне кажется, она что-то о себе скрывает. Или может, ей велят скрывать? — Напрасно ты тревожишься. Это лишь желание нравиться, ничего больше. Женщины часто стремятся выглядеть загадочными, чтобы привлечь к себе мысли мужчин, такова уж их природа. Идрис вдохнул и выдохнул очень медленно, смиряя поднимающуюся в душе волну разочарования, а потом медленно встал со ступеньки. — Благодарю за беседу, почтенный Якун, — сказал он, кланяясь своему воспитателю, как младший старшему, — твои слова успокоили мою душу. Однако время к полуночи, а светает в травоставную пору рано. — Ступай, да хранит тебя Небесный Воин, — кивнул Якун ласково. А про себя подумал: «У этого парня в жилах не горячая кровь, а речная водица. Нет, не выйдет из него дельного воина». Идрис же, направляясь в свой угол, размышлял на ходу: «Сколько глупостей сказано с самым умным видом! Однако мне следует быть благодарным старику за урок: держать язык за зубами — весьма полезное искусство». Даже будучи в гостях ради праздника, кравотынцы не спешили предаваться безделию. Рассвет застал амира Адалета и весь его отряд на поле позади казарм. Ольховецкие стрелки тоже давно не спали. Сменив постовых и раздав службу на день, сотник Брезень собрался было погонять по холодку собственных молодцов, но ему вот уже которое утро подряд приходилось выжидать, чтобы княжьи гости освободили место. — Ну ты глянь, что творят, — ворчал он недовольно себе под нос, наблюдая за происходящим с казарменного крыльца, — не спится им, прости Маэль… — Дикари, — позёвывая, лениво ответил топтавшийся там же княжич Благослав. А между тем на учебном поле и впрямь было на что посмотреть. Разобравшись в три линии, воины амира оттачивали технику владения мечом. Внешне простые движения, короткие связки из ударов, уклонений и блоков, заканчивающиеся неизменно поражением тени противника, и возврат на прежнее место — всё это делалось так слаженно, чётко и единообразно, что казалось, будто воины исполняют завораживающий танец. — Красавцы, между прочим, — сказал Брезень, неодобрительно покосившись на непутёвого сына своего князя. — Чисто работают. Благослав ничуть не смутился, только фыркнул и спросил насмешливо: — Одни и те же формы изо дня в день… На фига? — Чтоб в бою слетало с меча, как «Озари Маэль»**. — Ну и глупо. Если заученная комбинация известна наперёд, её не так уж сложно отразить. Брезень благоразумно промолчал. Княжич мог ершиться сколько угодно, но его мнение не многого стоило: как боец он успел «прославиться» разве что постыдным поединком с лекарем — загридинцем, служившим прежде при княжьем дворе. Целитель Итан был уже немолод, но искусством мгновенного удара владел в совершенстве. Всего два стремительных, заученных с детства движения — и задиристый княжич навсегда лишился возможности держать оружие в правой руке. Наконец, первые лучи позолотили крыши княжьих хором. «Око взошло!» — звучно произнёс амир. Тут же все мечи вернулись в ножны, все люди амира, как один, опустились на колени, обратившись к восходу, и завели в пол голоса приветственную молитву. Словно отвечая им благосклонностью, Око залило двор горячим и ярким светом. Завершив молитву, Амир земным поклоном поприветствовал взошедшее светило, затем встал и кивком поблагодарил своих воинов. Ещё миг сохранялась почтительная тишина, а потом амирово воинство разом пришло в движение. Уже свободно, без нарочитой слаженности люди поднимались на ноги, коротко кланялись амиру и расходились по своим делам. Вскоре на поле остался только сам Адалет да его сын. Жестом подозвав Идриса к себе, Адалет окинул его строгим взглядом и едва заметно брезгливо поморщился: рубаха на парне подмокла и резко пахла потом. Идрис ответил спокойным, терпеливым взглядом. На самом деле ему страсть как хотелось поскорее добраться до конюшни, чтобы опрокинуть на себя пару вёдер воды, а вместо этого приходилось торчать на припёке, изображая почтительного сына. Но Адалета чужие неудобства мало трогали, ему и на собственные-то зачастую было наплевать. Убедившись, что никто не услышит их разговора, он тихо сказал: — Седмица на исходе. Ты готов к обручению? Идрис без особой радости кивнул в ответ. — Прекрасно. Я просил тебя присмотреться к князю Радогосту. Что думаешь о нём? — Князь хороший правитель и приятный в общении человек. Его люди относятся к нему с уважением. Но мне кажется, что он намерен понемногу отойти от дел: Ольховец находится в стороне от оживлённых торговых путей, а главным городом Приоградья нынче управляет княжич Милослав. — Что тебе известно о княжиче? — То, что в Городецкой крепости порядки куда строже, чем в Ольховце. А ещё он женат на дочери наместника Западной Загриды. Амир задумался ненадолго, затем спросил: — Не ему ли нынче служит мастер Мерридин дэль Ари? — Господин дэль Ари состоит при княжиче Милославе в должности лекаря. Но ходят слухи, что этот маг оказывает семье приоградского князя услуги совсем другого рода. — Чего и следовало ожидать, — подвёл итог Адалет. А потом вдруг заметил словно между делом: — Сегодня ты двигался лучше обычного. Бальзам княжны? «Интересно, это Якун встал нынче так рано, или вовсе не ложился спать? Поделом ему, хлеб соглядатая не должен быть лёгким», — подумал Идрис злорадно. Приняв молчание сына за подтверждение своих слов, Адалет подвёл итог: — Значит, всё верно, это княжна… Или всё-таки Милослав? Впрочем, уже не важно. Можешь идти, до завтрака свободен. Только ради Маэля, сделай что-нибудь с этой вонью. «Можно подумать, я нарочно, назло тебе потел тут всё утро и до сих пор торчу на жаре», — подумал Идрис. Но вслух ничего не сказал, и ни одна непочтительная мысль не отразилась на его лице. Вернувшись в гостевые покои, Адалет первым делом кинулся к своему сундуку. Оттуда он торопливо извлёк небольшой узелок: в платок, щедро украшенный обережным узором, была завёрнута резная деревянная шкатулочка. Открыв её, амир вытряхнул на ладонь спрятанный в ней талисман — оправленный в серебро прозрачный лал***, внутри которого билась, словно живое сердечко, яркая капля дивного огня. Адалет поднёс камень к глазам, некоторое время с жадной надеждой рассматривал его на просвет, а потом, горько вздохнув, убрал обратно в шкатулку. И прошептал, заворачивая её в платок: «Убывает, слишком быстро убывает… Ракш подери, как же всё медленно, а ведь время уже на излёте… Продержись ещё хоть немного, Наринэ, не дай огню угаснуть».