В стране бескрылых

На следующий день Краса ждала утренней трапезы с нетерпением, и причиной было не одно лишь желание узнать, помог ли Идрису её бальзам. Как только тканые шторы скрыли жениха с невестой от взглядов родни, Краса сняла чадру. Под малиновым шелком скрывался распашной парчовый кубелёк цвета тёмной фиалки, надетый поверх тивердинской рубахи из шафранно-жёлтого шелка. Краса знала, что наряд этот весьма ладно сидит на пышной фигуре княжны, а заодно красиво оттеняет цвет её глаз и нежный оттенок кожи. Амираэн оценил. Некоторое время он молча любовался невестой, потом произнёс шёпотом: — Едва приподняв уголок покрывала, Прекрасная сердце бродяги украла. Светла и воздушна, как Дева Луна, Но розы долин не коснуться руками. Лишь тронешь — изранит словами-шипами, Чтоб дерзкий не знал ни покоя, ни сна. «Какая прелесть, — подумала Краса, — он ещё и газели складывать пытается. Надо быстренько придумать ответ, не обидный, но такой, чтобы этот хитрец не вообразил о себе невесть что». Зажмурившись, она подумала пару мгновений и прошептала: — Любить — ещё не значит обладать И жадными руками прикасаться. Да, роза ядовита, может статься. Но яд легко бальзамом может стать. Идрис смущённо развёл руками: — Сдаюсь на милость госпожи. Самому мне не так легко даются рифмы, особенно на голодный желудок. — Мудрое решение, — усмехнулась Краса, жестом приглашая жениха садиться. — Еда-то стынет. В этот раз ей полагалось быть хозяйкой. Пухлые кружевные блины и разные заедки к ним уже украшали маленький стол. Осмотревшись, Краса едва заметно нахмурилась, высунула из-за полога руку и постучала о помост. Рядом тут же возникла одна из нянек. — Мису воды сюда, — тихо, но решительно распорядилась княжна. — Тёплой, с розовыми лепестками. И чистый рушник. Быстро. Положенная прогулка тоже прошла не без приятности. На этот раз княжну и её жениха сопровождали братья Услады. С ними Краса чувствовала себя куда спокойнее, чем среди суровой родни Идриса. Наследный княжич пришёл в сад вместе с женой и был занят исключительно ею. Благослав же просто шатался рядом, прислушивался к разговорам, но сильно, к счастью, не надоедал. И это было весьма кстати: жених с невестой увлечённо обсуждали качество стали, выходящей из Ольховецких мастерских. Несомненно, оно сильно уступало кравотынскому, и Идрис, не долго раздумывая, подарил княжне нож, которым пользовался за столом. Краса с удовольствием отметила остроту заточки, но посетовала, что это всё же не оружие. — Почему же? — удивился Идрис. — Небольшой размер клинка позволяет спрятать его от противника, и в нужный момент это может спасти жизнь. Смотри: достаточно взять рукоять в ладонь, а лезвие обухом прижать к предплечью. Если враг схватит тебя за волосы или одежду, ударь сверху вниз, вот так. Не отпустит — лишится пальцев, а отпустит — смело шагай к нему, бей рукоятью в подбородок, а затем остриём в живот. У Красы загорелись глаза. — Научишь? — Непременно. — Отлично. Тогда пойдём скорее к Брезеню, попросим у него подкольчужник и какие-нибудь латы из старья… — Нет, госпожа моя, — покачал головой Идрис, — сперва нужно разучить движения с тенью. И повторять их по многу раз, тренируясь во славу Небесного Воина трижды в день. Краса вздохнула чуть разочарованно, однако возражать не стала. — Ладно, согласна. Но только покажи ещё раз, помедленнее. Идрис кивнул: — Хорошо. Я обязательно научу тебя и этому, и многому другому. Жена должна уметь защищать свою жизнь и честь, когда мужа нет рядом. — А меня научишь? — с насмешливой ухмылкой встрял Благослав. «Сперва вести себя научись не как свинья», — зло подумала Краса. А Идрис ответил с невозмутимым спокойствием: — Не знаю, что и сказать тебе, воин. В краю, где я родился, считается допустимым, когда отец учит сына, муж — жену, амир — своих слуг, а Небесный Воин — своих верных. Решай сам, какой путь избрать. И амираэн вновь отвернулся к невесте. — Эй… И что это было? — тихонько спросил Благослав, ни к кому, собственно, не обращаясь. Однако наследный княжич ответил ему, пряча улыбку: — Тебе, братец, только что вежливо объяснили: для обучения придётся сменить веру и поступить на службу к амиру. Надеюсь, вариант с замужеством ты не рассматриваешь? — Да ну тебя, Милош, — фыркнул Благослав. — Тоже мне, тайное знание. На кравотынские формы каждый день полгарнизона с крыльца таращится. Сам научусь. Оставшиеся до обручения дни промчались, словно ветер в поле. Уже вынесли в прихожий зал сундуки с приданым на показ жениховой родне, подготовили невесте три положенных наряда: прощальный, обручальный и замужний, и рубаху для жениха, которую должна была бы вышить Услада, но на самом деле над ней потрудились все умелицы из княжьей швейной мастерской. Целая стайка дочерей Радогостовых ближников проводила княжну в мыльню. Не столько ради чистоты затевался этот поход, сколько для прощальных песен и облачения невесты в последний девичий наряд. — Ты рябина ли, рябинушка, Ой, рябина кучерявая, Ты когда взошла, когда выросла? — нежно, жалостливо пели подружки, ведя Красу под руки сперва через все хоромы, а потом и по двору. — В хлябь взошла, травоставом выросла, Да при жаркой суши вызрела, — отвечала им Краса такими знакомыми, много раз слышанными на чужих свадьбах словами. — Ой, зачем же ты пошатилася, Да к сырой земле приклонилася? — Не сама собой пошатилася, Пошатили меня ветры буйные, Приклонили к земле дожди шумные. — Ой, Усладушка Радогостовна, Ты зачем от нас во замуж пошла, Зачем рано так поизволила? — Ой подруженьки, вы голубушки, Спотакнули меня люди добрые, Сговорил кормилец батюшко, В чужедальнюю сторонушку, Ой, за удалую головушку… Внешне старательно изображая печаль, внутри Краса ликовала. Её собственная свадьба с Венселем, больше похожая на продажу мешка залежалой репы, оставила в душе горький след, чувство, будто драгоценный и важный подарок ей не вручили, а небрежно сунули в руки завёрнутым в грязную тряпку. Но теперь она сполна получит своё. Это ей, а не Усладе, девушки нынче пели провожальную, для неё топили баню и мели двор. Амираэн завтра наденет красную рубаху и внесёт её в храм на руках. И свадебные обручья будут сверкать на её запястьях. А потом под пение жрецов Идрис поведёт её вокруг храмового очага с чистым огнём и трижды позовёт по имени, а она — откликнется. За порогом храма их встретят хмелем и зерном. Они пойдут пешком, рука об руку, по улицам посада, а народ будет вывешивать за окна рушники, сыпать под ноги свежескошенную траву и выспрашивать у Идриса: кто такая с тобой? А тот станет отвечать каждому: это моя хозяйка… Но всё должно будет случиться лишь завтра. А пока Краса провожала в девичьем тереме свою последнюю вольную ночь. По уму ей полагалось сей миг прилежно молиться Небесным Помощникам, и для того Стина раньше обычного оставила её одну. Но вместо молитв Краса, улёгшись на подоконник и высунув голову за окно, любовалась тонким серпиком растущей луны и россыпью звёзд на бархатно — чёрном небе. «Жаль, конечно, что я почти утратила дар, — думала она, с удовольствием вдыхая свежие запахи ночи. — Зато слух, нюх и зрение никуда не делись, уже хорошо. И звериные языки. Теперь главное — не расслабляться: копить силу, упражняться в контроле и управлении внутренним потоком… Кто знает, вдруг со временем даже в этом теле удастся развить кое-какие способности?» Не одна Краса коротала ночь без сна. Нянька Стина беззвучно шептала слова молитв и отвешивала земные поклоны у лампад в Ольховецком храме, прося Небесных Помощников о милости для своей девочки. Старый Ельмень маялся от ломоты в костях и беспокойно ворочался на постели в каморке при заеринце. Княжий маг Гардемир хмуро мерил шагами рабочий кабинет: нарастающие искажения в силе беспокоили его, словно предчувствие близкой грозы, но откуда надвигалась опасность, он не мог разобрать. Амир Адалет развернул свой тайник и тоскливо наблюдал, как с каждым биением медленно, но неуклонно убывает свет внутри алого камня. Князь Радогост задержался в читальне. В последнее время сон бежал от него, а заботы, наоборот, липли со всех сторон. Напрасно было ожидать, что управление княжеством перейдёт в новые руки легко и беспечально. Договор с Восточной Загридой о прокладке по её землям новой караванной тропы трещал по швам. Несколько приоградских караванов, вышедших в Тидердынь старой тропой, через Акхаладскую долину, бесследно исчезли в Диком поле. В свете этого князь был даже рад желанию будущего свёкра пройтись по землям полян огнём и мечом, но тивердинские торговые дома уже нынче требовали уплаты неустоек, а свои торговцы опасались пускаться в путь в преддверии войны. Не радовали и вести с заката. Элория грозила расторгнуть договор о беспошлинном провозе грузов из Заизенья по суше, морскую же торговлю делали невыгодной вконец обнаглевшие поморийские пираты. Вдобавок ко всему недавно в Ольховец вернулся княжич Благослав, которого жители Изгорья выставили вон из порученной ему крепости. За какие «заслуги» — предстояло ещё разобраться, так как посланец изгорского посадского схода тоже прибыл в Ольховец и требовал приёма. Но не эти заботы нынче мешали Радогосту заснуть. Пригласив в читальню старого друга, кастеляна Ольховецкой крепости, он потихоньку рассказывал тому всё, что тревожило исподтишка, не оформившись в настоящие подозрения: — Друг мой, тебе не кажется, что Адалет… хм… весьма странный отец? Кастелян неуверенно пожал плечами: — Горцы — суровый народ. Так-то, конечно, странно, что он вечно смотрит на своего сына волком. Но, может, этому есть причина? Не знаю. — Вот и я не знаю. Понимаешь, Вельм, мои парни тоже не подарок: Милош упрям, Благ задирист и своеволен. Но я люблю их обоих, и мне сложно быть с ними даже просто строгим. Тут же — какая-то необъяснимая суровость. Мне одному мнится, будто происходит что-то не то? А в зверинце не спал ухокрыл. Он выбрался из своей деревянной будки, побродил по вольеру, заглянул в кормушку и ведро с водой, потом, соскучившись, залез по стене под самый потолок, зацепился когтями за балку, замер и прикрыл глаза. Только чуткие уши подрагивали, вслушиваясь в сонный шёпот леса. Если на миг забыть о решётке и хомуте на шее, можно вообразить, будто свисаешь с ветки ивы где-нибудь в низовьях Ночь-реки. Вспомнив родные края, ухокрыл вздохнул едва слышно и запел. Сперва голос его звучал тихо, несмело, потом набрал силу, полился тоскливо и протяжно, отражаясь эхом от крепостных стен.* Этот заунывный вой заставил Красу вздрогнуть и насторожиться. Некоторое время она просто слушала с нарастающим любопытством. Потом, соскочив с подоконника, заметалась по горнице, схватила из подтопка уголёк, бегом вернулась к окну и принялась быстро записывать что-то прямо на белых, скоблёных досках. Когда ухокрыл завершил свою песнь, Краса снова высунулась из окна и звонко крикнула ему: — Йалло, кьярр! Кхи-энкайа йенну! ** Ухокрыл вздрогнул, растопырил уши и удивлённо скрипнул: — Че? Странно устроен мир: то, что издали чудится таким заманчивым, сблизи часто оказывается утомительным и скучным. Следующий день сполна принёс Красе всё, о чём грезилось накануне: и принаряженного жениха, и храм, и хождения по посаду… Вот только Идрис в тормальской рубахе выглядел, как свинья в упряжи, а самой Красе в чадре поверх обручального наряда было жарко, душно и ужасно неловко. Въезжать в храм на руках жениха тоже оказалось сомнительным развлечением: похоже, Идрису доводилось носить дрова куда чаще, чем девушек. Дальше дело пошло ещё хуже. Зерно, которым их посыпали на счастье, набивалось за шиворот, трава — в сапоги, да и посад вдруг оказался каким-то неожиданно большим, а жители его — на редкость приставучими. А ведь потом был ещё и пир… Умом Краса и прежде понимала, что свадьба устраивается вовсе не для развлечения, и уж тем более не ради вкусной еды. Но теперь она особенно точно и ярко ощутила истинный смысл происходящего. Красоваться и гулять можно будет после. А пока каждый шаг, каждое действие или слово — часть сложного ритуала. Всё имеет значение, когда на глазах людей и богов из двух разных судеб куётся одна общая. И Кузнец не спросит у стали, нравится ли ей горнило, молот и студёная вода. На закате дня этот нескладный юноша выплетет ленты из её косы, и не будет больше ни княжны Услады, ни девы Красы из рода Чёрных Воронов, появится амирани, жена Идриса, сына правителя горной страны. Наконец, настало время проводить молодых в опочивальню. Но стоило Красе подняться из-за стола, к ней подошёл Адалет, протягивая какую-то маленькую резную шкатулочку. — Это мне? — спросила Краса осторожно, не спеша принимать что-либо из его рук. Адалет ответил вполне любезно: — Да, это мой маленький подарок. Талисман, старинная драгоценность, передающаяся младшей женщине в нашем роду. Возьми его, жена моего сына, и будь счастлива. Раскрыв шкатулочку, Адалет снова протянул её Красе. Внутри на чёрном бархате лежала весьма необычная брошь: серединка украшавшего её камня хранила в себе частицу живого огня. Вокруг светящегося тёплым золотом лепесточка камень этот был прозрачен и ярко-ал, края же его темнели, словно углы горницы, освещённой лишь тонкой лучиной. У Красы душа провалилась в пятки. Даже не видя потоков силы, она точно знала, что именно с улыбкой протягивает ей Адалет. В одной из отцовских книг было хорошо и очень подробно описано, как выглядят и как работают ракшасьи талисманы — ловушки для силы. Трогать эту штуку руками не следовало ни в коем случае! Но прилюдно отказаться от подарка, тем более родовой драгоценности, тоже выглядело неважной идеей. И, как на грех, вокруг не было ни одного мага, способного увидеть и обезвредить опасность. «Ах, папочка, где тебя носит, когда ты так нужен?» — тоскливо подумала Краса. Однако делать было нечего: сама заварила кашу, подменив собою княжну, значит, и выпутываться из беды тоже придётся самой. Краса ахнула, картинно закатив глаза (хоть этого никто и не увидел из-за чадры), и повалилась в притворный обморок. Впрочем, падала она достаточно плавно для того, чтобы Идрис успел спохватиться и поймать её на лету. Вокруг засуетились, загомонили, Адалета с его страшным подарком оттеснили в сторону… — В зале душно, — раздался спокойный и уверенный голос Радогоста. — Несите скорее княжну на двор, да позовите сюда Гардемира. Идрис почти бегом дотащил свою жену до лавочки между прудом и клеткой ухокрыла, уложил и вопреки всем традициям освободил от чадры. «А всё-таки ты добрый мальчик, — подумала Краса, сквозь ресницы незаметно разглядывая его взволнованное лицо. — Надеюсь, у тебя хватит ума не лезть под ухокрыльи когти». Кто-то протянул ковш с водой, Идрис отвернулся, чтобы взять его. Этого оказалось вполне достаточно. Краса вскочила, нащупала на шее верёвочку с ключом, в три прыжка преодолела расстояние до ухокрыльего вольера. Ещё миг ушёл на то, чтобы отомкнуть замок и ворваться внутрь. Идрис опоздал буквально на мгновение, на пороге клетки он оказался как раз тогда, когда Краса, проскользнув к ухокрылу за спину, прижалась к дальней стене. Её расчёт оказался верен: если Усладу ухокрыл впустил в клетку без возражений, то незнакомого и весьма подозрительного человека он терпеть на своей территории не пожелал. Краса не ошиблась, Идрис живо оценил и исходящую от ухокрыла опасность, и расстояние, на которое тот может дотянуться крылом. Выскочив из клетки, он воскликнул возмущённо и раздосадованно: — Услада, зачем? — Прости, Идри, так надо, — ответила Краса уверенно. — Эй вы там, даже не вздумайте стрелять из луков по моему ухокрылу! Знаете, что будет, если случайно попадёте в меня? Слушайте все! По лесной правде я могу вместо откупа потребовать испытания для своего избранника! Если, конечно, на это согласен мой отец. Так? — Да, это твоё право, — спокойно кивнул Радогост. — Какого испытания ты хочешь? — Пусть Идрис немедленно доставит сюда мою подругу, госпожу Нортвуд. Только тогда я выйду из клетки и стану его женой, как обещала перед богами и людьми. — Он сделает это, — твёрдо сказал Адалет. И посмотрел так, будто намерен был проглотить Красу живьём.