В стране бескрылых

В утро отъезда Услады в монастырь не все жители Ольховецкой крепости вышли её провожать. В казармах продолжалась обыденная жизнь: сотник Брезень, сменив ночную стражу, развёл по постам дневную, а потом отправился на казарменное крыльцо, ждать, когда кравотынцы поприветствуют Око Маэля и освободят учебное поле. Как обычно, на крыльце ошивался Благослав. Нельзя сказать, чтобы Брезень был ему рад, но за дни пребывания в крепости кравотынцев успел смириться с тем, что княжич неизменно приходит поглазеть, как иноземцы упражняются с оружием. Если б он при этом ещё и молчал… Однако подобное чудо было невозможно даже в самых смелых мечтах. Вот и теперь вместо приветствия княжич, сверкнув белозубой улыбкой, заявил: — А, Брезень! Опаздываешь, поле уже занято. Чем ждать, построил бы своих орлов задним рядом, и пускай тоже Око славят. Или они у тебя до сих пор путают сено с соломой*? — Беспокоить людей амира и мешать их учениям не велено. Приказ князя, — терпеливо объяснил сотник. — Ну и зря. Их, вон, вчера вообще только половина с утра на поле выползла. Не такие уж и строгие окопоклонники, как оказалось. Никто не погоняет — сразу пошло разгильдяйство. — Нынче все на местах. — Ещё бы. За девчонкой формы повторять всяко интереснее, чем одним или глазея на тощую задницу амира. Кстати, где он сам? — В своих покоях. Гардемир говорит, здоровье господина Адалета сильно пошатнулось: от недавних потрясений его хватил удар. — Ну так, — кивнул Благослав, — оно и не удивительно. В его возрасте уже о вечном думать надо, а не мечом на припёке размахивать… Брезень сам был не намного моложе Адалета, и потому ему стоило некоторых усилий удержать при себе колкий ответ. А Благослав, как обычно, не заметив неприязни во взгляде собеседника, продолжил: — Зря амир дёргается по пустякам. Подумаешь, был парень, стала девка. На мой вкус, так неплохо. Парнем Идрис был какой-то толстый и нескладный, а девка из него получилась даже ничего, осанистая, и есть за что подержаться… Брезень снова многозначительно промолчал. Благослав намёка не понял. — Я бы с такой замутил, задница у неё, что надо. Да, знаешь, я ведь с самого начала догадывался, что где-то нас с этим Идрисом дурят. В чём именно загвоздка, конечно, не знал, но… э… как бы сказать… Меня обычно парни не интересуют. А этот вот прямо все дни из головы не шёл. Вроде, зануда хмурый, и внешне ничего особенного, но как возьмёт меч, сразу появляется что-то такое-эдакое в движениях… Ну ты понимаешь, о чём я. — Вполне. О зависти, — не удержался Брезень. — Да ну тебя! Посмотри сам: вот она сей миг что вытворяет… Эти парни там, на поле, верно, все железные. Или напрочь слепые. Как думаешь, Брезень, мог у неё и характер поменяться на девичью сторону, не только тело? Так, чтоб хоть немного поубавилось упёртости? Брезень вздохнул и сказал как можно спокойнее: — Советую вам говорить тише и не разглядывать госпожу амирани столь откровенно. В Кравотынском амирате за такое принято отрубать уши. Иногда вместе с головой. — Хотел бы я знать, кто рискнёт, — задиристо воскликнул Благослав. — Прежде всего — сама госпожа амирани. Закончив последнюю фигуру, «Умиротворение», Идрис убрала меч в ножны, произнесла: «Око взошло», затем опустилась на колени и низко поклонилась восходящему светилу. Её движение слаженно повторили все, пришедшие славить Око. Настало время приветственной молитвы. Идрис уверенно и громко проговаривала с детства знакомые слова, воины в пол голоса вторили ей. Благослав высокогорного наречия не понимал, но слушал с удовольствием и невольно улыбался: голос у девушки был низкий и вместе с тем мелодичный, завораживающе красивый. Завершив молитву, Идрис снова поклонилась Оку, поднялась с колен, обернулась и коротким поклоном поблагодарила всех собравшихся. Лицо её скрывал платок, повязанный так, что видны были лишь глаза, но уже по их выражению Благослав догадался: что-то пошло не по правилам. Не все ответили на поклон амирани, и уходить с поля, против обыкновения, никто не спешил. Молодой воин бросил несколько слов, ему ответил кто-то из старших, завязался общий оживлённый, но вовсе не мирный разговор… Только Идрис стояла неподвижно, одна против всех, и молчала, опустив руку на рукоять меча. — Что у них там? — резко спросил Благослав у сотника. — Ты понимаешь, о чём речь? Брезень отрицательно покачал головой: он тоже не знал языка Высоких Грид. — Некоторые из собравшихся здесь верных полагают, будто женщина не вправе вести служения и первой произносить слова молитв, — пояснил господин дэль Ари, как-то незаметно возникший рядом. — Они опасаются, что тем самым амирани Идрис оскорбила Небесного Воина, и полагают, что за это её следует казнить. Большинство, однако, разумно возражает им, говоря, что последние пять кругов Идрис постоянно находилась среди воинов, и Небесный Воин никак её за это не покарал. Но так как женщине не пристало носить боевое оружие, госпоже амирани следует, не медля, выбрать себе мужа из числа верных и передать меч амира ему. Только очень похоже, что госпожу амирани не устраивает ни один из предложенных путей. — Какого Ящера они делят амиров меч и амирову дочку без самого амира? — Увы, мой господин, амир Адалет нынче лишился своего почётного звания: он уже три дня не созывал верных на служение Небесному Воину. Недобро усмехнувшись, Благослав сказал: — Ракш возьми, похоже, назревает драчка… Пойду к амирани: пусть эти дикари видят, что у нас не принято бросать женщину в беде. Княжич соскочил с крыльца и решительно зашагал в поле. — Ай-вэй, какой нетерпеливый молодой человек, — вздохнул господин дэль Ари. Мягко кивнув сотнику, он поправил на себе кафтан и торжественно, неторопливо двинулся вслед за Благославом. В поле было жарко. Взошедшее Око зло пекло с небес, но ещё яростнее полыхали взгляды и недобрые чувства. — Пусть амирани отправляется домой, к песту и прялке! Выберем достойного из своих рядов — и он… — Нечего делать в доме верных той, что забыла девичью скромность! Казнить нечестивицу — и дело с концом! — В уме ли ты, Рамиль? Стыдись! Разве не твоего сына Идрис отбил у полян и три дня вёз на своём коне, догоняя войско? — Женщина посмела стоять впереди воинов! Причём тут старые заслуги? — Уймитесь, слепые! Амирани никого не созывала на служение, она служила Небесному Воину одна, по своей воле и с собственным клинком! Вы сами пришли и встали за её спиной — так в чём вина девушки? — Уже в том, что она посмела притворяться мужчиной! И она, и кхалимн-алсаут** Адалет должны быть казнены! — Зачем чернить руки кровью потомков амира Ахлиддина? Пусть один из верных возьмёт амирани в жёны, и прошлое будет забыто. — Как бы не так! Кто из верных согласится взять за себя осквернённую тёмным колдовством? Род амира Ахлиддина опозорен! Войску нужен новый амир! — А кто из вас каан, чтобы его назначать? Наконец, все слова были сказаны, и повисла звенящая тишина. Именно в этот миг Благослав подошёл, встал за плечом амирани и шепнул: — Я с тобой, своячок. Идрис ничем не дала понять, что услышала его. Печальным взглядом она обвела притихших верных, убедилась, что все глаза устремлены на неё, и только тогда начала свою речь. — Я долго слушала вас. Теперь, когда вы закончили галдеть, точно стадо неверных на торгу, молчите и слушайте меня. Захид назвал меня осквернённой тёмным колдовством. Да, он прав. Но я не просила себе подобной доли, лишь поступила так, как предписано Небесным Воином: подчинилась решению амира и своего отца. И я благодарна ему за это проявление отеческой воли, потому что оно позволило мне научиться видеть и выбирать. Я читала Книгу наставлений, настоящую, а не ту, что принято держать в наших домах для женщин. Те, кто пытался упростить слова Небесного Воина, сделав их яснее для слабого разума дочерей и жён, исказили их смысл, а потом сами поверили в свои толкования. Нигде, ни в одном наставлении, записанном первым амиром земли Восходящего Ока (поправьте меня, если сможете, о верные!), нет ни слова о том, что женщинам надлежит всегда молчать, сидеть дома и прятать лица. Есть предписание всем верным без исключения, и мужчинам, и женщинам — хранить достойную скромность, быть сдержанными в одеждах и речах! Исходя из обычных жалоб людей, Небесный Воин призывал женщин хранить верность мужьям и избегать пустого прекословия, мужчинам же он неоднократно напоминал о необходимости быть справедливыми и удерживаться от гнева, особенно в отношении слабых, лишённых голоса и неверных. Тем же, кто не уверен в своей способности сохранять справедливость и ясный от гнева ум, Небесный Воин предписывал полагаться на решения старших и более мудрых. Вот то, что увидели мои собственные глаза. Прочее — ложь. Есть ли среди вас кто-либо, способный с Книгой в руках доказать мне мою неправоту? Или может, кто-то желает возражать мне перед лицом Неба***? — О Идри, для того ли я учил тебя держать меч? — укоризненно промолвил Якун, однако Идрис даже не обернулась в его сторону. Спокойно и прямо, без тени страха смотрела она в лица своих воинов, и те невольно опускали головы, отводили глаза. Но тишина вокруг по-прежнему звенела от недобрых предчувствий. И тут между Идрис с Благославом и воинами возник господин дэль Ари. — Да простит меня многоуважаемая амирани, — сказал он, кланяясь почтительно, но с достоинством, — и вы, верные Высокогорья, не сочтите моё вторжение за дерзость. Являясь слугой Хранителя земли Восходящего Ока, могу ли я надеяться быть выслушанным на вашем собрании? Сперва он посмотрел на Идрис, и только после, получив от неё безмолвное позволение, обратился к её воинам. — Все вы знаете, что ваши предки хоть и покинули родную землю против воли, всё же не были лишены благословения. Хранитель Тивер позаботился о том, чтобы даже в изгнании рождённые в его уделе не терпели жестокой нужды: покидающим Тивердынь был вручён Глаз Нахи, амулет, позволяющий видеть драгоценные жилы, скрытые под землёй. Но чтобы избежать меж людьми раздоров и споров о старшинстве, стражем амулета был назначен амир Ахлиддин. Его потомкам предписано беречь Глаз Нахи и использовать его силу на благо верных до тех пор, пока род Ахлиддина не прервётся или не покроет себя несмываемым бесчестьем. Чтобы люди видели, что их амир не утратил милости небес, амулет в руках законного хранителя светится живым пламенем. Прежде, когда огонь жизненной силы амира начинал угасать, Глаз Нахи тускнел, и тогда амир передавал амулет сыну вместе с правом руководства людьми, наставления их на путь истины, разрешения их нужд, установления законов Небесного Воина на земле и наказания преступников. Так было всегда. Почему же ныне смущены ваши умы и сердца? Амирани Идрис принадлежит к роду Ахлиддина и утверждает, что не совершила непростительных дел. Если это так, пусть она возьмёт в руки амулет и покажет своим верным огонь благословения. Увидев его, все уверятся в её праве, и сомнения разрешатся. В полной тишине Мерридин извлёк из поясной сумки свёрнутый хитрым узлом платок с обережными письменами, развернул его и показал всем присутствующим маленькую шкатулку, покрытую сложной резьбой. В ней лежал чёрный камень, оправленный в серебро. — Возьми амулет, о амирани, и пусть все имеющие глаза увидят, — торжественно произнёс маг. Идрис, сосредоточенно хмурясь, протянула руку, взяла из шкатулочки брошь и подняла её на раскрытой ладони перед собой. Довольно долго ничего не происходило, и по рядам воинов уже прошёл недовольный вздох, но потом камень вдруг начал меняться, словно в тёмную комнату кто-то внёс свечу. Простая, чёрная шпинель обрела прозрачность и алый цвет, осветившись изнутри ярким, ровным пламенем силы.