Гори все синим пламенем

Назойливый переливающийся звон тормошит ее в сладком сне. Вернее, в полном черном забытьи. Снов нет. Только томная тянущая ломота во всем теле. Она не беспокоит, просто напоминает о том, что тело накануне перетрудилось. Луч солнца заглядывает в окно. Девушка переворачивается под одеялом. Она не хочет пробуждения. Опять приходят надоедливые правильные мысли, которые мешают просто жить. Еще немного. Глаза закрываются сами собой. Еще так рано. Или поздно. Утро или еще ночь продолжается. Катя издает раздраженный возглас, без слов, только какое-то неразборчивое ругательство. Она сбрасывает с себя одеяло. Ставит ноги на пол, нащупывая тапочки. Солнце расцвечивает веселыми пятнами ее цыпляче-желтую пижаму. Звонок мобильника разрывается, призывает ее к ответу. Еще невидящими сонными глазами Катя рассматривает комнату. Где она его вчера оставила? Вон он подскакивает на столе. Рядом с открытым дневником. Неужели ей еще хватило сил что-то писать, когда она заползла домой? Девушка надевает очки и нетвердым шагом подходит к столу. «Я сказала ему это» выхватывает ее взгляд ряд красиво выведенных огромных букв. Что «это», кому «ему».? — Алло? — хриплым голосом говорит она и несколько секунд просто прочищает горло, не слыша слов в трубке. — Катька, привет! — Колька, я тебя убью. Я так хорошо спала. Глаза натыкаются на стрелки будильника. Всего только полдесятого. Сколько она спала? Три часа, четыре, может быть час. Не помнит… — Ну, что ж делать, Пушкарева. Вставай, красавица, проснись, открой сомкнуты негой взоры… надень очки и… — Прекрати паясничать, — коротко обрывает она. — Эээ, да. Я звоню, собственно, чтобы получить от тебя ЦУ, мой генерал, — бодрым голосом говорит Зорькин и ждет. — Какие еще ЦУ, ты о чем? — ЦУ от исполняющей обязанности президента «Зималетто», Пушкарева, — выговаривает он ей. — О, господи, и ради этого надо было поднимать меня так рано?! Зорькин, у тебя мания величия или как его… это… излишняя работоспособность, — последнее слово ей удается сказать только по слогам. Девушка выдвигает верхний ящик. Где-то у нее же были какие-то таблетки от головной боли. — Всё равно сейчас я ничего не смогу тебе сказать, собрание назначено на час дня, а до этого нам надо показаться в суде с Андреем. Разделаться с… — Катюха, что я слышу?! — притворно поражается Зорькин. — Что еще? — спрашивает девушка, потирая один глаз. — Ты назвала Жданова Андреем! — Не будь идиотом. Не я его так назвала, его родители так назвали, — отвечает она. — Так, признавайся, Пушкарева, что у вас произошло вчера? — спрашивает он, без особого любопытства. — Просто поговорили… о делах, — спокойно отвечает Катя, переживая все же, что буква «д» сильно звучит как «т». — О делах? Ну да, конечно. Ладно, если не хочешь, не рассказывай. Твоя личная жизнь меня не интересует, — безразлично отзывается Зорькин. — Какая еще личная жизнь? Я же говорю — о делах говорили, — раздражается она. — Всё, хватит надоедать мне с утра пораньше. Чтобы был в «Зималетто» к часу дня. Иии это не обсуждается, господин финансовый директор, — быстро перебивает она его возражения. — Коль, мне нужна будет поддержка. Ты же понимаешь. Я там как в волчьем логове… — Христиан ко львам, Пушкарева… Да я и не отказываюсь, хотя… — Что задумался? Клочкова? Она замечает свой абсолютно испорченный белый костюм, небрежно наброшенный на спинку стула. Ужас, такое впечатление, что она спускалась в угольную шахту. И по дороге кто-то приложил ее ярко-красной помадой прямо в грудь. — Ну, называй ее Вика. Разве это так трудно? Ведь Жданова ты уже Андреем называешь. И не знаю, что такого у вас произошло вчера. Наверное, он заслужил, — при этих словах девушка чувствует, как краснеет ее лицо, и дрожат коленки. — И я тебя попрошу. Вика. Просто скажи один раз. — Ладно-ладно, Ви-ка, — соглашается она. — Ну, так ты о ней сейчас подумал? — А то о ком же? Пушкарева, — почти зло выпаливает он, — мне не очень-то улыбается встречать ее каждый раз… вот так по-свински… — Ну, она-то точно заслужила это, — убеждает его девушка. — Ладно, не расстраивайся. Я тебя избавлю от этой неприятности. — Хотелось бы знать, как? — удивляется Зорькин. — Да уволю ее просто, — усмехается она. — Не советую с такого непопулярного шага начинать свою карьеру, — говорит он ей. — Пушкарева, у тебя и так будет дел по горло, чтобы еще тратить время на Вику… — Хорошо, хорошо, — прерывает его Катя. — Ты своё ЦУ получил? — Ну, вроде да, — неуверенно отвечает он. — Свободен до тринадцати ноль-ноль, — она вешает трубку, натягивает халат и шаркающей, не проснувшейся походкой бредет в ванную. «Надеюсь, мне не придется объяснять родителям, где я была всю ночь», — трусливо думает она. — Катенька, доченька, — слышит она с кухни голос мамы. — Да? Мама подходит к ней, наклоняется близко, будто целует ее в щеку и быстро, тихо говорит: — Папа ничего не знает. Он вчера принял немного настойки своей… Так что спал как младенец. Девушка выдыхает. Одной проблемой меньше. Но мама странно смотрит на нее. Она увлекает ее в ванную. Катя принимается чистить зубы. Елена Александровна, прикрыв дверь, смотрит на ее отражение в зеркале. Прямо в глаза. — Ты мне расскажи. Ты вчера была со Ждановым? Он мне звонил. Ну, как она может отнекиваться? Надеясь, что мама не станет расспрашивать подробности, она отрывисто кивает. — Ой, Катенька. Хотела бы я знать, что у вас там происходит! Этот гадкий человек столько беды тебе сделал, — она качает головой и гладит дочь по плечу. — Мама, — нетерпеливо говорит девушка, с укоризной смотря на мать. — Мы… обсуждали деловые вопросы… Ничего личного, только бизнес. Она не выдерживает спокойного проницательного взгляда Елены Александровне и отводит глаза. — Мне не очень нравится, что ты снова общаешься с ним вот так, наедине, — огорченно произносит мать. — В любом случае, мне придется с ним работать… — начинает она, но обеспокоенное выражение лица матери сбивает ее с мысли. — Ну, что ты так переживаешь, мам? Всё будет нормально. Я… контролирую ситуацию. — Ну, хорошо-хорошо, — успокаивает она дочь. — Я только не хочу, чтобы тебе снова плохо было. — Уж об этом-то я позабочусь, — двусмысленно говорит она. — Ну, и слава богу! Значит, сон мне не в руку снился… Вот смотри, будто бы живем мы на краю большоооого леса и всё волки воют-воют там… Неприятный сон. — Ну, мам, — улыбается она, обнимая мать. — Ну, что такое? — Давай, умывайся, и завтракать. Я тебе сырники приготовила. Она закрывает за собой дверь. Катя смотрит в глаза собственному отражению. «Волки. Точно… Еще не время…» Она снимает халат и пижаму. Надо торопиться. Андрей обещал заехать за ней в одиннадцать. Сквозь шум воды она думает, как нереально это кажется. «Не поверю, пока не увижу собственными глазами».

***

Жданов приехал рано. Он заглушает мотор и расслабленно откидывается в кресле. Не отрывая взгляда, он следит за дверью в подъезд. Она приоткрывается, его сердце замирает. Но это всего лишь молодая женщина с ребенком, тащит орущего мальчугана за руку, уговаривая его не кричать. Потом появляется старушка с авоськой, спешащая в магазин. Каждый раз сердце его летит в пропасть и останавливается дыхание. Он чувствует себя как первоклассник перед первой контрольной. В руке нервно вертит трубку телефона, не решаясь набрать номер. Светящиеся в полумраке салона цифры показывают 10:42. У нее еще есть время. Когда он ехал домой, он мечтал только о спасительном сне. Но когда голова опустилась на подушку, он не смог заснуть. Только лежал и следил за тем, как солнце тихо входит в комнату. Всё думал и думал. О ее возвращении, о первом взгляде. Не понятно, был ли он слишком горячим, или слишком холодным, чтобы так обжечь. О ее холодности и о том, как трудно она таяла в его руках. Сейчас он ждет ее и так боится встретить, опять почувствовать эту слепящую страсть и нежность одновременно, желание или запереть ее навсегда, или бегать по улицам и всем докладывать о своём счастье. Жданов набрал номер. — Да? — спросила Катя в трубку. — Привет, — сказал он. — Привет, — отозвалась она в унисон. — Я уже жду тебя, ты не забыла? — Нет, конечно, — Жданов услышал, что она улыбнулась в трубку. — Я сейчас спущусь. — Поторопись, — попросил он. — Я очень соскучился. — Да, — коротко и ясно, очень спокойно и очень открыто. Он целует воздух около телефонной трубки. Смотрит на дверь в подъезд, не отрываясь. Сердце колотится прямо в горле, ладони намокают. Он закусывает нижнюю губу. Он закрывает глаза, но только на миг, потому что боится пропустить ее появление. Дверь приоткрывается, слышен тихий скрип и удар. Жданов открывает глаза. Катя стоит на крыльце, ее легкое платье и свободную прическу подхватывает ветер. Она щурится на утреннее солнце и, прикрыв глаза ладошкой, ищет его машину на стоянке. Потом машет рукой. Она улыбается. И пока она не видит его лица, Жданов стирает со лба холодный пот. Ее улыбка так много значит для него. Он выходит из авто и открывает ей дверцу. Подав руку, помогает сесть. С затаенным дыханием поправляет тонкую ткань ее одежды. Запрыгивая на сиденье водителя, первым делом мягко, но настойчиво привлекает ее к себе, чтобы поцеловать. Катины губы вкусные и ароматные, мягкие, теплые, податливые. Она кладет ладонь на его щеку, продлевая поцелуй. Жданов даже слегка удивлен. — Привет, — смеется она, шутливо отталкивая его. Он только смотрит на нее. Молча. — Что с тобой? — спрашивает Катя. — Ты какой-то странный. — Странный? — удивляется он. — Да, возможно… Я просто очень рад тебя видеть. — Я тоже, — улыбается Катя. Она видимо чувствует себя неловко под его пристальным молчаливым взглядом. Но в глубине ее глаз тоже есть что-то настороженное, ждущее. — И еще, — он снова наклоняется к ней, она чуть откидывается, он целует ее глубоко, жалеет, что до ночи еще так долго. — Андрей, — отстраняется Катя. — У нас много дел. Надеюсь, ты еще помнишь об этом? Он улыбается и заводит машину. — С тобой мне легко всё забыть, Катюш. Они едут по московским улицам. Изредка Жданов отрывает руку от рычага передач, чтобы найти ее ладонь. — Поработаем, Кать, — задорно говорит он. — Как в старые добрые времена, — она смотрит на него.

***

Им быстро удалось решить все судебные формальности. Катя думала, из-за того, что Жданов не перебивал ее и не вмешивался в разговор. Всё больше кивал с каким-то отсутствующим выражением на лице. Однако, когда пришло его время говорить, оказалось, что он не упустил ни одной детали. Говорил уверенно и по делу. Пару раз вызвал смущение у девушки, потому что чересчур уважительно называл ее «Екатерина Валерьевна» перед адвокатами, и чересчур тепло смотрел на нее при этом. И еще иногда под столом пытался найти ее руку. Когда они простились с Филиным и Рулиным и вышли из здания суда, ей ощутимо стало легче. Катя теперь очень сильно сомневалась в том, что им удастся скрыть свою любовь от окружающих. И тут же улыбнулась себе мысленно, потому что не назвала это «отношениями». Когда она увидела его и почувствовала рядом, Катя убедилась в том, что ночное приключение не было плодом ее разгоряченного сознания. Вот он сидел рядом. Во плоти. В бежевом костюме, загорелый, свежий и вкусно-пахнущий, он был похож на чашку кофе с молоком по утру. Без которой нельзя себе представить свой день. Он улыбался ей, целовал ее, брал за руки. Ничего не изменилось, он был таким же нежным и любящим, как и вчера. Даже яркое солнце не спугнуло его. Как хорошо было бы не прятаться? Вместе открывать глаза. Вместе собираться на работу. Садиться в его машину, не оглядываясь, что их может кто-нибудь заметить. Вместе приезжать и хором здороваться с сотрудниками. «Не сейчас, не сейчас», — твердила благоразумная Екатерина Валерьевна. Весть об их любви будет сродни тому, как если бы они вдвоем подложили под «Зималетто» бомбу. Девчонки из женсовета, и так любящие посплетничать, просто не дадут ей проходу. А Вика? Кира Юрьевна? Родители Андрея?! И все эти молчаливые взгляды, шепот, стрелы указательных пальцев и кивающие головы. Катя не была готова ко всему этому. Подождать. Подождать. Они должны подождать. Подождать… и волнение немного уляжется, перестанет кружиться голова, и восхищение от каждой проведенной рядом с ним минуты перестанет отрывать от земли в невесомость счастья. Сквозь новые страстные поцелуи в машине он бормотал странные слова: — Екатерина Валерьевна, я всегда знал, что вы ааатличный специалист… Я преклоняюсь перед вами… Готов работать под вашим началом… Кать. Катя., — прошептал он задыхающимся голосом. — Поедем… ко мне… сейчас… Люблю… тебя… Его рука скользнула к ее груди, ниже на талию. Он осторожно приподнимал ее легкое платье, чтобы добраться до белоснежной кожи ноги. — Андрей… Сейчас? К тебе? — обеспокоено отвечала она, одергивая подол. — Не забывай, что сегодня сложное совещание. Я думаю, что, вряд ли кто-то, кроме тебя, одобрит мои действия. Самое важное сейчас — распределить должности и всё устроить так, чтобы людям было легко работать. — Я надеюсь, ты не собираешься предложить им то, что даришь сейчас мне, — и он снова наклонился для поцелуя. — То, что ты берешь, не спрашивая, — насмешливо поправила она его. Катя улыбнулась прямо в его губы. Она только на мгновение представила себе целующейся с Александром Юрьевичем Воропаевым. Странно. Неприятного чувства не было, только смутное, прохладное любопытство и легкое смущение от самой мысли. — Я… не намерен… ни с кем… тебя делить, — перемежая слова короткими поцелуями, предупредил Жданов. — Но ты же не забыл, о чем я тебя просила? — тихо спросила она, когда он перестал наслаждаться вкусом ее губ. Он, нахмурившись, посмотрел на нее. Катя отвела глаза, не смогла выдержать этот взгляд. Он не забыл, он думал и боялся. Это она поняла сразу. — Хорошо, Кать, как скажешь, — глухо сказал он. — Но пока ведь нас никто не видит… Он обнял ее одной рукой, другой ласкал ее шею. На этот раз поцелуй длился долго, был глубоким и вызывал дрожь во всем теле. Внезапно звонок телефона пронзил их уединение. Жданов принял его: — Да, — сказал он. — Да, привет, Кир. Катя встрепенулась. Вот уж точно всё, как раньше. Он и она, машина на обочине. Звонок Киры Юрьевны. Она даже улыбнулась, почти обрадовалась. Будто Жданов никогда не исчезал из ее жизни. — Да, я еду. Конечно… Извини, я забыл. Да, во время. Были, с Катей. Да… Да. Всё в порядке. Ну, перестань, Кира. Да, перед советом. Он сбросил звонок и завел машину. С сожалением посмотрел на Катю, темные глаза сверкали, руки с силой сжимали руль. — Поверишь ли, первый раз я жалею о том, что надо ехать на работу, — усмехнулся он. — Мне тебя так не хватает, Кать, уже сейчас. Я не знаю, как смогу без тебя целый день. — Но я же рядом буду, — мягко ответила она. — И мне придется сдерживать порывы поцеловать тебя. Тяжелее этого не может быть ничего, — грустно отозвался Жданов. — Я прошу тебя, чтобы пока никто ничего об этом не узнал, — сказала ему Катя, кладя ладонь на его руку. Он неуверенно кивнул. — Увидимся на совете? — спросил он уже, когда она вышла. — Да, — улыбнулась Катя. Воспоминание о губах Жданова она внесла в коридоры «Зималетто». А он не сказал ей, что один человек уж точно знает об их восстановленной связи. Пока Жданов метался по квартире, с беспокойством поглядывая на часы, ему звонил Малиновский. И он ничего не смог с собой поделать. Счастье лилось из него через край, по телефонным проводам, по воздуху. И еще испуг и растерянность. Ну, нужен ему был дружеский совет…

***

Он у него просто спросил: — Ну, чего ж ты вчера не перезвонил, Жданыч? Колись-колись-колись! И Жданов не сдержался. Он раскололся. Будто Малиновский в лучших своих традициях направил ему в лицо свет допросной лампы. Он рассказал ему, что был с Катей. Всю ночь. Морщился, дрожал, мысленно проклинал себя и рассказывал. Ждал, что скажет ему лучший друг. А тот сначала долго молчал. Андрей не стал настаивать, он терпеливо слушал тишину. — И что теперь? — странным голосом спросил Малиновский. — В каком смысле? — раздраженно переспросил Жданов вместо ответа. — Ты знаешь, меня терзает тот же вопрос. — Ну, в смысле, что ты теперь будешь делать? — исправился Роман, говорил так, будто подталкивал его к чему-то. — Я? Буду делать? Теперь? Я должен что-то делать? — нахмурился Жданов. — А ради чего тогда всё это? Такие жертвы! — насмешливо сказал Малиновский. — Какие жертвы? Ты меня вообще слушает, Ром? Я вернулся к Кате. И она приняла меня. Мы провели вместе ночь. Я люблю ее!.. — А она, конечно же, любит тебя, — Малиновский уже обрел дар речи. — Ну, я так, собственно, и думал. Я только не надеялся, что ты так быстро сориентируешься. Или что это, Андрюш, ход конём, а?.. О, стратег! — Малиновский, о чем ты? — удивился Жданов. — Я только подумал об этом, только настраивать тебя начал, а ты уже сделал! Мо-ло-дец. Все ж могу считать себя причастным? Ведь моя же школа. Кем она сегодня тебя назначит? Замом? Финансовым директором? Директором по связям с общественностью? Про меня не забудь, Ждан! — Ты не так понял меня. Всё произошло на самом деле. Мы были вместе. И дела компании, ее назначение здесь совершенно не при чем, Ром… — Да я всё понимаю! Теперь Пушкарева такая… такая… мм… — Какая такая? — Жданов начал закипать. — Ну — такая… красавица… Это ж совсем другое дело. Ты знаешь, честно тебе скажу. Вчера, когда я ее увидел, у меня просто-таки вся жизнь перед глазами промелькнула. — А? — тупо выдавил Жданов, совершенно не понимая, что происходит. — Я жил с закрытыми глазами. Я не понимал, что не всё то золото, что блестит. Вот, к примеру, возьми Клочкову. Блестит? — Угу… — он, кажется, уже всё понял, в отличие от Малиновского. — Но разве ж это золото? — Допустим, и что? — А вот Пушкарёёёёёёва — совсем другое дело. Просто какая-то подпольная модница! Кто бы мог подумать? И только я начал строить планы по ее соблазнению… — Ты идиот, Малина, и не лечишься. Как ты себе это представляешь? — зло выпалил Жданов. — Она, наверное, еще держит на меня зло, а, Андрей. Как думаешь? — поинтересовался Малиновский. — Но, женщина — существо отходчивое. Твой пример еще раз подтверждает это. И потом, кто может устоять перед обаянием холостяка с достатком, в самом расцвете сил, не лишенного известной доли привлекательности и интеллекта? — Прекрати паясничать! Иначе… при распределении тебе достанется место Короткова. Молчи и слушай, — Жданов был на грани нервного срыва. Но кого можно было винить в том, что твой друг такой непробиваемый чурбан, только себя самого. Как там было — скажи мне, кто твой друг?.. Вот примерно в этом духе. — Мы опять вместе… Ну, мы просто вместе. Я и Катя. Но она просила меня, чтобы это не стало достоянием общественности. Тебе я говорю первому и единственному. Ты был свидетелем этого с самого начала. Заметь, я уже не говорю — инициатором… Я думаю, что разница небольшая, если и теперь ты будешь в курсе. Мне необходимо было хоть кому-нибудь рассказать. — Спасибо за доверие, — саркастически выдал Малиновский. — Но ты бы лучше Киру обрадовал и родителей. — Ну, слушай же! — раздраженно перебил его Жданов. — Сегодня я должен буду делать вид, что ничего не произошло. Теперь и тебе придется делать вид. — Так это всё не из-за назначений? — непонимающе пробормотал Малиновский. — Допёр., — сказал Жданов и прицепил к фразе смачное ругательство. — Это всё — чистые порывы сердца? Это всё — любовь? «Так и не допёр», — подумалось Андрею. — Доберусь до тебя и откручу голову, вот подожди, Малина, — пригрозил ему Жданов. — Я буду нем как рыба, Жданыч. Сделаю, всё, что ты попросишь, если ты замолвишь словечко перед Екатериной Валерьевной… Обо мне, — и на другом конце трубки раздались притворные рыдания. — Малиновский! Я тебе рассказал только потому, что ты мой друг. И я надеюсь, ты меня понимаешь. Правильно. — Без базаров, Жданов! Но все же… — Ромка! Я тебя предупредил. Он повесил трубку. И почему-то подумал, что Малиновский не поверил ему. Как же тогда так получилось, что Катя поверила ему, если он не смог даже лучшего друга в этом убедить? И Жданов тут же пожалел, что не сдержался. Это могло стать проблемой… Ох, лишь бы он держал язык за зубами! И Малиновский тоже…