Гори все синим пламенем

Он открыл глаза. В темноте комнаты, из которой еще не отступила ночь, раздавались странные переливчатые звуки. Причем доносились они из разных мест комнаты. Один был более звонким, второй будто скрыт какой-то преградой. Так может звучать будильник, если его положить под подушку. Жданов протер глаза, все еще силясь понять, где он находится. Одна его рука затекла. Что-то теплое и пахучее расположилось на плече. Какой-то странный сон. И ведь он продолжался. Кто-то был рядом с ним, он ощущал дыхание, мягкость волос и чувствовал тяжесть тела. И еще слышал эти два странных настойчивых звонка. «Ну, конечно, телефон… Мой и…» Глаза уже привыкли к темноте, он посмотрел на женщину, которая так прильнула к нему. В беспорядке высохшие локоны, заманчиво распахнутый халат. Ее голова лежала на его плече, а правая рука на обнаженной груди. Она сладко спала. Эта была такая прекрасная картина. Она так умиротворяла, так завораживала. И вместе с тем Жданову стало страшно. Достаточно было просто провести рукой, и иллюзия семейного счастья исчезнет, как отражение в воде, по которой побежала рябь от налетевшего ветра. Он замер, не в силах пошевелиться, и проклинал последними словами уже оглушительно звонившие телефоны. Совесть и эгоизм боролись недолго. Сама девушка беспокойно задвигалась и сонным голосом пробормотала: — Ну что там?.. Сейчас… сейчас… Она открыла глаза, обвела взглядом комнату, но всё еще не двигалась. Приподняла руку, будто вдруг обнаружила, что обнимает крокодила. Так показалось Жданову. Молча поправила одежду. И пристально, серьезно посмотрела на Жданова. Видимо, на его лице все еще было написано этакое отупевшее восхищение и страх. — Звонят? — спросила она. — Ддда, — он обрел голос. — Твой — в коридоре на тумбочке, в сумке. Катя соскользнула с кровати. Тело его словно заныло от боли, как при мучительной ампутации. И сразу стало странно холодно. Когда она вышла, он бросился к собственному телефону, готовясь убить любого, кто мог бы оказаться на другом конце. — Алле! Да? — почти выкрикнул он в трубку. — Андрюш, это я, — услышал он голос Киры. — Ты спишь? Он перевел дух, справляясь с раздражением и удивлением. Кире-то что надо было от него в такое время? С таким глупым вопросом. — Теперь уже нет. — Прости, что разбудила. Но… — Ничего, не извиняйся, — выдохнул он, думая, что за вопросы она сейчас будет ему задавать. — … я не могла заснуть и вот… — Да?.. — терпение он показывал во истину ангельское. — И… я… ну я не знаю, я… Завтра хотела бы с тобой поговорить… — выпалила Кира. Жданов покачал головой. — Завтра, это будет завтра. Поговорим. В этот момент в комнату вновь вошла Катя. Жданов встретился с ней глазами. — Завтра, хорошо? — Да… Андрюш, но ты мне пообещал, не забудешь? — Нет, конечно. Завтра. Я сам к тебе зайду. Одними губами беззвучно Катя спросила его «Кира Юрьевна?», и он был ужасно зол на себя, что не кивнул ей тут же. Помедлил. Но Катя была спокойна. Господи, что только она могла подумать? — Я хочу обсудить возвращение Пушкаревой, Андрей. — Да-да, конечно. Завтра. Я зайду, — машинально повторял он, глядя на Катю. — Это очень странно и настораживает, ты так не считаешь? — продолжала Кира. — Да. Завтра. Сам. Катя стояла, скрестив руки на груди. Она смотрела на него с легким любопытством. Даже прижала палец к губам, вроде задумалась. — Ну, конечно, не настораживает сам факт возвращения, но… Какие могут быть условия? — Угу, завтра. Я у тебя, — пробурчал он в трубку. — Андрюш, ты… не один? — С чего ты взяла? — Ты совсем не слушаешь меня. Катя наклонила голову, спрашивая его «Ну, и что ты ответишь теперь?» — Нет, я не один. Кира молчала. Наверняка, хотела спросить, с кем он сейчас, скорее всего, даже догадалась. Но боялась услышать подтверждение своей догадки. — Нууу, пока, — попрощалась Кира. — Пока, — без выражения ответил Жданов и повесил трубку. Катя тут же начала разговор. Выражение ее лица было не понять. Был ли это тест? Прошел ли его Жданов? — Звонила мама. Я должна ехать домой. — Что, прямо сейчас? Жданов еще сильно надеялся снова оказаться с Катей в одной постели, пусть так по-пионерски. — Подбросите меня, Андрей Павлович? Как же ему было больно сейчас. Ночь заканчивалась. Не начавшись. Она просила его отвезти ее домой. Отчаяние наваливалось каменной плитой. Другого раза не будет.

***

— Домой? — переспросил ее Жданов. — Домой… Значит, домой. Он смотрел на нее странным, тяжелым взглядом. С ног до головы. Как вздох осужденного на казнь перед тем, как палач выбивает у него из-под ног табуретку. Катя закрылась от его напряженной попытки проникнуть ей в мысли, скрестив руки на груди. Он показался ей тигром перед прыжком. Последним отчаянным рывком. Над пропастью. Будь, что будет. После нас — хоть потоп. Девушка ни на шутку испугалась. Нельзя же было так играть у него на чувствах, на физиологии? Она уже пожалела, что вообще устроила весь этот концерт. Теперь, глядя в глубокие черные глаза, и пожалела. Пожалела, что не ушла сразу же, как только закончился совет директоров. Пожалела, что осталась, заговорила, слушала, отвечала на ласки и поцелуи. Пожалела, что пожалела. Ради чего? Чтобы понять себя, или просто поиздеваться над ним? Поиздевалась… Нечего сказать. — Не хочешь остаться, — утвердительно сказал Жданов. — Значит, не хочешь… Она выдавила слабую притворную улыбку. Если он сейчас выкинет что-нибудь, у нее не будет сил ему сопротивляться. Катя и сама бы этого хотела, та Катя, которую старательно душила Екатерина Валерьевна. Пока ее разум выигрывал у ее страсти. Но за Жданова она поручиться не могла. Этот странный блеск в глазах, сведенные насупленные брови, сжатые губы. Он готов был на… — Кать, думаешь, я смогу тебя отпустить? Думаешь, я способен. После всего, что ты мне сегодня позволила сделать? Или нет! После всего, что не позволила? Она слегка попятилась. Он раздвинул губы в улыбке. Неужели ему нравилось, когда она становилась беспомощной? Гораздо больше, чем когда она брала инициативу в свои руки? Этот мог сделать Кате больно. Решительность была во всем его облике. Новая Катя столкнулась с появлением нового Жданова. Этот мог смять и раздавить, как ребенок, ради собственного удовольствия. Жданов быстро подошел к ней. Но пока не прикасался. Остановился в миллиметрах. Это было так страшно и волнующе одновременно. «Да никуда я вас не отпущу, Кать, » — стояло у нее в ушах как будто из прошлой жизни. Теперь он мог прибавить зловещее «даже не надейся» к этой фразе. Но ей вдруг совсем расхотелось куда-то бежать. Катя неподвижно стояла, готовая к его сокрушительной страсти. Она даже ждала ее, если не сказать жаждала. Что-то там ей мама выговаривала. Днем она договорилась встретиться с Мишей. Что говорила мама, кто такой был Миша? Где находится «Зималетто» и как ее зовут? Бред какой-то! Но ответы действительно находились не сразу. Сейчас он схватит ее, сожмет в железное кольцо, будет жалить поцелуями, повалит на постель, будет жесток и требователен. — Не будет ли это достойным завершением этого дня? «Мамаааа… Мамочкааааа…»

***

Жданов видел, как она вся мысленно сжалась, хотя внешне пыталась выглядеть спокойной. Она ожидала, что сейчас он придавит ее на постели своим телом, растопчет любую попытку к сопротивлению. И возьмет силой то, что и так причиталось ему по праву. По праву любящего! Да, очень хотелось. Быть твердым, наглым, решительным, действовать без оглядки на старушечьи принципы и ветхозаветные законы. Как раз по ветхозаветным законам он, как мужчина, мог позволить себе взять понравившуюся ему женщину. Но очень хотелось вызвать на ее лице улыбку, а не слезы, восторженные возгласы, не проклятия. Настал момент, когда он завис над пропастью. Следующий шаг будет означать одно. Либо он дотянется носочком до противоположной стороны, либо рухнет на острые камни. Он лишь чуть-чуть приподнял руку, и она тут же закрыла в глаза в непритворном страхе. Он невольно улыбнулся, глядя на нее. И тут же исчезли все его сомнения. Он стал спокоен и умиротворен. И прежде чем дотронуться до нее, он сказал: — Катя, еще немного, останься со мной. Я хочу тебе сказать… Жданов приблизился к ней. Обнял одной рукой за талию, внешней стороной другой провел по щеке. При первом прикосновении Катя вздрогнула, но глаз не открывала. Он представил, насколько она сейчас в его власти. Жданов отнял руку от бархата ее лица, скользнул под мягкую ткань халата, нашел теплую гладкую грудь. Ему самому захотелось закрыть глаза, такое предчувствие наслаждения накатило! Но, наблюдая за Катей, он понимал, от этого чувство обостряется. Жданов опустился, чтобы поцеловать ее чуть пониже скулы. Девушка разомкнула губы, резко втянула воздух, когда его прохладные пальцы и теплый язык начали ласкать ее. Руки Кати подрагивали, усилием воли она заставляла себя не поддаваться на его провокации. Но он мог поклясться, ничего более целомудренного и невинного он еще никогда в своей жизни не делал. Сам дрожал при этом как осиновый лист, как несовершеннолетний дефлоратор! Распадался на части, на молекулы, на атомы, те, которые чувствовали тепло и мягкость тела Кати, и те, которым это только предстояло. — Скааа… зать? — почти простонала девушка, когда ладонь Жданова усилила давление, и губы превратились в диковинный инструмент для удовольствий. — Да, — гулко пробормотал он ей в шею. «О чем она там?» Как у этой… девчонки еще хватает сил рассуждать? Он сам еле держался на ногах. — Хотел… щекотно… Андрей… — она рассмеялась, когда он полоснул ее по шее защетинившейся своей щекой. — что-то… сказать… Он оторвался от поцелуев, внезапно серьезно посмотрел на нее, двумя ладонями поддерживая её лицо. Одна из них была разгоряченная, как уголь, вернувшаяся только что из таких мест! Вторая — холодная, ей повезло меньше. — Хотел, Катя, да… Хотел сказать, — словно уговаривая, проговорил Жданов, увлекая Катю за собой на постель. В общем-то, брал он эту конструкцию именно как ложе любви…

***

Он распахнул на ней халат, и прохлада полутемной комнаты приятно легла на ее кожу. Его руки и губы ни на минуту не останавливали своего действия. Он гладил, ласкал все быстрее и ненасытнее. Катя закрыла глаза, запустила руки в его гладкие волосы, забылась под его телом. Наконец-то ей не надо было притворяться. Ей не надо было стыдиться того, что она представляет себе другого мужчину. Ну, конечно, стыдиться-то было чего! Еще бы!.. А что вы думали?.. Да, вооооот таааак… Но он оторвался от ее тела и лег рядом, лишь одной рукой продолжая ласкать ее. Долго смотрел на нее. В самые глаза, пока она не отвела их, окончательно смешавшись. Застыдилась своего румянца, дрожи, вздохов, стонов, того, что голова давала сбой, тело брало верх. Лишь бы он не догадался, что только ему, только с ним, только из-за него! — Я говорил тебе, что люблю. Тебя, только тебя и никого кроме тебя. Говорил, что жить не могу, что погибну, что погибаю! Что никто и ничто не нужно, если тебя рядом нет. Люблю твои руки, глаза, волосы, тело. Люблю смех и улыбку. Люблю твое лицо, когда ты не смеешься и не улыбаешься. Люблю каждое слово, которое ты произносишь. И каждую мысль, которая проносится в твоей голове. Даже если она далека от мыслей обо мне. Я просто лю-блю те-бя. Если хочешь, я повторю сотни, миллионы раз… Это все будет так банально, так скучно. Этим уже давно никого не удивишь. Господиии!.. Прости, что говорю так заученно. Я так долго думал над этим, с тех пор, как ты ушла. Но… Нет! Ничего этого не было. Вчера мы расстались с тобой. Сегодня — снова вместе. Просто была очень длинная ночь. Вместе, если ты позволишь. — Слова, слова, слова, — слегка усмехнулась Катя, но не могла рассердиться. Он показывал ей собственную душу. Хотелось верить. — Нет, не слова, Кать. Обещания. За каждым признанием я тебе обещаю, что это правда. И я готов на все, чтобы ты поверила… Ну, черт возьми, я не хочу звучать так патетично! Но не мной это придумано. Любовь, люблю, любимая! Это же только слова! Повисли в воздухе… Других нет, и этих-то не хватает… А я не знаю, как еще можно это сказать! Он перевел дух, потер ладонью лоб и продолжил: — Если я буду тебе говорить это все ежесекундно, повторять «люблю, люблю, люблю»? Это что-нибудь изменит? Если я поцелую тебя, вот так… или вот сюда… молча… И буду проводить с тобой все ночи напролет в безумных оргиях… Это хоть на миллиметр сдвинет тебя по направлению ко мне? Если я во всеуслышание буду говорить, что обожаю Екатерину Валерьевну Пушкареву, принесу публичные извинения, буду стоять на коленях. Это поможет тебе простить меня и забыть все, что было? Я пожму руку всем людям, которые окружали тебя, пока мы не были вместе. Я помирюсь с Зорькиным и буду каждый день обедать в «Мармеладове». И это всё, постепенно, шаг за шагом, что-нибудь изменит? Он был серьезен и возбужден. Но не так возбужден, как еще некоторое время назад. — Я требовал от тебя, и буду требовать, внимания, терпения. Ревновал и буду ревновать, теперь я знаю, что это такое… Буду изводить желанием… Ну, назови это страстью! Моя прошлая жизнь будет торчать отовсюду. То там, то здесь, тебе по нервам… Я не смогу полностью уничтожить ее. Для этого мне бы пришлось стать серийным маньяком… Я не смогу отказаться от некоторых своих друзей, которые тебе особенно неприятны. Мои родители, возможно, не примут тебя. У тебя не будет спокойной жизни! Кать! Она уставилась на него пораженно. Он как будто вычислял квадратуру круга… И потом всё внутри нее оборвалось. Он спросил, успокоенный: — Это всё вообще ВАЖНО тебе? Для того, чтобы меня любить?

***

— Ну, так важно тебе это всё? Не важно, если ты любишь. Ведь ты не перестанешь любить. Он смотрел на нее, приподнявшись на локте. На ее лице было непонятное выражение. Катя что-то обдумывала, потому что продолжала молчать. Она медленно подняла руку и провела ладонью по его плечу, ниже к руке, взяла его ладонь в свою и глубоко вздохнула. — Ты молчишь?.. Это громко? Далеко от реальности? Тебе кажется, я хочу тебя обмануть, запутать? Она замотала головой и пожала плечами. Жданов надеялся, что не напугал ее своим бурным театральным монологом. Вдруг ей показалось, что всё слишком гладко и надуманно. Но он говорил только то, что чувствовал. Только ему все равно было страшно. — Не важно, если ты любишь. Но тебе нет никакого дела, и если ты не любишь, — тихо сказала она. Катя уставилась в потолок, одной рукой прикрыв лоб. Волосы разметались вокруг ее головы неясным в темноте облаком. Она была спокойна. Неподвижна. Он отстранился от нее. На душе стало муторно, как будто он долго ходил по подвешенной в воздухе сетке. Голова гудела от усталости и изнеможения. Наступила та степень отчаяния, когда не хочется даже пальцем шевелить, чтобы хоть как-то изменить свою судьбу. Вот будешь с голода умирать, не откроешь рта даже для куска хлеба. — Андрей, я… Мы… Так всё неправильно… Он схватил ее лицо в ладони и принялся целовать короткими поцелуями щеки, губы, лоб, прикрытые веки. Он хотел задушить ее этими поцелуями, буквально заткнуть ей рот. — Подожди… подожди… — приглушенно бормотала Катя, пытаясь поймать его руки. — Я ждала твоего шага. Я хотела, чтобы ты сделал его первым… Я. только пойми меня… Я надеюсь, что ты… простишь меня когда-нибудь за то, что я тебе сделала. За то, что я не поверила в собственные силы. За то, что я не верила тебе, даже когда не знала, что твоя любовь это… Он прикрыл ладонью ее рот, так что слово «ложь» не получилось. Но она отвела его руку, чтобы говорить. — За то, что ждет тебя дальше. Но не сейчас… Катя пододвинулась к нему поближе и провела ладонью по его щеке. Жданов боялся пошевелиться, думал, что это ее очередная игра. В темноте он плохо видел мысли на ее лице. Она так виртуозно научилась их скрывать. Да что там говорить? Это он и его друг научили ее. Значит, в том, что она сейчас извинялась, была его вина. Как же все запуталось! Закрутилось в один невообразимый колтун. — Ты скажешь это мне? — вдруг осмелел он. Сейчас или никогда. Она была спокойна, ласкала его щеку. — Скажи мне это. Скажи теперь! — Да, Андрей, я люблю тебя… Он получил разрешение! Он прощен! Здесь, сейчас. Можно. Жданов обнял ее так широко и обрадованно, что даже приподнял с кровати. Целовал ее долгим страстным поцелуем. Она с охотой ответила ему, скрестив руки на его шее, подавшись к нему всем телом. Своей обнаженной грудью он чувствовал ее тело. Банально, если бы желание не отбило у него всю память на числа, мог сосчитать удары ее сердца. Они учащались, сердце заводилось, как мотор. Это было восхитительно, нереально. Это была та же самая девушка, что совсем недавно плевала ему в лицо слова ненависти, хлестала его пощечинами, отказывалась от пережитого, отказывалась от любви. И эта же девушка теперь отдавала ему свое тело без колебаний, пусть и с большим предисловием… Он усмехнулся последний раз, прежде чем разум перестал соображать окончательно. Сегодня Катя не сдерживала себя, как в первую ночь и была более инициативна, чем во вторую. Она использовала все свои прелести, чтобы довести его до исступления. Она словно внезапно для себя открыла предназначение своих рук, губ, грудей, ног и лона. Самое главное, она поняла, что у нее был голос. Сколько раз, пока Жданов любил ее, она произнесла, прошептала, пробормотала, прокричала ЕГО имя. И все в этом мареве тел становилось далеким и игрушечным. Его прошлая жизнь, его настоящее, то, что его ждет дальше.

***

Горячие скользкие объятия, срывающееся дыхание, суматошный стук сердец и частые вздохи. Катя откинулась на подушку, медленно приходя в себя после всего этого. Мужчину рядом она как будто узнавала впервые. Он был таким неистовым. Сорок лет ходил по пустыне, теперь не мог напиться… Нет, Жданов не был грубым с ней, но не был и излишне нежен. Он был мужчина, она была женщина. Так было заложено природой. Они не были ангелами. Ничего божественного. Только их разгоряченные тела. Но еще между ними, кроме взаимной страсти, тонкой, мягкой на ощупь, полупрозрачной розовой вуалью легла любовь. Она скрывала всю грязь и банальность, всю их телесность. Если они готовы были подарить друг другу свои души, разделить друг с другом свою жизнь, то почему бы им было и телами не поделиться? Особенно если это доставляет такое наслаждение. Катя было так приятно отдаваться. Андрей без колебания брал ее. Но и он дарил ей своё тело, он предлагал ей себя. В некоторых случаях давать во сто раз приятнее, чем брать. Минутное наслаждение быстро забывается, свет благодарности в глазах не меркнет еще долго. Если бы Катя могла толком соображать в этот момент, она бы поняла, как он предупредителен почти в каждом движении. Как расцветает его лицо, когда она получает свою порцию наслаждения. Как он готов потерпеть, чтобы Катя была довольна. Если бы она могла! Впервые девушка перестала думать о том, как это выглядит, и к чему может привести. Ей просто было не до э-то-го! Она натянула одеяло почти до подбородка, потому что чувствовала, как ее тело пылает красным от наслаждения, от усталости, от бесстыдства своего! От бесстыдства! Бесконечного бесстыдства счастливо влюбленной. Сейчас гормоны ее улягутся, и мелкие сомнения, горькие мысли снова смогут завладеть ее разумом. Пока что Жданов царствовал там безраздельно. Он обнял ее обнаженное тело под одеялом и прижал к себе спиной. — Ты сейчас растаешь? Протечешь между пальцев? — спросил он спокойным, довольным тоном. — Попробуй, вырвись. Она обернулась и внимательно посмотрела на него. Какое бесстыжее лицо! Как у кота, забытого на ночь в рыбном магазине. Катя невольно громко рассмеялась, разрезав жаркую тишину их уединенности. — Жданов, как же ты доволен собой! — покачала девушка головой. — Ты просто светишься как начищенная кастрюля. — Катюш, ну как ты можешь так говорить? — поразился он. — Разве так разговаривают хорошие скромные девушки? — он притворно пожурил ее, сопровождая слова короткими ласками. — По-моему, с твоей охотной помощью с сегодняшней ночи я не имею права носить это звание, — усмехнулась она. — Ты прекрасна, любимая моя, чтобы там ни было. И это была одна из самых лучших ночей, которые я провел, — он говорил вполне серьезно. — Одна? Одна из? — запальчиво спросила его Катя, изобразив на лице последнюю степень строгости. — Самая… Самая прекрасная, — быстро поправился Жданов, прижавшись губами к ее мягкой щеке. — Самым лучшим завершением такой сказочной, великолепной ночи будет только утро, когда ты проснешься рядом со мной. Внезапно девушка вскочила на кровати, как будто внутри нее развелась пружина: — Какой ужас! Мне нужно домой! Жданов от неожиданности вздрогнул и выпустил ее из рук. А может быть, он вздрогнул, потому что с замиранием сердца ждал этого? — Останься, Кать, предупреди, что приедешь утром, — попросил он. — Хотя… — Хотя, Андрюш… Маме и так пришлось говорить папе, бог знает что. Я вообще не представляю, какая я домой заявлюсь. — Ты заявишься домой, надеюсь, самой счастливой женщиной на земле. А я стану самым счастливым мужчиной на земле, когда ты будешь считать домом моё скромное жилище. Катя, уже начав, было, выкарабкиваться из-под одеяла, чтобы сбежать в ванную, замерла. Она обернулась к Жданову. Его лицо теперь было ей плохо видно — она была без очков. В предрассветном полумраке она с трудом различала его глаза. Утро. А что, должно было настать утро? Тогда всё это закончится. Они снова окажутся на разных сторонах большой реки, где в водах памяти замешены ненависть, сомнение, недоверие, ревность, подозрение, гордость. Он преодолел ее защиту, выманил слово, обещание. Он надеялся на завтра. А она?

***

Она стояла перед большим зеркалом, смущенно осматривая свой испорченный костюм. Серые пятна покрывали белую ткань брюк и пиджака так живописно, будто были сшиты из коровьей шкуры. Вологодская порода. Или костромская?.. Жданов, прислонившись плечом к дверному косяку, снисходительно оглядывал ее. Он только что вышел из душа. На его бедрах было полотенце. Свет лампы забавно мерцал в его мокрых волосах. — Как же я в этом сейчас домой?.. — бормотала она, осматривая себя со всех сторон. — Выглядишь божественно, — ободрил ее Жданов, выливая воду из уха. — Я не хочу никуда тебя везти, Катюш, — добавил он, как капризный ребенок. Она укоризненно посмотрела на него. Но он был неисправим. Защитная реакция? Он не хотел ее слышать? Он думал о чем-то своем, когда смотрел на нее так задумчиво. — Я прошу тебя, давай не будем об этом, — почти умоляюще попросила она. «Да приди же ты в себя, Андрей. Уже светает. Жизнь продолжается.» — Мне нужно домой, Андрей, — вслух сказала она. — Ты должен понять. Это не шутки. Тебе ли не знать моего папу. — Да и маму… Мне нужно, чтобы ты осталась, — устало проговорил он, словно уже не надеялся, что она скажет «Конечно, да, сейчас я снова разденусь и буду твоей». Отчего после бурного всплеска эмоций всегда накатывала такая грусть и даже безысходность? Снова хочется раствориться друг в друге, но понимаешь, что момент близости может не наступить еще очень долго. Катя пожала плечами. — Ну, ты же понимаешь, что сегодня это невозможно, — уговаривала его Катя. — Но жизнь не заканчивается сегодняшней ночью. Ведь так? Она подошла, обняла его и нежно поцеловала. Он едва ответил. Только протер глаза и несколько раз молча кивнул. — Да, я сейчас… — он скрылся в ванной для того, чтобы одеться. Катя обошла комнату медленным шагом. Смотрела на взбитую постель. Не приспособление для сна, но ложе любви. На брошенную в беспорядке одежду Андрея. На чашку с остатками кофе, стоявшую на журнальном столике. На фотографию Киры Юрьевны. На кипу книг по управлению и экономике в углу за шкафом. Она подошла к окну, взглянуть на еще спящий город. Девушка прижалась лбом к прозрачному стеклу. Оно тут же слегка запотело от ее дыхания. Отстранившись, она кончиком указательного пальца нарисовала в получившемся мутном кружочке смешную рожицу. Забавно все получается. Помереть можно со смеху… Но ведь всё изменится! Всё обязательно изменится. Жизнь идет дальше. Она любила Андрея. Он любил ее. Были так смешны и нелепы ее попытки забыть Жданова, выкинуть из головы, заменить работой, новыми знакомствами. Что еще стояло теперь между ними, кроме ее оскорбленной девичьей гордости? Остальное можно было преодолеть. Она внезапно подумала про Мишу. Такого милого, почти родного, которого она так долго не хотела обижать и потому обидела так жестоко. В смутном предчувствии счастья Кате было трудно думать про него. Ей было жалко. Ей было стыдно. Миша будет страдать из-за нее… Но разве мало она страдала?! Разве мало терпела, чтобы, наконец, нащупать счастье?! Разве она не заслужила Андрея, Мишу и всех мужчин на земле, которые никогда раньше не признавали в ней женщину?! Разве она не заслужила себя?! Смелую, решительную, красивую. Не ту, которую выбирают, а ту, которая может выбирать сама. Она глубоко вздохнула и приняла беззаботное выражение. Андрей подошел почти бесшумно. Обнял ее, поцеловал в шею. Она чувствовала кожей, что он улыбается. — Я готов, — сказал он. — И будь я проклят…

***

Он открыл ей дверь, пропуская вперед. Катя вышла. Она сама подошла к лифту и нажала на кнопку вызова. Потом обернулась к нему. Это была такая идиллическая сцена. Они, как супружеская пара, выходили из семейного любовного гнёздышка. Она вызывает лифт, смотрится в собственное отражение, поправляя макияж, он закрывает дверь, нашаривая в кармане ключи. Они могут ехать на уединенный ужин, или на шумную дискотеку, или просто пройтись по ближайшему скверу перед сном. С толку сбивал только грязный костюм Кати и предрассветная тишь за окном. Жданов даже зажмурился, чтобы не забыть эту картину. Он страстно желал, чтобы это повторялось каждый день. Так часто, чтобы он даже перестал замечать, насколько это замечательно. — Может, всё-таки я вызову такси? — нерешительно спросила его девушка. — Уже почти утро. Ты даже не поспал нормально. — Кать, ну что за разговоры? — удивился он, подходя к ней. — Как, ты думаешь, я тебя сейчас сдам совершенно незнакомому мужчине? Чтобы он тебя куда-то вёз? Одну? Он наклонился к ее губам, но она быстро повернула голову, и поцелуй пришелся в щеку. Он с притворной обидой посмотрел на нее. Осторожно, указательным и средним пальцем она поправила его чёлку. — Но ведь ты не выспался, — с укором сказала она. — Конечно, не выспался. Ты меня всего измучила — вдоль и поперек, — серьезно согласился он. — Ни минуты спокойной мне сегодня с тобой не было. Какой кошмар!.. — Жданов посмотрел на нее и улыбнулся. — Кать, спасибо тебе за заботу, но я уже взрослый мужчина, и сам прекрасно знаю, что мне надо делать, а чего нет. И я сам решу, когда мне спать, а когда… провожать любимую женщину, — он говорил мягко. Она не должна была найти в его словах повода для обиды, но должна была понять, что он любит ее, он заботится о ней, он никогда не бросит ее. — Я просто хотела как лучше, — несмело отозвалась девушка, но глаза ее теплели. — Вообще, хватит со мной спорить, Кать. У нас так мало времени осталось… Иди ко мне, — и он привлек девушку к себе, баюкая ее лицо в своих широких ладонях. В уголок губ, в подбородок, в тень от переносицы, к черту очки… В оба прикрытых в неге века, заколдовывая ее взгляд, чтобы он принадлежал только тебе… В щечку, чистую, полудетскую еще… В височек, чтобы почувствовать биение сердца… Оно уже успокоилось, изнеможенное, расслабленное, билось теперь только для того, чтобы поддерживать в теле жизнь. За бархатной мочкой уха… Рождая тихий смешок где-то в горле. В саму эту мочку, напоминающую самый вкусный деликатес в мире… В одну ладонь и в другую, такие теплые, мягкие, розовые… Каждый палец, каждую фалангу… В тонкое запястье, чтобы здесь снова поймать пульс, уже участившийся. Вверх по руке, покуда можно будет обнажить из-под упругой ткани, до горячего сгиба. Ласкать тонкую белую кожу по дороге, не пропустить ни одного сантиметра. Слышать ее замирающее дыхание, чувствовать, как она играет твоими волосами. В шею, там, где бьётся жилка. Чтобы понять — она уже твоя. Потом снова в губы. В губы, в губы, в губы… И это будет длиться вечно. Лифт работал вхолостую, открывая и закрывая двери. Слышались только его жалобные звонки, которыми он давал о себе знать. Жданов крепко прижал Катю к себе. Она прильнула к нему всем телом. Еще чуть-чуть…

***

Он остановил машину. Взял ее за руку. Зачем он взял ее за руку? Чтобы было еще труднее оторваться друг от друга. Играла тихая музыка без слов, будто не радио, будто из воздуха. Катя чувствовала себя героиней какого-то фильма про любовь. Такие она никогда не жаловала. Эти вечные истории про Золушек и прекрасных принцев. Слезоточивые и нереальные. Не про нее, не для нее. И вот теперь она была Золушкой, и рядом сидел прекрасный принц. И он взял ее за руку, чтоб не отпускать. Зачем? — Андрей, я хочу тебе попросить кое о чём, — начала она. Трудно было спускать его с небес на землю. Все равно, что разжать пальцы, которыми из последних сил держишь тело любимого человека, чтобы он шлепнулся. Прямо на асфальт. Вдребезги. Катя даже поморщилась. Он оторвал мечтательный взгляд от ее руки, которую ласкал в своей ладони. — Я слушаю, — просто сказал Жданов. — Нам… ну, то есть, мне… Мне нужно время, чтобы всё обдумать. Я прошу… тебя, давай пока не будем афишировать наши отношения в «Зималетто». Я не хочу лишних разговоров в связи с тем, что мне теперь предстоит. Он недоумевающе смотрел на девушку. В глазах было только удивление и еще — боль. Но Кате надо было быстро, и не откладывая, причинить ему эту боль. Это было неизбежно. И заслуженно. — Я бы не хотела, чтобы все думали превратно о моей причине возврата в компанию, — продолжала она, изредка чуть крепче сжимая его ладонь, словно ободряла. — Сейчас мне понадобится поддержка всех работников. Всех, Андрей. Ты меня понимаешь? Вид у него было такой, будто он не только не уразумел смысл всего, ему сказанного, но и слова не разбирал. Забыл русский язык. — Андрей… — извиняющимся тоном продолжала Катя. — Наступает такой сложный этап… Твой отец, он так надеется на меня. Я правда не знаю, чем заслужила такое бесконечное доверие и уважение… Но, прости, я не могу его подвести. Согласись, что в последнее время это происходило слишком часто. Он оторвал взгляд от ее лица. Посмотрел в окно. Сидел молча, и как-то весь осунулся. Иногда по его губам пробегала нервическая улыбка. — Это… Я… Ну, у меня нет другого выхода, — тихо добавила Катя, всей кожей ощущая его обиду и боль. — Скажи, ты знала это с самого начала? — вдруг спросил он ее. — Что — это? — ошарашено спросила девушка, сбитая с мысли. — Ну, окончание нашей сегодняшней встречи, что всё будет так… Что ты начнешь меня цитировать. Того, каким я был некоторое время назад. И каким перестал быть ради тебя, — говорил он, Катя пристально смотрела на то, как двигаются его губы. — Прости… Прости… но… — Да ладно, чего уж? — немного раздраженно прибавил Жданов, однако, не выпуская ее руки. — Я согласен на все, лишь бы ты была со мной. Мне будет трудно сдерживаться. Рядом с тобой безнадежно влюбленный мужчина… — он пожал плечами. — Но я понимаю, что ты просто человечек такой, заботливый, добрый, вечно во благо других, никогда для себя. Сам твоей добротой пользовался… Тут уж тебя не переделать. Тем более мне. Разве я заслужил?.. — он на мгновение задумался. — Но скажи… Она напряженно вглядывалась в его лицо, ожидая следующего вопроса. Что еще он ей приготовил? Он что думал, ей легко теперь говорить все это? Домой, сбежать, скрыться, под одеяло, не думать, спать. — Скажи. Твоя просьба, она относится только к работе? Ведь так? — в его голосе была дрожащая надежда. — Ведь мы сможем быть вместе… ну, прости за выражение, вне офиса? Тебе не нужно время, чтобы обдумывать, быть нам вместе или нет? Просто обдумать то, как преподнести эту новость остальным? Катя с трудом сдерживала подступившие к горлу слезы. Вот дурочка! Не нужно было начинать этот разговор прямо сейчас. Дождаться утра, холодной головы, деловой обстановки. Что она должна была ему ответить? Ночь была чудесная, но надо жить дальше. Обязательства, долги, обещания. — Андрей…

***

— Андрей… Я приняла предложение Павла Олеговича только потому, что чувствую свою вину перед ним. Ты понимаешь меня? И знаю, что если бы у тебя была такая возможность, ты поступал бы также… Хотя, может быть, тебе не пришлось бы наступать себе на горло… — Работа. Компания. Господиии, я как будто самого себя слушаю! — Мне очень трудно сейчас. Я согласилась восстановить компанию, потому что твой отец считает меня единственным подходящим человеком. Но все эти люди, они ненавидят меня. Каждый по разному поводу. А мне надо быть такой, чтобы не давать поводов. — Но разве моей любви тебе недостаточно? — Я всего лишь прошу тебя не форсировать события. Давай не будем строить наше счастье на таком зыбком фундаменте. — Разговор влюбленной женщины… — Не упрекай меня, пожалуйста. Не обижайся. Ты забываешь, кто был главным виновником всего этого… — Катя, я не могу жить без тебя, ни дня, ни часа… Ты мне только скажи. Я могу хоть на что-то надеяться? — Я не хочу ничего сейчас обещать. И как ты вообще, Андрей, смеешь во мне сомневаться? — Я не в тебе сомневаюсь, я в себе сомневаюсь… Ты просишь время, чтобы подумать. Да что тут думать-то?! — Мне нужен сейчас каждый работник. Мне нужно завоевать поддержку всех членов совета директоров. Мне нужно поправить не только финансовые дела и внешний успешный имидж, мне необходимо и внутри наладить нормальную рабочую обстановку. — Что ты говоришь?! Ты только послушай, ЧТО ТЫ ГОВОРИШЬ?! — И мне самой это нужно. Разобраться в себе. Показать себе, на что я способна. — Ты способна на то, чтобы сделать себя счастливой, а вместо этого… — Хорошо, а что ты предлагаешь? Прийти завтра, держась за руки, демонстративно целоваться перед Машей Тропинкиной, обсуждать меню вечера? Или может быть, обрадовать твоих родителей? Маргарита Рудольфовна будет в восторге! — Ну, зачем ты так, мама просто не знает тебя… — Вот! Вот. Именно поэтому я прошу тебя подождать. Дать мне время кем-то стать в глазах твоей мамы, отца. Закончить ту часть моей жизни, которая была вне тебя и без тебя. Позволить тебе сделать то же самое. Если ты любишь меня… — Приехали… — Да, если ты любишь меня, ты согласишься со мной. Ведь я люблю тебя. Не смей сомневаться. — Я не стану… я, конечно… Я люблю тебя. Такую… красивую… такую разумную… Но это так больно. И я понимаю… Кать… теперь я все понимаю…

***

— Теперь мне всё понятно, — медленно сказал Жданов. Катя, глядя на него, еле сдерживала слезы. Вот-вот они должны перелиться за край ее век и испортить всю картину. Она так старательно выстраивала этот образ, только чтобы он ничего не заподозрил. Ведь он сомневается в себе. Значит, любовь может пройти, кончиться, истончиться, как сосулька весной, стать ветхой и дырявой, как нищенское рубище. А она не хочет доставлять ему неприятности. Не хочет мучить его. Она уже и так порядочно испортила ему жизнь. Она слишком любит его для этого. И только от своей большой любви Катя сейчас пыталась отказаться от Жданова. Чуточку потерпеть, и комок в горле растворится. Тогда она снова сможет говорить и убедит его в правильности своих мыслей. Почему же он молчит? Пусть говорит! Так ей будет легче собраться с мыслями и переждать этот мучительный приступ рыданий. Весь этот безумный день, как многосерийный фильм. Падения и взлёты, свет и тьма, жесткие слова и мягкие губы, удары и ласки. Мгновения весны. Затуманенным взором Катя смотрела куда-то сквозь Жданова, сквозь окно машины, сквозь прозрачный спокойный воздух, сквозь время. Все должно когда-нибудь кончаться. Сердце перестает биться. Легкие больше не дышат. Все, ты мертва. Зато у него будет биться сердце, и он сможет дышать полной грудью. И, наконец, кто-то сделает его по-настоящему счастливым. Но так не хочется его отпускать, разжимать душу, чтобы он вышел оттуда. Как? Вышел? Да его надо спиртом оттирать, вот уж точно, так крепко и глубоко въелся! Пустил корни и цветы. Разве я не заслужила этого счастья? Трусиха! И дура! — Теперь мне всё понятно, — выдавил он. Комом в горле стояло возмущение, негодование и острое, как рыбья кость, воспоминание. Если ей было хоть на полмизинца также больно, как ему теперь, то он заслуживает смертной казни. Через вечное молчание. Через самое страшное наказание. Никогда не видеть и не встречаться с Катей. Игра, превратившаяся в жизнь. Так, наверное, маленькие девочки играют в дочки-матери. Только что кутали куклу, ее и за ноги можно было потаскать и вниз головой, и уронить прямо на пол. А потом оглянуться не успевают, баюкают живых маленьких людей. Вот и закончилась его езда автостопом по чьим-то рукам, трофеем за красоту, наградой за сексуальность. Первый раз приз дали ему, а он не смог его удержать. Он смотрел на девушку, и отчаяние набрасывало на него свое толстое ватное, удушливое одеяло, сковывало волю, давило на сердце. Не переживай, Жданов! Хотя нет, совет неверный. Это надо будет пережить. Все когда-нибудь заканчивается. А пока будешь жить, словно на минном поле. Каждое движение выверять, как разведчик в тылу врага. Присматривать сам за собой. Нельзя доставить ей неудобство. Ни одни лишним взглядом, ни одним словом. Чтобы ей не было так неприятно находиться с тобой рядом. Но ведь она говорит, что любит тебя. Просто жалеет. Надо отпустить. Тем более что сегодня ты получил такой подарок. Теперь третья ночь — реальность. Она была, и уже ничто, кроме времени, не сможет стереть ее из памяти. Если бы она могла повториться, один, два, много раз, она бы потерялась во множестве еще более бурных и страстных любовных ночах и днях. Но почему она не может повториться? Неудачник! И кретин!

***

— Знаешь, что я сделаю? — спросил он, сжимая ее руку в своей еще крепче. — Что? — обыденным голосом спросила она, уже не давясь плачем. — Не буду обращать внимания на твои слова, — также ответил ей он. — На какие слова? — нахмурилась она. — Дааа, ты мне сегодня их много наговорила, и все разные, — усмехнулся он. — Ну, так на какие? — Ну, вот на этот твой бред — давай не будем, чтобы комар носа не подточил, ты погоди, я карьеру сделаю, — перечислил он. — Что ты говоришь? Это не мои слова! — с легкой улыбкой воскликнула она. — Да? Ну, тогда надо поискать здесь еще кого-нибудь, может, за сиденья кто завалился, — обернулся он вокруг и развел руками. — Ну, и что дальше? — голос ее почти замирал, пальцы нервно барабанили по подлокотнику. — Ничего, приеду по утру за тобой. Поедем по делам. Нашим, кстати, теперь общим делам. Потом пообедаем где-нибудь. «Лиссабон» не предлагаю, — быстро, осторожно, но с любопытством заметил он. — Ну отчего же, можно и в «Лиссабон», можно даже в Марьино, — не моргая, заявила она. — Аа. Как не стыдно! Подслушивала, — он погрозил ей пальцем. — Если бы я не была такой, я никогда бы не вывела вашу компанию на чистую воду, — прищурившись, отомстила она. — И как это было бы прекрасно! Ты себе не представляешь! Ты никогда бы не сбежала от меня. Но тогда, возможно, что я никогда бы не понял, как сильно тебя люблю, — мечтательно проговорил он. — Так это было плохо… или хорошо? — спросила она, взвешивая на чаше весов невидимые части. — Это было, — кратко ответил он. — Ну, и мы поедем обедать?.. — вызвала она его на продолжение разговора. — Да, мы поедем обедать, потом — в офис, немного поработаем. Но не в ущерб нашим отношениям, согласна? — говорил он. — То есть? — То есть я смогу называть тебя «Катенька» при всех, как в старые добрые времена, — и он улыбнулся ей. — Очень старые… — она тихонько рассмеялась. — И может быть, даже положить тебе руку на плечо, — он изобразил этот жест. — Нуууу, может быть, — кивнула она, как бы раздумывая. — Может быть, даже поцеловать… в ручку, спокойно, в ручку, — отшутился он. — Ну, если только в шариковую, — продолжила шутку она. — Ты не можешь запретить мне себя любить, — тихо и серьезно сказал он. — Да, это не в моих силах, — покачала она головой. — И поэтому вечером ты позвонишь домой, и успокоишь родителей, — сказал он. — Зачем? — удивилась она. — Для того, чтобы они не волновались, почему ты не ночуешь дома, — проговорил он, придвигаясь к ней. — Почему? — Потому что ты будешь со мной, — тихо закончил он, внимательно глядя ей в глаза. — С чего ты взял, что я сделаю это? — без любопытства спросила она. — Потому что мне это необходимо, — убедил ее он. — Ты так уверен в этом… — спокойно проговорила она. — Нет, прости, прости, я не то хотел сказать! — быстро начал исправляться он. — Да? — она вернула ему взгляд. — Потому что это необходимо тебе, — исправился он. — Интересно, — ее губы тронула полуулыбка. — Ты не сможешь скрываться, Катюш, — уверенно сказал он, приподнимая ее голову за подбородок. — Ты первая не выдержишь. Это не в твоем характере. Ты же уже сделала шаг. И ты, такая смелая, не сможешь шагнуть назад. — Мы можем причинить много боли, — прервала она его размышления. — Как мы научимся друг другу доверять, если не доверимся остальным? — спросил он ее назидательно. — Но… страшно же, — она опустила голову. — Зато счастливы будем, — он легко встряхнул ее, схватив за плечи. — Тебе придется ответить на множество вопросов, — предупредила она его. — Да гори оно всё синим пламенем! — рассмеялся он. — Я думаю., — сказала она. — Нечего думать, я заеду за тобой утром, часов в одиннадцать, — спокойно распорядился он, целуя ее руку. — Андрюш, ты слышал, что я тебе говорила? — спросила она, прикладывая руку к его лбу. — Именно! Именно! — воскликнул он, снимая ее ладонь и снова целуя. — Послушай, спать очень хочется, уже утро почти. — Я пошла? — неуверенно спросила она. — Нет, постой… — он притянул ее к себе и коротко, по-свойски поцеловал. — Ну, пока, люблю тебя. — Тоже… люблю… — сказала она, выбираясь из машины, всё еще не понимая, что произошло. — В одиннадцать. Будь готова. Я позвоню, — напомнил он ей. — Я тебя обожаю, — пораженно воскликнула она. — Знаю, Катюш, знаю, — сказал он, открывая ей дверцу. — Я подожду, пока ты поднимешься, — пообещал он. — Махнешь мне рукой?