Гори все синим пламенем

Жданов-старший внимательно всматривался в лица всех присутствующих на совете. И был весьма недоволен. Кира была явно раздражена чем-то, мало рассуждала, больше действовала на эмоциях. Катя была суха и деловита, но иногда неуверенно спотыкалась. Александр внес неприятное оживление, когда нарочито театрально встал и покинул конференц-зал, выказав полное неуважение к новому президенту. Павел Олегович мог бы понять такое отношение, если бы молодой Воропаев был смещен несправедливо, на пике карьеры. Но ему не стоило так себя вести после собственного фиаско. Роман Дмитриевич, который, впрочем, никогда особо серьезно не воспринимал собрания акционеров, молчал. Вид у него был такой, словно он пришел по контрамарке на политические дебаты. Смотрел, вроде было местами интересно, но он молчал, явно ждал исхода борьбы. Милко в штыки воспринимал все предложения нового руководства просто из-за своей хвалёной гениальной вредности, и еще потому, что Пушкарева ему никогда не нравилась. Да, ему было трудно смириться с девушкой, которая несмотря ни на что проявляла решительность и силу. Даже несмотря на более чем обидные замечания талантливого дизайнера. Отец и друг Пушкаревой, на привлечении которых к работе компании она настаивала, пока отмалчивались. Видимо, чувствовали себя не в своей тарелке. Конечно, старые члены совета не очень-то располагали к себе. Один Павел Олегович сделать ничего не мог. Он не смог убедить в правильности своего решения даже свою жену. Маргарита, конечно, согласилась с ним. Но это было только видимое согласие, в душе она его не поддерживала. Согласия и объединения не было в этом зале. Радовало хотя бы то, что Катя не собиралась сдаваться. Упорно и терпеливо она пыталась всем показать эффективность предлагаемых перемен. Жданову-старшему Катя откровенно нравилась. Ее мягкая манера убеждать, ее тонкая игра на тщеславии и честолюбии, ее взвешенные аргументы в пользу собственных предложений, уверенная подача материала. Уж она-то не допускала недоделок и непроверенной информации. Почти идеальный руководитель, даром, что такая молодая. И женщина. Павел Олегович мысленно тяжело вздохнул. Если бы можно было избежать этого, не приглашать Пушкареву на пост президента, если бы было иное решение!.. Он сам стал бы во главе компании. Но к этому моменту Жданов-старший уже получил урок. Упорство и стремление вверх, сила и рвение были ему уже заказаны. Он, конечно, не списывал себя со счетов бизнеса, но шагать семимильными шагами современных молодых дельцов, возможных конкурентов компании, он бы уже не смог. Ничего, Павел Олегович был уверен, что Кате удастся воплотить свой план, очень и очень перспективный. Он еще раз оглядел зал. Всё складывалось не очень гладко. Но больше всех его беспокоил собственный сын. Андрей, в отличие от остальных, сразу заявил о своей приверженности плану Кати. Но что-то было в этом фальшивое. Что-то не давало Павлу Олеговичу покоя. Иногда он читал такое отсутствующее выражение лица у сына, что диву давался, как тот еще мог впопад отвечать на внезапные вопросы отца. Мечтательность и романтизм, неуместные в данный момент. Взгляд, подолгу задерживающийся на Екатерине Валерьевне. Тяжелые вздохи, ленивые движения, закушенная нижняя губа, неопределенная улыбка. Он только и делал, что менял руки, подпирая подбородок. Жданов-старший вырвал из маленького ежедневника лист бумаги написал короткий вопрос «Андрей, что с тобой происходит?» и передал записку сыну через Малиновского. При этом Павел Олегович не спускал с Андрея глаз. Вот Рома толкнул его под бок локтем. И пребольно. Жданов-младший поморщился, потирая ушибленное место. Посмотрел на друга с немым удивлением. У него было лицо человека, которого разбудили в быстром сне. И сновидение было приятным, только вот к реальности не имело никакого отношения. Малиновский передал ему листок. Сын, разворачивая его, одними губами задал вопрос «что это?». Потом прочёл записку и сразу же вскинул глаза на отца. Он немного смущенно улыбнулся, и пожал плечами. «Что ты имеешь в виду?» — спрашивал его взгляд. Жданов-старший кивнул в сторону Пушкаревой и вопросительно поднял брови. Его сын посмотрел в ту же сторону. И снова появилась эта странная дымка в глазах, неделовая нежность и внимание. Но не к словам. Да он просто получал удовольствие, глядя на нее! Раньше отец замечал такое выражение лица у сына только в неформальной обстановке и только когда рядом была Кира. Андрей тут же перевел взгляд на отца. И снова улыбнулся. И незаметно для окружающих указал на Катю, а потом поднял большой палец. «Она просто класс, отец!» — как бы говорил он. Она? Что она? То, что она говорит? То, что собирается сделать? Или то, как она выглядит? То, какой она стала? Павел Олегович посмотрел на Пушкареву еще раз, внимательно. Да, девушка изменилась. Стала более модной, более стройной, более уверенной в себе. Пугливый зверек, в редкие моменты поражающий своей деловой хваткой, превратился в настоящую леди. Бизнес-леди. И вместе с тем она не потеряла своей мягкости и трогательности. Раньше она нравилась Жданову-старшему за свой ум и сообразительность. Теперь он понимал, что она может нравиться и как женщина. А умная женщина может нравиться вдвойне сильнее. Но Андрей? Нет, этого не могло быть! Он же собирался жениться на Кире… Свадьба расстроилась. Однако Маргарита уверяла его почти каждый раз, когда они заговаривали о детях, что это временные трудности. Они просто проверяют чувства друг друга. Андрей так свыкся со своим холостым положением, рассуждала она. Ему нужно было время, чтобы принять мысль о женитьбе. Кира прекрасная женщина. Идеальная кандидатура для их сына. Умная, красивая, добрая. Кто же еще, как не она, имеет право стать женой Андрюши? Жданов-старший не был слеп. Со временем отношения между Кирой и его сыном не становились лучше. Даже наоборот. Может быть, дело было вовсе не в привычке Андрея к холостой жизни, а просто в том, что он не любил Киру? И любил кого-то другого? И любил он… И Павел Олегович вновь проследил за сыном. Он смотрел на Катю, та возвращала ему взгляд. Такой же теплый и нежный, такой далекий от всех производственных вопросов на свете. И на какой-то момент Жданов-старший сам перестал слышать и видеть что-либо вокруг себя, кроме этого безмолвного диалога глазами. Если бы он умел, и это было бы уместно, он бы присвистнул.

***

Я больше так не могу. Я этого не вынесу… Смотрят друг на друга, а такое ощущение, будто за руки держатся. Неужели это всё? Неужели конец? Только не подать виду. Спина прямая, руки перед собой, голос спокойный, говорить только по делу. Не нападать на Пушкареву! Нападать на ее план! Я не должна… Кира крепко сжала пальцы в кулаки, снова заметив пристальный взгляд Андрея на Пушкареву. Он, практически не отрываясь, смотрел на нее. И этот блеск в глазах мерцал, как луч света на лезвии ножа, которым Жданов резал душу Киры. Девушка тяжело вздохнула и сосредоточилась на том, что говорит И.О. Изменение стратегии. Новая политика. Новое отношение к клиентам. Новые клиенты. Всё мертвое, всё не по делу. Вот если бы сейчас Пушкарева просто сказала: «Я вернулась украсть у тебя Жданова. Взять его. Каждую минуту, каждое мгновение. Он живет и дышит только для меня. Отойди. Не борись. Бесполезно». Тогда боль и ревность набросились бы на Киру большим голодным зверем, чтобы терзать ее внутренности и мозг. Но потом это прошло бы. Наверняка прошло. Должно было пройти. Ведь он никогда не смотрел на нее вот так, с такой любовью и нежностью. Никаких сомнений уже не осталось. А значит, не было и надежды. Сейчас она еще жива. Вокруг люди. Она их видит. Слышит их разговор. Но что будет потом, когда рабочий день закончится? Она сядет в машину. Взревет двигатель. Кира доедет до своей квартиры, запрется в ней и… Что? Что дальше? Тишина? Его чемодан у кровати, аккуратно собранный? Потом пьяный омут? Жизнь без него? Для чего жить? Список телефонов в справочнике, как список кандидатур, кому можно было бы себя предложить, кем можно было бы заполнить пустоту, разорвать тишину, быть кому-то нужной. О, как же она боялась ненужности! И никак не могла представить рядом с собой других мужчин. Андрей — самый лучший. Она никогда не найдет ему замены. Всё остальное — такое нелепое, собрание качеств, лишь приближенных к идеалу. Руки, ноги, голова, мысли, желания, возможности. Но не его. О, как же она боялась бесполезного сравнения! Она начнет думать о том, что они сейчас вместе, целуются, лежат в постели. На тех же простынях, на которых раньше Жданов любил ее. Говорят о простых житейских вещах. Пушкарева готовит ему завтрак, он подходит к ней сзади, обнимает ее и целует в шею. Эти мысли исправно работающей дрелью будут сверлить ее разум день за днем. На работе, на отдыхе, когда она будет засыпать, и когда будет просыпаться. О, как же она боялась бессильной ревности! Пусть Кира будет окружена мужчинами, пусть у нее даже появится постоянный поклонник, но на самом деле она на всю жизнь останется одна. Сторожить былую любовь. Она обречена. О, как же она боялась такого одиночества! Она поймала на себе встревоженный взгляд Малиновского. Он смотрел на нее, слегка сдвинув брови. И когда она встретилась с ним глазами, Рома покачал головой и дернул губами, как бы призывая ее улыбнуться. Что-то понял по ней. Неужели ей не удается скрывать свои мысли? Но, наверное, всё проще. Жданов уж точно поделился радостью со своим другом. Иначе эту странную заинтересованность не объяснить. Наверняка Малиновскому было известно что-то, о чем она могла только догадываться. Потому-то он с таким вниманием и следил за Кириной реакцией. Ей оставались только подозрения, страшные картины измены Жданова. Хотя никакой измены не было. Он просто любил Пушкареву. — Кира Юрьевна, Кира Юрьевна, что с вами? — услышала она ненавистный голос. — Что? Я. Вы что-то спросили? — очнулась она. — Я всего лишь хотела узнать ваше мнение по поводу расширения размерного ряда, — Катя смотрела на нее с долей заботы, которая взбесила Киру еще больше, чем обычная холодность. — Моё мнение? Моё мнение. Вот оно. Хватит притворяться. Но видно же всё! Имейте совесть, скажите всем. Андрей…

***

— Андрей… Выдох застрял где-то в районе горла. Закупорил рот шершавой горячей пробкой. Катя схватилась за край стола, чтобы не опрокинуться обратно. Как разряды молний летали по залу взгляды. Кира смотрела то на нее, то на Жданова. Тот резко поднялся и успокаивающе посмотрел на Катю. Он как бы говорил ей «тихо, всё в порядке». Но Кира была готова на крайности. В ее глазах Катя заметила блеснувшие слёзы. Холодное оружие? Почему бы и нет! Еще один острый взгляд от Жданова. Настороженный — от Малиновского. Молчание. Всё длилось доли секунды, но Катя вдруг почувствовала себя неимоверное уставшей. — Кирочка, девочка моя, что с тобой? Тебе нехорошо? — раздался внезапно перепуганный голос Маргариты Рудольфовны. — На тебе лица нет! Рома, подай же ей воды. Андрюш, ну держи же ты ее, она сейчас в обморок упадет. — Нет, постой, мама, — твердо произнес Жданов. — Ты что-то сказала, Кира? Договаривай. Катя хотела прервать этот допрос. Но слова не шли, голос пропал, на грудь давила бетонная плита стыда и страха. Она только умоляюще глянула на Жданова, но тот был непреклонен. — В чём мы должны признаться? — спросил он тихо, пока все недоуменно глазели на эту сцену. Катя только заметила, как Кира тяжело вздрогнула, когда он произнес твердое «мы», будто ударил наотмашь. Андрей наклонил голову низко-низко и исподлобья смотрел на Киру. Еще немного и она разрыдается прямо на глазах у всех. Катя впервые молила о силе для враждебной ей, чужой женщины. Малиновский налил воды в стакан и неуверенно, немного смущенно протянул его Кире. Но та даже не заметила этого жеста заботы. Она все еще переводила безмолвный взгляд со Жданова на Катю. — Кира, ну договаривай же, — прервал напряженную тишину Павел Олегович. — Мне показалось, или ты собралась в чем-то обвинить Андрея и Екатерину Валерьевну? Голова Жданова дернулась по направлению к отцу. Он посмотрел на него несколько странно. Катя вдруг испугалась, что слишком уж двусмысленно прозвучала его фраза. Возможно, вскоре им уже не придется признаваться в своей любви? И так все уже в курсе. Колька, Малиновский, Кира. И Павел Олегович явно что-то подозревал. Теперь стоило только сказать отрывистое «да», и остальные догадаются. Но тут был папа. Папа. Что он скажет?! — Екатерина Валерьевна… со всем уважением к вам, Павел Олегович, здесь только временно. Ее действия должны… вывести компанию из кризиса. Но нововведения, которые она предлагает, будут иметь… продолжительный резонанс. Не уверена, что положительный во всем. Я бы попросила ее не забываться… А тебя, Андрей, не защищать так оголтело прожекты бывшей секретарши. Это выглядит, по меньшей мере, странно. Как будто вы сговорились. Против «Зималетто»… — и Кира замолчала. Катя облегченно выдохнула, к телу возвращалась чувствительность. Горячая испарина, покрывшая лоб, остыла. Потом девушка переглянулась со Ждановым и украдкой оглядела всех присутствующих. Черты Андрея разгладились. Он снова стал спокоен. И даже снисходительно усмехнулся, будто это и ожидал услышать. «А ты, что, сомневалась, что ли, а, Катюш?» Хмурился только Павел Олегович. Но было непонятно, почему? Папа, посмотрев на нее, пожал плечами. Уж он-то ничего не понял. — Возможно, ты плохо поняла, Кира, — сдержанно начал Жданов-старший. — Я буду контролировать процесс через еженедельные отчеты. Ты, конечно, можешь подозревать Андрея в каком-то злом умысле или невольном недомыслии. Он уже дискредитировал себя однажды. Но во мне ты можешь быть уверена. Я такого не допущу. Екатерине Валерьевне же я доверяю даже больше, чем собственному сыну. — Я думаю, нам необходимо говорить конструктивно, безо всяких то да сё, — почти весело произнес Андрей и вышел из-за стола. — И считаю, что даже голосованию не стоит подвергать этот новый пункт в стратегии компании. Я хотел бы внести свои предложения по поводу повышения доходности фирмы. Я тут кое-что приготовил. Вот, прошу обратить внимание. Жданов подошел к доске и вывесил на ней аккуратно вычерченные графики и схемы. Никакой суетливости. Он вел себя настолько достойно, что Катя поразилась его выдержке. У нее самой еще тряслись поджилки. Всё выглядело именно так, как должно было. Андрей выносил новый вопрос на обсуждение, а вовсе не пытался отвлечь внимание всех от невольного срыва бывшей невесты. Проходя мимо нее, он как бы случайно задел ее плечо своей рукой, только для того, чтобы девушка посмотрела ему в глаза. В какой шпионской школе его научили так скрывать свои эмоции? Ведь в глубине его взгляда бушевала такая буря, что знаменитая встреча в кафе «Элефант» постыдно меркла. «Конец собрания. Только ты и я. У меня найдутся слова, чтобы убедить тебя. И чтобы ты разрешила мне назвать тебя своей. Чтобы больше никто не заставлял нас ходить по канату над пропастью людского осуждения. В этом нет ничего постыдного. Кать, чьё мнение для тебя важней, в конце концов? Не помню, когда я в последний раз тебе говорил?.. Ну, лишним не будет — я тебя люблю». Кира нарочито громко бросила ручку на стол. Но смолчала. Она не поднимала глаз от стола. Кате было ее по-настоящему жалко. Но она ничего не могла поделать. Любовь это такое число, которое на три не делится.

***

Маргарита Рудольфовна хотела попросить сделать хотя бы небольшой перерыв. Честно говоря, она вообще не собиралась так долго присутствовать на совете директоров. Необходимо было проследить за этой выскочкой, бывшей секретаршей ее сына. Но вникать в дела она не была намерена. А теперь голова побаливала, так что рука привычным жестом тянулась к виску. Она все меньше понимала слова, всё отвлеченней следила за происходящим. В зале чувствовалось гигантское скопление отрицательной энергии. Будто за столом сидели не люди, а одинаково заряженные магниты — плотным невидимым шариком между ними перекатывалось раздражение. В такой обстановке она решительно не могла соображать! А ей надо было подумать. К тому же Кирочка ее так напугала, так напугала! Так побледнела вся, так почернела как от горя прямо на глазах. Маргарита Рудольфовна теперь очень сомневалась, что отношения между ней и Андреем наладились. Тот почти не смотрел на Киру. И его совсем не взволновало то, что происходило с ней. Ни слезы в глазах, ни этот странный полускандальный выпад. Более того, он во всем поддерживал эту ужасную женщину, которую по каким-то только ему известным соображениям, Жданов-старший назначил И.О. президента компании. Уму было непостижимо! Еще вчера она попыталась убедить своего мужа, что решение его было скоропалительным и неверным. Лучше бы он выбрал Кирочку, или даже этого несносного Малиновского. Уж, по крайней мере, Роман был давним другом Андрея, контролировать его было бы легче. Павел говорил ей буквально с пеной у рта, что требуется не номинальный руководитель, но способный. Она качала головой, делала вид, что слушала его и думала. О бедной Кирюшечке, о бедном своем Андрюше, запутавшихся, потерянных детях, оказавшихся в руках опытной матёрой интриганки. Этой Пушкаревой. Теперь эта Екатерина Валерьевна, еще недавно выгнанная с позором из компании, почистила перышки и триумфально вернулась. С новым планом, как окончательно прибрать «Зималетто» к рукам. Маргарита конечно же согласилась с мужем, но только для виду. На самом деле, на душе у нее было ой как неспокойно… Она стояла так прямо и говорила так уверенно, что у Маргариты Рудольфовны не осталось никаких сомнений в ее коварных замыслах. Только подумать! Она могла убедить даже Киру в том, что Андрей был в нее влюблен. В нее?! Даже сейчас, в модном платье, с новой прической, с макияжем, она не смогла бы привлечь ее сына. Кто угодно. Кто угодно, только не Пушкарева. В ней не было шика, блеска, воспитания, манер. Куда ей было тягаться с Кирой, умной, доброй, красивой, всегда поддерживающей Андрея?!. Жданов встал и подошел к доске, которая висела прямо за спиной у Пушкаревой. И на какой-то короткий миг Маргарите Рудольфовне стали видны глаза сына, вернее, выражение, в них застывшее. Он одарил эту пигалицу нежным и любящим взглядом, задержался на губах, пробежался по волосам и как будто с сожалением отвел глаза. Лукавая полуулыбка пряталась в складках его рта. И она с ужасом заметила, что Пушкарева отвечает на эту улыбку и тоже смотрит на Андрея взглядом, полным талого снега. Маргарита Рудольфовна чуть не задохнулась, пытаясь сдержать возмущение. Неужели это продолжалось? Неужели ее сын все еще был очарован сомнительными прелестями этой кокетки? И игнорировал Кирочку? Не обращал внимания на слова собственной матери? На ее увещевания? На здравый смысл, наконец? Неужели Пушкарева смогла так крепко привязать его к себе? Ведь ее не было так долго. Она, как мать, думала, что знает собственного сына. Надеялась, что если и было какое-то мимолетное чувство, оно уже прошло. Под давлением времени и обаянием Киры. О, боже! Скольким в этом зале было известно об этом? Ее родственникам? Ее ужасному отцу? Ее нелепому другу? Паше? Нет. Нет и нет! Это было ужасно и не должно было стать достоянием общественности. Это был бы такой позор. Знакомым придется объяснять, где же теперь Кира, и кто это такая рядом с их сыном. Им придется знакомиться с ее родителями. Посещать их с визитами. Справлять с ними семейные праздники. Мириться с их привычками и всегда ждать подвоха. Или еще, к примеру, придут они в ресторан, а Пушкаревы сядут напротив, закажут при тебе домашнюю лапшу, да и начнут ее кушать! Стыд и позор. Пятно на ее светской карьере. Паша не выдержит. У него слабое сердце. Она сама не выдержит. Эти дети вгонят их в гроб, и будут танцевать на их могиле. И тень кружевного катафалка замаячила на горизонте. Маргарита Рудольфовна громко сглотнула, прижав к губам белоснежный платок. Она промокнула им выступившие бисерины пота на лбу и с отчаянием чувствовала, как щеки краснеют уже сейчас. Ее откровенный широко открытый взгляд на Андрея взволновал мужа, сидевшего рядом. — Марго, — услышала она. Павел Олегович наклонился к ее уху и шептал. — Ты так внимательно слушаешь, но, видимо, не одобряешь. — А? Что? Паш, мне что-то нехорошо… Не пора ли прерваться? Минут на тридцать. Голова что-то разболелась… Видимо, давление. Он коротко кивнул и сделал знак рукой Андрею. Тот прекратил говорить и посмотрел на мать. — Андрюш, я бы… хотела… немного передохнуть, — попросила Маргарита Рудольфовна. — Да, конечно, мам, как скажешь, — сын приблизился к ней и заботливо взял за руку. За его плечом Маргарита Рудольфовна увидела Пушкареву. Она даже соблаговолила сделать вид, что волнуется за нее. Сейчас она любила несчастную уродину также мало, как та, по мнению Маргариты, любила ее. Артистка погорелого театра с арсеналом отвратительных приспособлений, посмотрите на нее! Может, показалось?

***

Воропаев вышел из конференц-зала, и лицо его тут же изменилось. Улыбка, которую он только что дарил своей сестре, медленно сползла с его губ. Он прислонился спиной к двери, которую только что захлопнул за собой и закрыл глаза. Он был в бешенстве. Как, ну, как Павла Олеговича угораздило перепоручить все дела этой… этой… Пушкарррррёвой? Как он мог допустить, чтобы она привела в компанию своего дружка и папашу? Почему на всё это спокойно смотрела Кира и Маргарита Рудольфовна? Хотя, он сам себе горько усмехнулся, разве они могли что-то сделать? Ведь Жданов встал грудью за свою ручную обезьянку, Павел Олегович закрыл глаза на ее прошлые проступки, а у него самого не было права голоса. Он его… в карты проиграл. Если бы Воропаев был чуть решительней, точно послал бы киллера к Ветрову за то, что тот втянул его в эту азартную авантюру. Подумать только! Он сам всегда людьми вертел. Как ложкой их мешал в большой кастрюле. А теперь вот пришлось выбираться из самого центра водоворота. Хорошо, что ноги и руки остались целы. Пострадал только имидж. Теперь ему уже не удастся убедить Павла Олеговича в том, что он достоин уважения и доверия. После такого провала ему еще долго не светит заполучить влияние на политику «Зималетто». Болван! Какой же болван! Всё само приплыло к нему в руки. Александр руководил компанией, которую по кирпичикам возводил его отец. И так опростоволоситься было просто глупо. Некоторое время спустя он оглянулся и глубоко вздохнул. Надо делать вид, что всё хорошо, всё прекрасно, как никогда и как ни у кого. Вы спросите, как я? Да лучше всех, ну! Воропаев достал из кармана трубку, и, зажав под мышкой папку с немногочисленными бумагами, принялся набирать номер. В коридор из приемной президента выглянула Клочкова. Вот кто мог бы помочь ему вернуть хорошее расположение духа. Александр широко улыбнулся ей и с ленивой грацией двинулся навстречу. Вика тут же сменила любопытное выражение лица на раздраженное. Левая ее нога принялась отбивать ритм на ковре, правая рука уперлась в бок. Она насмешливо улыбалась. — Ну, и кто теперь из нас побитая собака, а, Сашенька? — спросила она, нарочно как можно ласковей назвав его имя. — Не обольщайся, Клочкова, я-то буду продолжать получать платежи, как учредитель, а вот тебе посоветовал бы купить электронный микроскоп. — Это еще зачем? — озадачилась Вика и даже удивленно посмотрела на него. — Чтобы рассматривать собственную зарплату, — сказал Воропаев, приближаясь к ней вплотную. На губах его играла обворожительная улыбка. — А ведь моё предложение остается в силе. Клочкова нерешительно застыла, пока он проводил внешней стороной руки по ее щеке. Чуть смущенно, тревожно отвела взгляд, но отодвигаться не стала. Только вид у нее был такой, будто она ждет удара. — Мои влиятельные друзья еще не теряют надежды помочь тебе поправить финансовое положение, — шепотом выдохнул Воропаев прямо в ухо девушке, наслаждаясь ее замешательством. Но она резко дернулась, не позволив ему обнять себя. — Что такое? Что такое? — также тихо проговорил он, еще жарче выдыхая прямо на ее кожу и сдавливая ее локоть железными пальцами. — Или у тебя появился поклонник, который сможет содержать тебя? Она смотрела на него затравленно и молчала. — А! Я что-то припоминаю. Этот нелепый молодой человек, друг Пушкаревой… Уж не на него ли ты глаз положила, дорогая? Вика, уверяю тебя. Одному ему с твоими аппетитами не справиться. Молод слишком. Ненадежен. Тебе нужен запасной аэродром. Я готов предложить тебе посадку в Париже, Мадриде, Лондоне. Подумай хорошенько! — Отстань, Воропаев… — также тихо и отрывисто, закипая, выдавила Клочкова. — Ты тут больше не распоряжаешься. И уж тем более я тебе не позволю говорить мне, что делать. Отстань, слышишь? Или хочешь, чтобы я вызвала охранника? Чтобы тебя вывели? — О! Не забывайся, Вика, — снисходительно, но сквозь сжатые зубы попросил он. — Не веди себя так, будто это тебя назначили руководить «Зималетто». Клочкова смотрела на него с вызовом. Как только она поняла, что может держать его на расстоянии, а он не пытается овладеть ей, забавная, смешная храбрость моськи засветилась в ее глазах. Она выдернула свою руку из его цепких пальцев и одарила взглядом, полным презрения и ненависти. Если могла, точно бы прихлопнула тапком. Как муху. Девушка фыркнула и ретировалась на ресепшен. — Я не прощаюсь, Клочкова! — крикнул он ей вдогонку. Пусть идет. Сегодня у Воропаева не было желания задирать ее, как обычно, пока она не начнет издавать душераздирающие крики. Ему было уже все равно. Единственное, что волновало его сейчас, была возможность как следует выпить в ближайшем приличном баре. Главное, чтобы там не оказалось игральных автоматов… Да уж. Он уже рисовал себе картины бедности, когда ему придется выпрашивать подачки у нового президента. Придется завести себе богатую поклонницу или, хуже того, жить на милость сестер. И чем тогда он будет отличаться от Клочковой? Воропаев, ты жигало… Будешь вставать рано утром и готовить завтрак, неизменно втыкая в вазочку ненавязчивую розу. Будешь руки целовать и двери распахивать. Отчитываться за каждый шаг. Райская жизнь тебя ожидает, однако. И он снова невесело усмехнулся. Ну, ничего. Сейчас он позвонит одному знакомому, завтра, будто невзначай, — другому. И дела пойдут. Дела завертятся. Он еще окажется на коне в этом здании! Они еще все узнают!.. И Павел Олегович, и Андрей, и даже его сестра. Подумав об этом, он вспомнил, что большую записную книгу со всеми своими контактами оставил на прежнем рабочем месте. Как и другие важные вещи. Значит, было еще одно дело. И Воропаев направился в президентский кабинет. Оставить им любимый бюст Бонапарта он не мог. Такого бонуса к его увольнению они не заслужили!