Гори все синим пламенем

Солнце светило очень ярко, день постепенно разгорался. Он обещал быть не по-весеннему жарким. Жданов захлопнул дверь машины и настроил климат-контроль. Перед тем, как завести мотор, он сидел и думал, глядя на мелькающие мимо автомобили. Ему предстоял разговор с Кирой. А он даже не знал, как можно его начать. С чего? «Я тебя не люблю». Жестоко. «Нам надо расстаться». Скользко. «У меня есть другая». Цинично. «Я хочу поговорить о нас». Слишком издалека и обнадеживающе. Жданов опустил голову поверх скрещенных на руле рук. И понял, что уже прошло два часа после того, как он в первый раз звонил Кате. Еще утром, не успев толком умыться и одеться, прыгая по комнате в одной штанине, он набрал ее мобильный. Она уже встала, потому что ее голос был свеж и бодр. И так нежен. Он объявил ей о своих намерениях — сначала разговор с родителями, затем с Кирой. Катя предугадала исход одного из них, понял он теперь. Что же будет со вторым? Она говорила, что Кира не сможет отпустить его. Это мы еще посмотрим! Он снова нашел ее имя в справочнике и нажал заветную кнопку вызова. — Алло? — Привет, — мягко проговорил Андрей, как бы набираясь нежности от ее голоса. — Здоровались, Андрюш, — рассмеялась она. — Как твои дела? — За два часа ничего существенно не изменилось. Я в офисе, у меня встреча с одним из кредиторов, — продолжала хихикать в трубку Катя. — А твои? Переговорил с родителями? — Да, и мне кажется, что твоя кандидатура прошла, — теперь Жданов уже мог шутить об этом, буквально утерев пот со лба. — Даже так? — снова улыбнулась ему в ответ она. — Но не радуйся раньше времени, тебе еще предстоит разговаривать с моими. — Это будет просто, особенно после того, как мне удастся договориться с Кирой. — Не надо так, — внезапно посерьезнела Катя. — Ты должен быть осторожен и внимателен… — Чуток и добр, — закончил он за нее. — Да, да, да. Я знаю. Я все знаю и понимаю. И с удовольствием поменялся бы местами с кем-нибудь другим сейчас. — Андрей, но ведь ты же любил эту женщину, — упрекнула его Катя. — В том-то и дело, что любил, — Жданов откинулся в кресле. — Почему мне все время приходится это всем доказывать? — Ты знаешь, когда ты так говоришь о ней, это меня пугает. Я просто представляю себе, что… пройдут годы… — она замолчала, в трубку было слышно только её дыхание. — Ну-ну? — подогнал ее Жданов. — И вдруг случится так, что мы с тобой расстанемся… — она снова замолчала, ожидая его реакции. — С чего ты взяла? — взорвался он. — Ты говорила с этим… своим… Ты говорила с ним уже? — Он здесь совершенно не при чем… Ты захочешь уйти, — успокоила его Катя. — В чем дело, Катюш? Откуда такие мысли? — Ты начнешь встречаться с другой женщиной, и тебе придется… договариваться со мной, — закончила она свою мысль. — Ах, вот ты о чем? — догадался Жданов. — Да, именно об этом. Так вот подумай сейчас, когда ты говоришь, что любишь меня… — Я не говорю, я действительно люблю… Почему-то мне кажется, что ты опять перестаешь мне верить… — перебил ее Андрей. Ему стало невыносимо, что Кати сейчас нет рядом, что он не может увидеть значение ее взгляда. Разговор явно не был телефонным. Если бы он мог протянуть к ней руку, обнять, прижать к себе, пустить в ход губы, язык. А не пялиться на пыльную улицу сквозь тонированные окна и не представлять себе холодный неверующий блеск ее глаз. — Нет, я не об этом! — почти рассердилась Катя. — Я говорю о том… Ну, вот попробуй и посмотри на нее такими глазами, какими ты сейчас смотришь на меня. — В смысле? — не понял Жданов. — Представь, что ты… должен бросить меня… — Но я люблю тебя… — Нет. Ты меня уже… любиЛ… — Но это ты? — Да, была. — И я должен порвать с тобой? — Да, ради другой женщины, которую я… которая мне… не нравится. Мягко говоря… — Бред какой-то… А ты? — А я тебя еще люблю… Наверное… — И? — Теперь подумай о том, как мне это все сказать. — Тебе? Зачем? — Не мне, Кире! — Кире?.. Кире… — начал понимать Андрей. — Как тебе. Которую я люблю… то есть любил… Катя! И после этого ты еще говоришь про какие-то годы, других женщин, чтобы я тебя бросил? — насмешливо проговорил Жданов. — Ну, хорошо, ты хочешь, чтобы я тебя…? — спросила она, не выдержав его тона. — Ты — меня? Да, было бы неплохо. Ты — меня. Это было бы просто великолепно, — Андрей снова срывался на шутку. — Господи, иногда мне кажется, что ты ни о чем больше думать не можешь, — устало ответила Катя. — Всё, ко мне пришли, я отключаюсь. Ты помнишь о том, что я тебе сказала? — Да, любимая, — кивнул он. — Спасибо. — Тогда целую, — коротко сказала она. Жданову пришлось целовать уже короткие гудки.

***

— Привет. — Привет. Ты где? — Я дома. Приболела немного… Решила сегодня поваляться. — Ты не будешь против, если я к тебе подъеду сейчас. — Нет, приезжай, конечно. — Я буду через полчаса. Жданов оставил машину за полквартала, на охраняемой стоянке и медленно двинулся к дому Киры. Как там Катя говорила ему? Он должен отнестись к бывшей невесте так, словно он любит ее сейчас. Как бы он отнесся к Кате, словно он уже ее разлюбил. Это была такая запутанная женская казуистика. Изо всех щелей этого полезного совета, неприменимого на практике, сквозила такая вселенская доброта. Такая, которая доступна только уверенным в себе людям. Это означало только одно, Катя на самом деле его любит и действительно верит ему. Оптимизма это ему не прибавило. Кира. Кира. Тоже по-своему преданная женщина. Так, как она это понимает. И верная. Тоже по каким-то иным стандартам. Как может быть верна дрессированная акула. Верная, чтобы хозяин смог ее кормить по часам. Но может и куснуть. Она открыла ему дверь очень быстро, будто сидела прямо на полу в коридоре и слушала шум лифта и приближающиеся шаги. Жданову стало даже немного жутко. В этом было что-то маниакальное. Он обратил внимание на ее чуть припухшие глаза, нервно подрагивающие губы. И то, как неловко она куталась в огромный безразмерный халат. Его халат, который он надевал всегда после… Андрей наклонился к ней и, не касаясь ее кожи, изобразил поцелуй. Кира не протянула к нему рук. Пока он еще не мог понять, было ли это хорошим знаком. — Что с тобой? — поинтересовался он, садясь на большую кровать. Она присела рядом и пожала плечами. — Не знаю, голова… и живот… обычное дело… Не спала всю ночь. Возможно, даже… температура. Он потянул руку к ее лбу. На какое-то мгновение он подумал, что сейчас еще чуть-чуть, и она отшатнется от его прикосновения. Но вот под его ладонью оказалась ее холодная кожа. Нет, температуры определенно не было. — Нет, Кир, с этим все в порядке, — заботливо проговорил он. Она усмехнулась. — Ну, если ты вдруг стал так хорошо разбираться в медицине, может, ты мне мой диагноз опишешь более подробно, — с сарказмом проговорила она и обернула бледное лицо к Жданову. — Андрей, не думай, что я ничего не понимаю и ничего не вижу. И будет лучше, если ты не будешь тянуть с… — она невесело улыбнулась и провела по волосам, — … с химиотерапией. — Я пришел за вещами, — начал он так издалека, цинично и жестоко. Кира уставилась в одну точку на полу и молчала. Ее глаза были широко распахнуты, но вряд ли она сейчас что-либо видела перед собой. Хотя они были сухие, как малодушно заметил Жданов. — Я знала, я с самого начала знала, — проговорила она почти шепотом. — С того самого момента, как она зашла в конференц-зал. Андрей молча смотрел на нее. Почему он никогда не думал о том, что она может причинить себе вред, если он уйдет. Все было так романтично, и привкус декаданса вязал рот. Поскорей бы убраться отсюда. Освободить и освободиться. Но Катя… Что там она говорила? Хотя бы выслушай ее, словно услышал он голос любимой. Ведь ради чего были все эти четыре проведенных вместе года? — Я знала, что эта… женщина не принесет мне удачи. Как бы сказала Амура, пиковая дама, — Кира снова устало и мудро усмехнулась. — Кира, ты должна понять, что наши отношения… — Жданов взял себя в руки, воспользовавшись паузой, хотя ему стоило больших усилий вообще начать говорить, будто он разучился издавать звуки. — Нет, не говори ничего. Я поняла, — прервала она его, зажав рукой его рот. — Не говори. В ее голос уже закрались истерические нотки. — Я все знаю. С тех самых пор, как она пришла, она завладела тобой. И тебя уже не хватало для меня. Но Андрей, подумай хорошенько, может, это очередная блажь! Как же слабы эти женщины, подумалось Жданову. И эта тоже хватается за его штанины и убеждает его в том, что все это — обман и самовнушение. Она не верит ему. И опять бессильное чувство, когда просто лень бороться с окружающим непониманием, накатило на него, как тогда, в разговоре с матерью, которая так и не поняла его. Неужели мир уже так испортился? Нет, Жданов, поправил он себя, эту ты испортил сам. — Кира, я пришел тебе сказать, что я… — и он остановился, надеясь, что она не даст ему говорить дальше, но она оказалась более смелой, и ему приходилось продолжать. — я… люблю Катю. И это не блажь, не очередное увлечение, это любовь. — А как же мы, Андрюш? — спросила его Кира, придвигаясь ближе, пока не одним порывистым движением не выдав своего состояния. — Как быть с тем временем, которое мы провели вместе? Жданову казалось героизмом уже одно то, что он пришел сюда. Никто не предупреждал его, что будет так сложно подбирать слова. Особенно когда ему на память приходили Катины слова. — Пройдет время, и ты не вспомнишь всего этого, останутся только самые хорошие воспоминания, — успокоил ее Андрей. — Самые глупые слова, которые я когда-либо слышала. Зачем ты вообще пришел?! — выпалила Кира, резко вскакивая. Она принялась вышагивать перед сидящим Ждановым. — Спрашиваешь о моем здоровье. Заботливый Андрюша. Всю ночь не поднимаешь трубку. Я же знаю, с кем ты был! Приходишь забрать свои вещи, чтобы, не дай бог, не скомпрометировать себя и свою новую… любовь. Сказать мне, что ты уходишь. Да лучше бы ты вообще не приходил! — Кира, я тебя прошу, не кричи, — сказал Жданов, понимая, что эти слова были все равно, что утлое суденышко против цунами. И самое страшное, что он не знал, как было правильно. Никогда он так не расставался с женщинами. Вернее, он никогда не расставался с теми, которые по-настоящему любили его. Надо было доказать ей, что она не так уж и любит его, что осталась только тупая, как автомат, привычка следить за ним, говорить ему «дорогой», «любимый», «целую», «жду». — Ты пришел ко мне сказать, что я тебе больше не нужна, а эти четыре года … мы… о господи… — слезы уже закипали в ее глазах, Жданову было больно смотреть на подергивания ее лица. Он сам почувствовал, как тяжелый, шершавый ком подкатывает к горлу. — Кирюш, пойми… — он не мог говорить, резало глаза, и мышцы губ жили сами по себе, он не мог с ними совладать. — Эти четыре года… было все, и хорошее и плохое. Я причинил тебе много боли… Я не всегда был достаточно внимателен к тебе, не исправлял свои ошибки. Да что там говорить, я был подонком по отношению к тебе… Но пойми, эти четыре года, они кончились не вчера… и не тогда, когда Катя вошла в конференц-зал… — мир плыл перед его глазами пьяными волнами, Жданов сморгнул и почувствовал горячую слезу на своей щеке. — И даже не тогда, когда она появилась в компании… Нет… — Замолчи! — снова крикнула Кира и упала перед ним на колени. Ее руки бессильно повисли вдоль тела, она уже не скрывала своих рыданий. Такие конвульсии было бы вообще трудно скрыть. Еще одна слеза скатилась на подбородок. Это было нестерпимо больно. — Тих-тих-тих, — мягко проговорил он, поднимая ее отяжелевшее тело и усаживая рядом с собой. Он не мог обнять ее, и, лишенная опоры, она легла на кровать. Некоторое время он просто молчал, боролся со своими слезами и терпеливо ждал, когда прекратятся Кирины рыдания. В открытое окно было слышно, как где-то репетировали на скрипке, все старались начать какую-то красивую мелодию, но в середине пьесы шла такая фальшь, что по позвоночнику бежала дрожь. — Давай поговорим спокойно, — попросил он, когда она чуть-чуть успокоилась. Она даже часто-часто закивала ему, поднялась, утирая распухшее, красное лицо. — Ддда… да, — проговорила она. — Ссссспокойно… ага… — Ты не должна так держаться за прошлое, — начал он, но это вызывало новый приступ плача. — Почему, объясни мне, — почти зло проговорил Жданов, схватив Киру за руку, — почему женщины всегда норовят помнить только плохое? — Я тебя так люблю, Андрюш, — проговорила она бессмысленно. — Не уходи, пожалуйста. Ни одно его слово не достигло ее гордости. Вместо этого она все еще цеплялась за свою странную болеутоляющую таблетку — надежду. Он сам был виноват в этом, столько раз покидал ее и возвращался снова. Но не теперь, не теперь, как тот мальчик, который впервые в жизни сказал правду, а ему никто не поверил. Да он бы сам себе не поверил! — Эти четыре года, — сказал он, словно не замечая ее последних слов. — Что тебе сказать о них. Они были временем нашего счастья. Но оно прошло. Мы изменились. Мы выросли. Благодаря друг другу. И я понял одно. Мне не подходит роль того, кого любят, мне нужно любить самому. А тебе, как сильной, одной из самых сильных женщин, которых я знаю… Она громко всхлипнула. Жданов не знал, слушала ли она сейчас его, или просто ждала, что в его речи промелькнут заветные слова «хорошо» или «давай начнем сначала». Как же велика была сила надежды у нее! — Как сильной, слышишь ты меня или нет, сильной женщине!.. Тебе нужен мужчина, которому ты позволишь любить себя, который оценит все твои качества. — Жданов, разве это не ты? Почему же ты так долго убеждал меня в том, что это ты? — жестко спросила она, утирая слезы концом одеяла. — Я… — он сжал кулаки и крепко зажмурился. — Я… — Скажи, чем она лучше меня? — задала она еще один вопрос из обязательной программы. — Она ничем не лучше, она просто другая. Дело вообще не в том, кто кого лучше. — Дело просто в том, кого полюбил золотой мальчик Андрей Жданов. — Да, который тебе уже не нужен, ты не поняла пока, но скоро поймешь. — Скажи, когда же все это произошло? Когда? — непонимающе, все еще вздрагивая всем телом проговорила Кира. — Когда?.. Зачем тебе это? — он посмотрел на нее с жалостью, зачем ей надо было бередить эти раны. — Надо, раз спрашиваю, — деловито настаивала Кира. — Когда… думаю, когда мы объявили о свадьбе. — Мразь… — поразилась она, вновь обессилено осев, качая головой. — Нет, ты должна понять. До этого момента мы были просто парой. Совместные ужины, затем завтраки, а под конец и обеды. Но когда мы объявили о свадьбе, я стал приглядываться к тебе, как к женщине, с которой мне предстояло провести жизнь. — И что ты понял? — Что я тебе не подхожу, — Жданов вздохнул, что он еще мог сказать, чтобы подсластить пилюлю. Увы. Чашку с цикутой не украсишь зонтиком и пластмассовой русалкой. — Мразь, уйди!!! — выкрикнула она ему в лицо, срываясь с катушек окончательно. Он встал, вовсе не собираясь уходить, просто он хотел успокоить ее. Но Кира расценила его жест по-другому и тут же на коленях подползла к нему, хватая за руку. — Нет, нет, не надо, я все исправлю, — забормотала она. Жданов снова почувствовал этот раскаленный ощетинившийся шипами камень в горле. И как же дрожали его ноги!.. — Ты ничего не сможешь исправить, — сказал он, отводя от нее глаза. — Почему?! — снова выкрикнула она с удивлением. — Потому что ты ни в чем не виновата, — проговорил он, глотая слезы. — А кто же тогда виноват?! — Да какая разница, какая разница!!! — не выдержал Жданов.

***

— Не кричи на меня, — внезапно спокойно сказала она, отодвигаясь, хотя тело ее все еще крупно сотрясалось от рыданий. — Ты, в конце концов, находишься в моем доме. И молилась про себя, чтобы бог дал ей сил, чтобы голос перестал дрожать. Лицо было неприятно влажно, странно распухло и, конечно же, она не сомневалась, что от всей ее надменной, холодной красоты сейчас ничего не осталось. Одна Кира в ней громко возмущалась этому и призывала себя собраться с духом. Другой было все равно, как она сейчас выглядит, лишь бы он, Андрей, ее любимый Андрей не оставил ее. И была еще одна Кира, где-то очень глубоко, которая монотонно описывала все то, что происходило. Он уходит не от тебя, он уходит к ней. И именно это тебя и бесит. Так ли тебе важно, чтобы он остался с тобой, или все-таки ты бы хотела, страстно желала, чтобы он не был с ней? Что тобой движет — любовь к нему или ненависть к ней? Как объяснить первое, я понимаю. Но вот откуда такое сильное, второе? Когда оно появилось и как смогло пустить такие длинные корни в твоей душе? — Успокойся, Кира, это все равно ничего не изменит, — сдерживая себя, проговорил Жданов. — Где… где этот чемодан? — Жалеешь о том, что оставил его тогда, да? Признайся, — потребовала она, вставая. — Как-то не думал об этом, — возможно, он и не врал. — Жалеешь, Жданов, жалеешь. Тогда бы тебе не пришлось переживать эту сцену. Сцену со мной, — усмехнулась она. Ее успокаивало тяжелейшее отчаяние. На самом деле, что она может изменить, если будет хватать его за полы пиджака, если будет упрашивать, умолять, просить. Он так никогда к ней не вернется, потому что это будет та же самая Кира, от которой он бежит сейчас. Надо отступить, дать ему вздохнуть другого воздуха. Одно страшно — он либо разучится дышать ей окончательно, либо отравится другой. — Никакой сцены я не переживаю, — он заглянул в коридор, который вел на кухню. — Этот разговор нужен тебе ничуть не меньше, чем мне. Я не отпрашиваюсь у тебя, ты это пойми. Я просто ухожу. Но не хочу, чтобы это произошло так банально, в полной тишине и молчании. Не хочу, чтобы потом, встретив меня, ты отводила глаза, потому что тебе будет неприятен мой вид. — Ага. Ты как настоящий джентльмен, пришел сюда, чтобы я еще раз поняла, как мне приятен твой вид, — Кира обхватила руками плечи, все еще стараясь унять непроизвольные вздрагивания. Жданов пристально посмотрел на нее. — С тобой все будет нормально? — спросил он настороженно. — А что может со мной случиться? Конечно, со мной все будет нормально. Иди, а я, пожалуй, еще порыдаю, — со злостью выпалила Кира, но внезапно заметила, что при этом ее глаза высыхают. — Обещай, что ты не будешь глупить, — попросил Жданов. — К сожалению, я не могу тебе дать такого обещания, — грустно ответила Кира, отпуская его окончательно, она просто перестала искать его глаза, и хватать их внимание своим острым, страдающим взглядом. — Как не могу тебе дать обещание разлюбить, и перестать надеяться на то, что ты когда-нибудь вернешься. — Но это будет лишь потеря времени, — предупредил ее Жданов. — Я попытался тебе объяснить, что этого не произойдет никогда. Я, возможно, сам виноват в том, что ты… не веришь мне. — Вот увидишь, пройдет время, и ты снова будешь рядом со мной. Женщины с таким запасом гордости, как у Пушкаревой — не для тебя. А я терпеливо тебя буду ждать. — Ты только хуже себе сделаешь. Тебе надо жить, выйти из моей тени, и ты увидишь, что вокруг тебя мужчины гораздо лучше меня, — все еще пытался убедить ее Андрей, но она уже отвернулась от него. — Дело не в том, кто кого лучше, дело в том, что я тебя… — Нет, да нет же! — выкрикнул он. — Видит бог, я пытался сделать так, как она меня просила, но никакие слова на тебя не действуют. Кира напрягла слух, услышав это «она» и «просила». Да возможно ли это? Чтобы он пришел сюда по ее просьбе, по просьбе Пушкаревой? Возможно ли, что он не скрывает этот визит, что она отпустила его сюда, чтобы он порвал с Кирой? Это было выше ее сил, и она снова почувствовала, как глаза вспухают слезами. — Ты… ты пришел сюда… потому что она тебя попросила? — спросила она несмело, боясь услышать утвердительный ответ, боясь услышать правду. — Да, ты знаешь, она оказалась гораздо добрее по отношению к тебе, чем ты — по отношению к ней, — Жданов выкатил чемодан из коридора и уже собрался уходить. — Нет, постой. Ответь, она знает, что ты тут, что ты забираешь свои вещи, что ты рвешь со мной? — быстро проговорила Кира, теперь боясь не успеть все высказать до его ухода. — Конечно. И она, глупая добрая девочка, просила меня не причинять тебе боли, как будто это возможно! В каждом слове мелькала его такая же глупая добрая любовь к Пушкаревой. — Она так счастлива, что не может себе представить, что кто-то может быть несчастен, — продолжал он. — Достаточно, — перебила его Кира, закрывая ладонями уши. — Я услышала достаточно. И все поняла. Лучше иди сейчас. Пока она еще слабая, пока родники ее глаз еще не родили новых слез, пока тело еще слишком утомлено стрессом, бессонной ночью, а мозг переполнен черными точащими мыслями. И самая главная мысль — ты останешься одна, а она получит все, что тебе принадлежало. И Кира глянула на свадебное платье, заботливо надетое на манекен, стоящий в углу. Платье, ждущее своего часа, который, возможно, уже никогда не наступит. Ну, только не в жизни, где она любила Андрея Жданова. Это только на детских шампунях пишут — no more tears, а в реальности только и успевай готовить платки и успокоительное. Он даже не протянул ей руки, даже не наклонился, чтобы поцеловать ее. Он был такой красивый, такой добрый, такой веселый всегда, чуточку гулял, как все порядочные мужчины. И в один прекрасный день, она поняла, что не может потерять его, что должна пусть незримо, но всегда быть с ним. Кто-то назовет это контролем, она называет это напоминанием о себе. Такой веселый и добрый… На него найдется слишком много желающих. А она-то тут рядом, и не дает ему забыть свое имя. Он богат, успешен, он, в конце концов, подходит ей по росту и возрасту. Ей нравится запах его кожи. Нравятся его утренние привычки и еще больше — ночные. Нравится, как он может целовать ее на глазах у всех. Что ей не нравится в нем? Это его отсутствие рядом с ней. Больше ничего. И тогда зеленоглазое чудовище сначала шевелит в ее душе своим жирным лоснящимся хвостом, потом переворачивается с боку на бок, потом подает противный скрипучий голос и тебе уже никуда не деться от него. С кем он, где он, с кем-то лучше тебя, интересней, с тем, кто любит его больше, кто развлекает его лучше, сколько это длится, когда это кончится, ааааа, кошмар!!! Этот монстр родился вслед за ее любовью к Андрею Жданову. И однажды, не факт, но возможно, подменил собой любовь. Ладно, хорошо, пусть уходит. Твердит, что хочет остаться ей другом, хорошо. Хлопнет дверью, тоже неплохо. Может быть, весь мир вокруг нее прав, а она одна еще держится за прошлое. Прошлое, где любовь превратилась в ревность и обросла недоверием, прошлое, где она ненавидела незнакомых ей людей. «Ты понимаешь это?» — словно лучик во тьме сверкнула мысль. — «Не делаешь вид, а действительно — понимаешь?» Кира взмахнула рукой и отпустила Жданова.

***

И вот он сидит напротив нее. Одна нога изящно закинута на другую, рука опирается на спинку стула, во всей фигуре неизбежная расслабленность. Потому что за окном наползает вечер, а в темном с восточными мотивами помещении ресторана от жара зажженных свечей немного душно, ароматно и так, как там, где он ее когда-то встретил. Она стала его египетским амулетом, его восточной фантазией, его таинственной шкатулкой, из которой он с таким удовольствием снова и снова доставал вкусности, прелестности, удивительные вещи, которыми обладают только вот такие девушки. Он вывел ее из Египта, и на это даже не потребовалось сорок лет. Он вынул ее из футляра, расправил крылья, разложил полы ее прекрасного платья и сам показал ей восторгом в своих глазах, как она неуловимо красива, умна, добра и бесценна. Она стала его самым изысканным блюдом. Блюдом, которое ему так и не удастся попробовать. Потому что несколько минут назад она попросила его остаться ей другом. — Ты его очень любишь? — спрашивает Миша, только чтобы удостовериться, что дело не в нем, дело в другом мужчине. — Я его люблю, — просто отвечает Катя, помешивая безалкогольный коктейль трубочкой в витом бокале. — Мне Юлиана рассказывала, — объясняет он, откуда вообще мог взяться такой вопрос, но Кате это все равно. Она не обижена, не удивлена, не поражена. — Да, Юлиана всё знала об этой истории, — соглашается она. Мише не нравится это слово — история, в нем что-то грязное, банальное, среднестатистическое, любопытствующее, как шушуканья старушек на лавочке у подъезда. Но как бы она не назвала их отношения со Ждановым, она все-таки любит его. Миша не станет ее разубеждать. Он всё видит. Катя недавно выходила в холл, чтобы поговорить по телефону. Судя по ее глазам, метнувшимся от дисплея мобильника на лицо Миши, звонить мог только Андрей Жданов. И она вышла, была совсем недолго, но принесла во взгляде какое-то спокойствие и облегчение, немного грустные, но от этого не менее светлые. И именно после этого все ее члены расслабились, хотя с начала их разговора она была немного напряжена. Он-то уж научился чувствовать эту девушку. И не мог ее судить. Такую красоту нельзя судить, красота — загадка. — Я уезжаю через неделю, — признается он Кате. — Куда? К родителям? — интересуется она, и ей действительно важно это знать, но только потому, что уезжает ее друг, не больше. — Нет, пока не к ним, к ним поеду ближе к осени, — лучше так, о бытовом, о каждодневном, о новостях, об общих знакомых, вспоминать прошлое или рассказывать о планах на будущее, которые твоего собеседника не затронут. — Так куда же тогда? — По работе, хочу прощупать северо-западный рынок. Дела в «Мармеладове» идут хорошо. Надо расширяться. — Да, ты знаешь, у тебя стало так обжито, уютно, столики не пустеют. Ты очень хорошо всё организовал, — говорит Катя ему. Наверное, это комплимент, но теперь он проклинает себя, что начал эту производственную тему. — Да, чтобы тут распределить поток посетителей, пришлось потрудиться. Но мне бы хотелось, чтобы, когда ты смотришь на все здесь вокруг, ты видела во всем этом и часть твоего труда. Катя улыбается смущенно и с благодарностью. — Миша, не забывай, это все-таки твой ресторан, — отмахивается она, весьма слабо. — Без тебя здесь все равно бы ничего не было, ты же прекрасно знаешь, — настаивает он. Теперь она выглядит немного расстроенной и Миша понимает, что у его слов Катя видит двойное дно. — Нет, только не думай, что теперь ты мне чем-то обязана, что теперь ты в ответе за меня всегда. Это не так. Я не вправе говорить тебе, что делать со своей жизнью. Я просто могу быть тебе очень обязан за всё, что ты для меня сделала, — он спешит разуверить Катю в ее мыслях. Она опускает голову, подносит бокал к губам и делает глубокий глоток. — Северо-запад? — переспрашивает она. Миша вздыхает, чтобы снова попасть в выбранную им же тему. — В Ленинград хочу заглянуть, в Эстонию, в Латвию. После Москвы мне уже ничего не страшно, — объясняет он, обретая уверенность и спокойствие. Катя качает головой и смотрит вокруг. Миша видит, что она хочет сказать что-то другое, поговорить на эту, уже становящуюся запретной тему. И смотрит на нее ободряюще, стараясь не показывать свою боль. — Я… Миш, хотела тебе сказать… так много. Но мне нечего. Я хочу попросить у тебя прощения, — несмело начинает она. — Я давала тебе какие-то авансы, возможно, своим поведением. Тебе показалось, что у нас что-то может получиться. И я даже уверена, что получалось. Но я люблю Андрея уже слишком давно и сильно. Я уже не могу справиться с этим чувством одна. Она что, хочет сказать, что он мало сил приложил, чтобы помочь ей справиться с этим чувством? Увели девушку из стойла. Теперь она признается ему в этом. Теперь. — Не надо, Кать, это уже ничего не изменит. Если ты его любишь, и если он любит тебя, я не встану между вами. Он тебя любит? Она тихо рассмеялась. — Еще неделю назад я бы, не задумываясь, ответила «нет». Но он мне доказал, что любит. — Как он это сделал? — Мише стало на самом деле любопытно, как. — Он… Ну, может быть, это пафосно звучит и так… по-женски… Но он всего лишь предложил мне выйти за него замуж, — ответила она, не глядя на Мишу. — Всего лишь… — почти прошептал он и все-таки не выдержал. — Если бы ты только подсказала мне, я бы не стал раздумывать. Ведь я люблю тебя. Я готов отдать тебе всё и стать всем… Руку, сердце, все, что есть и всё что будет. И говорил не менее пафосно, чем Катя недавно. — Но ты не можешь требовать от меня того же, — прервала она поток его признаний. — Да, а он может? Ему ты это позволяешь? — Просто потому, что я его люблю. — Несмотря на то, что тебе пришлось перенести из-за него. И она говорит то, от чего вся теория Миши летит в тартарары. — Если бы этого не произошло, я бы никогда не стала тем, кем стала. Значит, это вовсе не был он, а Жданов, кто сделал ее такой. Катя раскрылась не оттого, что он любил ее, а оттого, что она любила другого и потерпела неудачу. Да, так бывает, он знает. Он теперь наверняка тоже изменится. Интересно, в какую сторону. — Я надеюсь, я тебе не обидела, — Катя кладет ладонь на его затекшую без движения, похолодевшую руку. — Нет-нет, — уверяет ее Миша. — Все в порядке. Я в свою очередь надеюсь только, что… он… что Жданов больше никогда тебя не обидит. Катя усмехнулась. — Это всего лишь жизнь, я не знаю… Миша быстро взглядывает на нее. — И все-таки я надеюсь, — всем своим видом он дает ей понять, что он, Миша будет у нее всегда. Но она не такая, она не станет держать его. Неужели она так уверена в Жданове и в себе? — Нет, ты должен жить дальше. Иначе… иначе я буду чувствовать себя виноватой, — быстро, почти скороговоркой говорит она. — И тогда что-нибудь обязательно случится. Он скоро уедет. Даже, может быть, раньше, чем планировал. Только чтобы не видеть светских хроник и не слышать сплетен в обществе о громкой свадьбе. Ведь она будет обязательно громкая, как завершающий удар тамбурмажора в похоронном марше на могиле любви Михаила Борщева. — Хорошо, — кивает он. — Ну, хотя бы в мой ресторан ты будешь приходить? Иногда? Время от времени? — Конечно, я же не прощаюсь с тобой, — улыбается Катя, сумев побороть смущение, и посмотрев ему в глаза. — И к нам ты можешь приходить, папа и мама будут очень рады тебя видеть всегда, ты же знаешь… — Мне кажется, что они… как раз… были рады меня видеть, потому что думали также как я… — объясняет он. — Да, — соглашается Катя. — Но все-таки… Я могу верить, что мы остаемся друзьями? — Как на это посмотрит… твой будущий… Жданов как посмотрит? — решается спросить Миша. — Он, конечно, еще тот ревнивец, но у меня в задумках уже есть одно действенное лекарство, — загадочно отвечает Катя.