2
21 марта 2020 г., 20:58
Отец всегда говорил, что из нее вырастет шлюха.
И за это надо было замаливать грехи; за то, что она родилась женщиной, а значит станет шлюхой. Сейчас, если просто проанализировать, она не помнит, чтобы видела в их общине хотя бы одну улыбающуюся женщину. Хотя бы одну счастливую. Не опускающую глаза, не умоляющую отца позволить ей увидеться с детьми. Женщины в общине все были грязными. И это был лишь вопрос времени, когда она станет такой же. Люци не задумывается, делает глоток из бутылки и продолжает рисовать кривую стрелку.
Все еще приходится напоминать себе, что больше нет ни общины, ни отца, ни его суждений.
Есть только пустая квартира, бутылка джина и подводка.
Она смотрит на себя в зеркало, все же прослеживает те самые черты малолетней девчонки, запуганной отцом. Не спасают ни высветленные почти до белого волосы, остриженные по плечи, ни густо накрашенные глаза. Бутылка джина спасает крайне условно, может, просто ей нужно хотя бы косяк выкурить. Хотя бы что-то сделать.
Голос отца звучит в голове все отчетливее, она этот голос ненавидит.
Брат не появлялся дома девять дней. У нее рвется истеричный смех, когда нарисовать стрелку не получается в третий (или уже четвертый?) раз. Мысленно она его уже похоронила.
Отца почему-то так просто похоронить не получается. Отец всегда говорил, что пристально будет наблюдать за ней. А еще отец говорил, что Бог непременно ее накажет. Ну и где твой Бог теперь, папа? Где он?
Люци подводку швыряет в раковину и хер пойми зачем из квартиры выскакивает, прихватив с собой только ключи. Голос в голове звучит все отчетливее. Бежать можно как угодно быстро, но мысли об отце все равно ее догоняют. Вот поэтому оставаться чистой ей и не нравится. Вот поэтому ей вообще не нравится оставаться.
Она перестает бежать только у парка, через пару кварталов от квартиры. Сердце долбит в самом мозгу, голос отца все равно звучит громче, а она вспоминает лишь то, что дома совсем нет кокаина. Травы тоже, кажется, нет. Она всю уже выкурила. Таблетки… свои таблетки она не принимала уже несколько дней. Четыре или пять, хер знает.
Телефон Гавриила все так же вне зоны доступа; и она почему-то вспоминает голову собственного отца с ровной дыркой во лбу. Вспоминает в таких деталях, что пальцы начинают трястись; что вполне себе может представить точно такую же дыру в голове собственного брата.
Ночами всегда хуже всего.
Ночи надо просто пережить.
И она, прижимая к себе руки, слоняясь по парку, просто пытается пережить. Как ломку, как панические атаки, как жажду вскрыть себе руки. Стоило бы, наверное, пойти по привычному сценарию: клуб, выпивка, чужие губы, прижимающиеся к ее коже, чужие руки, прижимающие к себе, любые вещества и полное забвение. Стоило бы, если бы не стучащие в башке слова отца. Он всегда ведь говорил, что из нее получится шлюха.
Шлюха и получилась.
Люци не смотрит на часы, когда возвращается домой. Лишь опрокидывает случайно бутылку джина на пол, тот льется лужей, пока она не поднимает эту бутылку судорожно, пока не пытается руками собрать выпивку с пола.
Настоящая паника подступает тогда, когда запах алкоголя бьет в нос, а она вдруг слышит отцовский голос так отчетливо, что сжимается совершенно по-настоящему.
— Твои грехи нужно искупить.
А у нее руки в джине, жидкость стекает по локтям, она пальцы облизывает судорожно. И в собственной панике перестает понимать, где лишь ее воображение, а где реальность.
Таблетки находятся в прикроватной тумбочке. Ощущение преследования никуда не девается, когда она вскрывает пузырек, когда на ладонь их себе высыпает.
— Я не хочу делать тебе больно, но других вариантов у меня нет, Люцифер.
— Уйди, уйди, уйдиуйдипожалуйстауйди.
Она глотает таблетки прямо так, не запивая, и они дерут горло изнутри, оставляют слишком ощутимый след после себя. Глаза зажмуривает до боли, пальцами вцепляется в корни волос и мысленно повторяет себе, что его не существует. Он мертв, он так давно уже мертв, блядь. И она же видела его труп. Она видела его смерть.
И ей просто интересно, сколько еще таблеток надо выпить, чтобы он исчез.
Глаза распахивает редко, по кровати шарит в поисках этих самых таблеток. Они действовать начинают, кажется, потому что то ли она замедляется, то ли мир вокруг. Люци не считает, просто закидывает в рот еще несколько таблеток и на кровать падает, головой ударяется больно, но все же устраивается на подушке.
Потолок в квартире, оказывается, весь в мелких трещинах. Потолок совсем не идеальный, а она так и лежит, развалившись на кровати, смотрит в потолок и прислушивается. Голос больше в ушах не звучит, может, его просто хуже слышно.
И она лишь пальцами трогает себя за щеку так медленно, что впору бы секунды отсчитывать, вышло бы точно больше семидесяти, но она не считает. Лишь гладит саму себя по щеке и не понимает, почему все так слишком быстро действовать начинает.
Она бы позвонила еще раз, правда бы позвонила, но разве есть вообще смысл в ее звонках?
Когда она прикрывает глаза, Дьявол улыбается ей.
И улыбка Дьявола чем-то похожа на отцовскую; и пугает ее не Дьявол, а отец.
