Детские травмы и недетские избавления

Под кайфом ей иногда кажется, что у него фиолетовая радужка. Светлого такого фиолетового, почти сиреневого, обрамляющего черный зрачок. Под кайфом она иногда смотрит в этот фиолетовый цвет, которого нет, улыбается и пальцы к его лицу тянет. На самом деле они просто светлые, светлые и совсем не такие пустые, как ей кажется. Гавриил целует ее в лоб, обнимает так крепко, будто она в своих этих трипах может потеряться и не вернуться; и не переубеждает ее, что радужка фиолетовая. Пускай. Пускай у нее будет хоть что-то. Разобраться с травмами Люци до конца у него все равно никогда не получится, да и уже поздно, наверное. Если бы он ее любил по-настоящему, то давно бы сдал в лечебницу. Если бы он любил ее по-настоящему, то давно бы уже оторвал от себя, несмотря на крики, слезы, попытки вцепиться в него ногтями и вой. Просто оторвал бы и отдал ее туда, где ей помогут. Она даже под кайфом спит беспокойно. Что-то неразборчиво бормочет себе под нос, но его все равно будит это бормотание. Он раз за разом просыпается, включает старую лампу на тумбочке и осторожно за плечи поворачивает ее к себе, чтобы убедиться, что это не очередной приступ панической атаки. Он не помнит, когда вообще последний раз нормально спал, но никогда ей об этом не говорит. Ни посреди ночи, когда она будит его уже сама, ногтями царапает плечо и смотрит напуганными глазами, не в силах ничего нормально объяснить, ни по утрам, когда ее рвет желчью и бьет мелкой дрожью. Люци давно уже не закрывает дверь в ванную; после последнего раза такой был уговор — или эта дверь вечно открыта, или он просто снимает ее с петель и больше никакой двери. После последнего раза Гавриил ей не доверяет так, как доверял раньше, она знает. Но так, пожалуй, лучше для всех. Для нее самой вряд ли, но для него так точно лучше. И она просто сидит на полу, смотрит на открытую дверь. И не говорит, что он снова куда-то уходит, он всегда куда-то уходит, оставляя ее один на один с демонами прошлого и настоящего, с демонами, живущими у нее в голове. — Умывайся и иди завтракать. Она кивает, продолжает ковыряться в ногтях и совершенно не двигается. По утрам Люци не помнит практически собственные приходы, по утрам Люци заставляет себя вспомнить, что отца больше нет, за нежелание вставать с кровати на нее никто не станет орать, а она может просидеть на полу в ванной до скончания веков, если захочет. В следующий раз, если только она захочет, она останется здесь совсем навсегда. Главное только, чтобы брата не было дома, иначе идея совершенно провальная, а попытки ничем не закончатся. Снова ничем не закончатся. Гавриил появляется в дверях, и она смотрит на него снизу вверх как нашкодивший где-то ребенок. — Умылась? Только отрицательно качает головой и продолжает дальше ковырять ногти. В те дни, когда она отказывается с ним разговаривать, все кажется еще страшнее, чем когда она говорит про фиолетовую радужку или про обрезанные крылья. В те дни, когда она замыкается в себе, он не находит в себе злобы, чтобы вытрясти из нее слова. Лишь садится рядом, обнимает ее, притягивая к себе. И в который раз понимает, что вся его херова жизнь, крутящаяся вокруг того, чтобы просто спасти ее, чтобы просто вытащить и наконец спасти от отца по-настоящему (а для этого и убийства и отъезда просто недостаточно, как выяснилось), недостаточно хороша. Люци продолжает ковырять кутикулу, щекой прижимается к его груди и молчит. — Надо умыться и поесть, Люци, — говорит он тихо. И там не поймешь, слышала она или нет. Иногда ему кажется, что она специально его игнорирует, чтобы он думал, что ей хуже, чем есть на самом деле. Детская такая манипуляция, чтобы заставить его остаться дома. Чтобы заставить его бросить работу и просто быть с ней. Он руку ей протягивает, и с заминкой, но все же она вкладывает свою ладонь в его, позволяет поднять себя на ноги и даже подвести к раковине. Он умывает ее и в руки ей впихивает полотенце, она вытирает лицо небрежно и так и держит это полотенце в руках. Совершенно глупо как-то плечом прислоняется к его груди и все же говорит: — Давай ты никуда не пойдешь сегодня? — Мне отгул еще не положен. — И что? Гавриил тяжело вздыхает, но не начинает читать ей лекцию. Все равно все эти лекции бесполезны; в такие дни она из принципа его не слушает и не слышит. — Я покурить хочу, — произносит она, полотенце отдает ему и уходит первая. Сбегает сама от очередного разговора, который ей не понравится. Находит пачку сигарет на кухне, окно открывает пошире и предплечьями опирается о подоконник, прикуривая. Не злится, не бьет посуду и не кричит — такое тоже бывает. Но когда он приходит на кухню, когда ставит чайник, когда что-то там у нее за спиной накладывает в тарелки, он ее раздражает. Люци курит в окно, оборачивается и говорит будто бы случайно: — Тебя ночами демоны не мучают? И видит, как он в лице меняется; Гавриил терпеть не может, когда она вдруг мыслит старыми категориями, когда говорит все то, что им говорил отец раньше. Она отворачивается, слышит, как он лопатку почти швыряет в сковородку. А сама продолжает: — За мной они регулярно приходят. Давится сигаретным дымом, кашляет, но все равно курить продолжает. Теперь уже его очередь молчать. — Они мучают меня за все мои грехи — так они говорят. — Нет никаких грехов, Люци. Это все бред, — у него интонации жесткие. И она смотрит прямо перед собой, дышит относительно холодным воздухом и думает, что она, быть может, так никогда и не уехала из отцовского дома. Так навсегда и осталась там запертой в своей комнате. Ему не понять, она и не просит его понимать. — Садись есть, — говорит он. Она слышит, как ножки стула скрипят по полу. Докуривает и закрывает окно. Ее демоны могут подождать, пока он не уйдет на работу. Поэтому она все же садится за стол, тянет руки к чашке с кофе. И не находит в себе сил, чтобы улыбаться. — Будет тяжелый день, — произносит коротко. Он протягивает ей йогурт, одобряюще проводит ладонью по спине; и в который раз полностью игнорирует всех тех демонов, из-за которых она не может нормально жить. Когда он садится напротив нее, Люци не видит фиолетовой радужки, но почему-то все равно ее ищет. Йогурт сжимает в руке так, что пластик сминается. Хорошо, что содержимое не прорывает упаковку сразу. Но когда все же вываливается ей на руку, когда он говорит: — Осторожнее. Вот тогда она и видит похожий фиолетовый. В разводах йогурта на своей руке и на столе. Где угодно, но не в его глазах.