8
21 декабря 2020 г., 11:32
Ночь ужасно холодная. Слишком холодная для августа, если подумать, поэтому и отпечатывается в памяти просто намертво, вмерзает в ее сознание буквально.
На ней кофта слишком тонкая, застиранная много раз, но трясет совсем не от этого. Люци руки к себе прижимает, смотрит на проселочную дорогу, а мысли в голове бегут с бешеной скоростью, мысли бьют тревогу.
Вернуться.
Надо вернуться, спрятаться в свою кровать под одеяло, зажмурить глаза и пролежать так до самого рассвета. Сон вряд ли придет, но она может хотя бы попробовать. Может попытаться. Она нервно дергается, когда слышит пролетающую мимо птицу. Ворону? Голубя? Зрение подводит, а она настолько нервная, что вряд ли вообще сможет сконцентрироваться на чем-то.
Стоит вернуться, она же ничего плохого не сделала (только вышла из своей комнаты, а это было запрещено), она вернется, и все будет хорошо.
Машина подъезжает тихо, фары выключены, а у нее взгляд нервный, бегающий. Гавриил пассажирскую дверь открывает и отталкивает от себя.
— Залезай.
Она слышит, что у него голос дрожит, но только кивает, кофту до середины пальцев натягивает и садится в машину, тихо хлопнув за собой дверью.
— Чья эта машина? — спрашивает она спустя минут пять, может, больше, когда до фермы уже достаточно далеко, но асфальтированную дорогу еще не видно.
Люци оборачивается, смотрит назад, не видит в темноте толком ничего и усаживается обратно.
— Пристегнись лучше, — звучит в ответ.
И она несколько раз кивает, пристегивает ремень безопасности и колени к груди подтягивает. Они едут в полной тишине, а ответа на свой вопрос она так и не получает. Машина краденая, думает Люци. Воровство — это грех, отец всегда так говорит.
У Гавриила пятна крови на хлопковой рубашке, которые кажутся почти черными теперь.
— Отец накажет за воровство…
— Он уже никого и никогда не накажет, Люци.
И звучит так уверенно, что ей бы возразить, ей бы сказать одну из тех привычных фраз, которые она столько раз слышала от отца, что он все равно все узнает, что перечить ему нет смысла, но у нее будто бы язык к небу прилипает.
— Мне страшно, — единственное, что выдыхает она.
Смотрит на его профиль, на то, как ладони крепко вцепляются в руль — и все уложить в своей голове произошедшее не может. Ей бы стоило остаться, у нее есть целая куча братьев, которые позаботятся о ней. Целая куча, но только один родной. Достаточно просто посмотреть на них, чтобы заметить это.
— Постарайся уснуть, — советует Гавриил, не отводя взгляда от дороги. — Во сне не страшно и не холодно. Позавтракаем на какой-нибудь заправке. Я разбужу тебя, когда мы остановимся.
Она кивает, покорно соглашаясь скорее из-за вбитых отцом привычек не спорить. Ощущения такие, что куда бы они ни уехали, он найдет их. Найдет и выпорет, как это случалось уже десятки и десятки раз. И даже темные пятна на рубашке брата не убедят ее в обратном.
Люци не верит в смерть собственного отца.
Люци не верит, что сможет теперь вообще спокойно спать.
— Мы ведь его ослушались, да? — спрашивает она тихо. — Нельзя покидать ферму. И из комнаты мне тоже нельзя было выходить.
Он бьет по тормозам резко, она руками о бардачок прикладывается, но ремень отшвыривает назад, плотно прижимаясь спиной к сиденью. Он оборачивается и смотрит четко на нее — только теперь она понимает, что ему тоже страшно. То, что он молчит, еще не значит, что ему не страшно.
— Его больше нет, Люци. Понимаешь? Ни его, ни его дурацких правил. Наш отец был поехавшим фанатиком.
— Не говори так.
— Это правда. Все его правила — набор шизофренического бреда. Он возомнил себя богом, а из своих жен и детей сделал послушных овец. Мы больше не обязаны его слушать. Мы с тобой больше и не станем никого слушать.
У нее на глазах слезы проступают, а он почти жалеет о том, что сказал это вслух. В конце концов, его сестра — всего лишь забитый подросток, не способный увидеть реальный ход вещей, забитый и потерянный. Нелюбимая единственная дочь тирана.
Гавриил по голове ее гладит, в лоб целует и говорит:
— Все наладится, веришь мне? У нас теперь будет другая, хорошая жизнь.
Она закусывает нижнюю губу и кивает.
Хочется орать, хочется руками о руль бить, но он ничего из этого не делает. Должно пройти время, им обоим нужно это самое время, чтобы излечиться. Чтобы стать нормальными членами общества. И все же по сравнению с ней у него есть преимущества.
— Я никогда не выходила за пределы фермы.
— Знаю.
— Мне страшно.
— Но я же с тобой.
Она снова кивает, и он понятия не имеет, то ли она делает это, потому что согласна с ним, то ли потому, что вышколена со всем соглашаться. Гавриил лишь тяжело выдыхает, кладет руки на руль и жмет на газ.
— Я о тебе позабочусь, — обещает он.
А она лишь прижимается щекой к стеклянному окну и смотрит на поля, на виднеющийся вдалеке лес. Смотрит на тот мир, который они навсегда оставляют позади, хотя все нутро орет буквально о том, что им нужно вернуться. Ей нужно вернуться.
Они не справятся, думает Люци.
Они не выживут в том огромном и злом мире, от которого их защищал отец.
Но отец теперь мертв, а одна эта мысль вызывает панику. Она закрывает глаза, зажмуривает их покрепче и слышит лишь звуки барахлящего мотора машины.
Провалиться в беспокойный сон в ту ночь все же получается.
