Отнятое

«А я сегодня воздушных шариков купил, полечу на них над расчудесной страной». Егор Летов

На обшарпанной двери кабинета в районной детской поликлинике значился номер «209». «Девятку» хлипкий гвоздик удержать не смог — прогнулся под весом, и металлическая циферка повисла головой вниз. Двести девятый кабинет местные жители невзлюбили особенно, когда туда посадили нового педиатра — Железнова Михаила Викторовича. Полностью седой, очень худой и бледный мужчина в очках в круглой оправе с острыми чертами лица и заметными синяками под глазами вызывал у маленьких детей ужас одним лишь видом, и даже родители его немного побаивались. И уж точно никто и подумать не мог, что новый доктор — двадцатидвухлетний студент-практикант из местного медицинского ВУЗа. В первый раз меня привели в нашу больницу, когда мне было пять лет. Раньше мама вызывала врача на дом, но в тот раз сказала, что «при каждом случае вызывать Евгению доктора нецелесообразно и крайне затратно». И вот я сидел с бабушкой перед этим двести девятым кабинетом, ожидая своей очереди. Слушал детские рыдания из-за двери, потом эти же детские рыдания наблюдал, когда очередной ребёнок выбегал и кричал: «Не хочу к дяде!» Я тогда даже начал тихо паниковать. Что же там? Неужели так страшно? Когда наша очередь, наконец, подошла, я уже весь изнервничался и стал дёргать бабушку за рукав, спрашивая, можно ли уйти. Тем не менее мы, несмотря на мою панику, зашли, и я, стоило только завидеть Михаила Викторовича, очень быстро расслабился. Даже такой специфический на вид мужчина ни капли меня не напугал. Он улыбнулся по-отцовски добро и располагающе. Но я никогда не забуду ту невероятно глубокую печаль в его глазах, что пробирала до мурашек. Наверняка именно эта тоска во взгляде пугала других. Но не меня. Бабушка ещё в конце приёма сказала Михаилу Викторовичу: — Ох, ну и натерпелись же вы тут. Мы сейчас столько плачущих деток увидели! — Ничего, они же маленькие. В детстве всё новое пугает, — доктор в последний раз улыбнулся, и мы спешно покинули кабинет. С тех пор необычный врач обосновался в моей голове прочно и надолго. Я не мог этого объяснить: уж слишком был мал. Но чем-то он меня манил. От доктора веяло какой-то загадочностью, но при этом он оставался таким искренне добрым, что я тянулся к нему со всем детским любопытством. В ранние годы я болел достаточно часто, так что как минимум раз в три недели мы с бабушкой были гостями Михаила Викторовича с какой-нибудь простудой. Теперь на кричащих детей я посматривал как-то с неприязнью. Что же такого пугающего в дяде Мише, я упорно не понимал. Постепенно походы к врачу превратились для меня в настоящий праздник. Будучи в первом классе, я с радостью в очередной раз обнаруживал на градуснике повышенную температуру и уже в одиночку топал на приём. Врывался в его кабинет, кое-как выждав очередь, и начинал рассказывать обо всём подряд: про оценку «Отлично» за проверочную по математике, про кота по имени Джек Воробей, которого мне подарили на Новый Год, про крайне занятую на работе маму. Во время осмотра я не переставал трещать, а дядя Миша всё отвечал в духе: «Молодец, Жень!», «А как там бабушка?», «Интересно…». В конце он говорил: — Ну давай, выздоравливай. С этими словами вручал справку, и я уходил домой, думая о докторе и о его внутренней тоске, которую я замечал в его глазах в очередной раз. Мне было интересно, что же так сильно гложет его все эти годы, как мы познакомились. Со временем, к моему сожалению и радости моих крайне занятых на работе родителей, болел я всё реже и реже. Единственный предлог сходить в больницу к Мише, который стал для меня не только лечащим врачом, но и хорошим другом, от меня ускользал. Вскоре я додумался при любом удобном случае набивать себе температуру и приходил в клинику в заученные часы, когда у Миши почти не было очереди или же начинался обед. Мы могли болтать подолгу. Разговоры уже переросли из обсуждения моих будней в младшей школе в споры о русском роке, политике, фильмах. Я старался открываться ему как только мог, однако Миша в ответ рассказывал лишь поверхностные факты своей биографии. Но всё же однажды кое-что я смог узнать. К тому моменту мне исполнилось двенадцать лет, и я случайно увидел Мишу, курящего возле чёрного хода в больницу. На этот раз я даже действительно приболел, — ещё бы! так старательно вопреки всем просьбам бабушки неделю ходил без шапки — но мне захотелось прогуляться по территории за клиникой. Там-то я и встретил моего доктора. Когда Миша думал, что никто на него не смотрит, его печаль во взгляде проявлялась особенно выразительно. Такой вывод я сделал, пока наблюдал за курящим другом. Удивительно было, что на приёмах от него никогда не пахло сигаретами. Я подошёл к Мише и начал рассказывать о неделе прогулок по зимнему морозу без шапки, будто ничего необычного и не произошло. После моего монолога доктор внезапно слишком мрачно проговорил: — Не смей так больше делать. Знаешь хоть, как это опасно? Я фыркнул и на секунду даже обиделся. Лишь на секунду. Но тут же его спросил: — Миш, а почему ты решил поступать в мед? — Чтобы была возможность защищать детей… — он сделал паузу и затянулся. Было видно, что он отчего-то расстроился. То, что сказал мне Миша, искренний юноша, чья улыбка дарила мне такие приятные уют и тепло, было чем-то настолько личным, почти интимным. Я чувствовал, что несильно, но переступил черту, за которой терялся обычный приветливый врач-педиатр и появлялся настоящий Михаил Железнов. С холодной тоской, сжимающей его горло тонкими когтистыми пальцами. — Пойдём уже, выпишу тебе грёбаную справку, — Миша, не собираясь слушать мой ответ и даже не посмотрев в мою сторону, зашёл в здание больницы. В дальнейшем общаться мы не перестали, наоборот — я приходил в больницу уже просто как его друг. Крайне занятая на работе мама была недовольна моим общением с человеком, разница в возрасте с которым составляла семнадцать лет. Однако бабушка, чьё мнение мне было гораздо важнее мнения крайне занятой на работе мамы, отнеслась к дружбе с педиатром исключительно спокойно. Иногда она даже передавала Мише какие-то соления, авторские пирожки с мясом, совсем редко импортный коньяк. Наверняка бабушкины подарки тоже сыграли роль в нашем сближении. На тридцатилетие доктора — а день его рождения и возраст я выпытывал очень долго — она потрудилась и связала свитер. Пусть мешковатый и немного нелепый, Миша принял его с ненаигранным восторгом, а позже, в особо холодные дни, свитер проглядывался через медицинский халат. Нечто символичное было в том, наши дни рождения приходились на зиму. В школе товарищами среди одноклассников я так и не обзавёлся — общался со всеми дружелюбно, но не более. Никто из них не мог так искусно рассуждать о самых разных ветеранах русского рока, как это делал Миша. Никто из них не был таким же искренним и добрым, каким был Миша. Никто не имел такого большого сердца и манящей тайной тоски, какие были у Миши. Многое изменилось, когда на моё пятнадцатилетия доктор пригласил меня к себе. Я очень удивился. Гнетущая атмосфера жилища явно собиралась даровать мне апатию на ближайшее время, поэтому для приличия я посидел с ним в его однокомнатной квартире за чашкой чая и поспешил поскорее уйти. Не понимаю, что там было не так. Из обстановки имелось все необходимое: диван, стеллаж с книгами и плита с маленьким столиком на кухне. Но всё это пропиталось Мишиной печалью. Тоска будто сидела на том самом диване и болтала ножками, хихикала и манила, приглашая в свои холодные объятия. Месяцем позже я обнаружил, что в больницу Миша просто не пришёл. — Михаила Викторовича сегодня нет, — противным писклявым голосом мне поведала девушка из окна регистратуры. Удивительно, но такое случилось впервые за эти десять лет нашего знакомства. Заставить пропустить рабочий день Мишу не мог даже отпуск, и я всерьез испугался, что несчастный друг лежит мёртвый в своей однушке. Я со всех ног побежал по выученному в первый же раз маршруту. Постоял возле подъезда, ожидая, пока кто-нибудь из него выйдет или зайдёт. Сердобольная пожилая женщина меня впустила, позже тихо прошипев что-то про «наркоманов всяких». Меня это не волновало. Я добежал по лестнице до квартиры и зажал пальцем дверной звонок. Миша открыл неожиданно, и на меня повалил сигаретный дым, коим была полна квартира. Он посмотрел на меня в недоумении жутко красными глазами: явно не ожидал никого увидеть. — Женя?! Что ты здесь делаешь?! — по голосу было слышно, что Миша сильно зол. — Я это, решил… — Уходи! — крикнул Миша и с силой захлопнул дверь. Я опешил. Такого «тёплого» приёма от вечно спокойного врача я не ожидал, однако никуда уходить не собирался. Мишина печаль, которую я физически ощутил за этот короткий гневный диалог, вцепилась в меня со всей силой. Она твердила мне, что уходить ни в коем случае нельзя. Если я уйду сейчас, то не смогу освободить друга от нее. Я осознал это спустя многие годы вот так, просто стоя за его дверью. Я вдавил кнопку звонка в стену снова, но хозяин квартиры не собирался меня впускать. Я не отступал. Не прошло и пяти минут отчаянных стуков кулаком по двери и насилия над звонком, как Миша всё-таки сдался. Он молча пропустил меня внутрь и упал на диван. Я остался стоять у двери, но от увиденного у меня подкосились ноги, и я сполз по стене. Миша затянулся новой сигаретой и… заплакал. Всё, что я смог из себя выдавить, было: — Я знаю… Всё будет хорошо… Я все знаю… Я просидел там несколько часов. Никто из нас и слова не проронил. Я просто смотрел на плачущего друга и впитывал его тоску. Тоску, что притянула меня к Мише так сильно, заставила полюбить его, как никого другого. Тоску, что отравляла его жизнь сильнее любого яда. Я ушёл под вечер, но ночью так и не смог заснуть. Я думал о нём.

***

Две недели назад мне исполнилось шестнадцать. В тот день я совершил самую большую ошибку в своей жизни. Как обычно, я пришёл в больницу не к врачу-педиатру, но к лучшему другу. Он встретил меня со своей доброй улыбкой на лице. Предложил сходить отметить в кафе, я с радостью согласился. После празднования мы переместились к нему в квартиру. Тортик с чаем — обычная невинная дружеская встреча. В какой-то момент все споры окончились, темы для разговоров исчерпались, и мы замолчали. Миша привалился к стене и устало прикрыл глаза. Я наблюдал за его умиротворённым выражением лица и вновь убеждался в верности своих выводов, сделанных мной после того молчаливого вечера, когда я ввалился к плачущему Мише домой: Миша — лучшее, что произошло в моей жизни; день, прошедший без общества Миши — ужасный день; с Мишей хочется молчать, с Мишей хочется говорить. Мишу хочется трогать. Я люблю Мишу. Я кончиками пальцев ощущал, как печаль с загадочной улыбкой освобождает своё место для меня. Тут могу быть только я. Наваждение не проходило, и я его поцеловал. Медленно приблизился и легко прикоснулся к его губам своими губами. Кажется, я был счастлив. Лишь пару мгновений. Любимый Миша внезапно распахнул глаза, оттолкнул меня и ошалело уставился, будто на чужого человека. Будто мы не знакомы больше десяти лет. — Что ты делаешь? — еле слышно спросил меня он. — Я люблю тебя. Сказать это было легко. Для меня, но Мише слышать — нет. Я видел это. Тоска вернулась, будто никуда и не уходила, за секунду. И я почти задохнулся, когда почувствовал её холод. — Если это шутка, Жень, то очень не смешная! — почему он так разозлился? Это же чувства, мои чувства. Как они могут быть шуткой? — Нет, Миш, я, правда… Я люблю тебя, любил всё это время! — Я не хочу это слышать! — крикнул он и отвернулся от меня. Обида проявилась гадким комом в горле. Я не мог понять, почему он так реагирует. — Слушай, — я сглотнул, — я не слепой. Я же всё вижу, — слёзы подступили к глазам. Миша вновь повернулся ко мне. — Я знаю, тебя что-то гложет. Эта мысль не даёт тебе быть счастливым. Почему ты не рассказал мне? Я хочу быть с тобой, чтобы ты наконец смог отпустить своё прошлое и жить без этой вечной тоски! — Ты не знаешь, о чём говоришь. Уходи, Жень, — эти слова ранили меня так, словно провели острым ножом по запястью. Я, не оглядываясь, выбежал из его квартиры и в слезах добрался домой. Проплакал я всю ночь и наутро не пришёл в школу. Было невероятно больно, нестерпимо. Я пытался связаться с Мишей весь следующий день — хотел извиниться. Но он не отвечал на сообщения, номер был недоступен. В больнице меня добили окончательно. Второй удар был намного сильнее и болезненнее, чем первый. Девушка из регистратуры запричитала, какое же у них печальное событие: квалифицированный врач-педиатр, проработавший тут больше десяти лет, уволился без объяснения причины. Я еле устоял на ногах. Тело онемело. Перед глазами пронеслась вся моя жизнь: первый поход к Михаилу Викторовичу на приём, мои детские попытки изображать больного, чтобы с ним встретиться, наши споры о музыке, кино, молчаливый вечер. Я вырос в этой больнице вместе с Мишей, он был со мною всегда. Подавленное состояние и апатия не отпускали меня. Делать не хотелось ничего: ни спать, ни бодрствовать, ни есть, ни лежать, ни вставать. Я думал обо всём и ни о чём одновременно. Образ Миши я старательно гнал из своих мыслей, но всё же тяжко вмиг отказаться от воспоминаний, тянущихся длиною в жизнь. Сегодня же моё общество в виде депрессии было разогнано в один момент оповещением о пришедшей СМС-ке. Писать мне мог только он. Сердце забилось в бешеном ритме, я схватил мобильник и сразу открыл наш с Мишей диалог. Вопреки всем моим ожиданиям, он не написал мне ничего вроде: «Привет, Жень, прости, что так внезапно пропал» или хотя бы «Я тебя ненавижу». Всё это бы я принял с большой радостью и тут же начал названивать ему с новой силой. Но нет, сообщение содержало в себе лишь ссылку на какую-то статью. Я листал вырезки из ТВ-репортажа более чем двадцатилетней давности. Смотрел на фотографии несчастных детей, среди которых выделялся маленький Миша. Ужас и мерзость прочитанного крепко сковали моё тело. Тоска, принадлежавшая Мише, поздоровалась со мной, как со старым приятелем, и вцепилась мне в горло.

***

Я всегда считал, что дети гораздо умнее взрослых. Они видят то, чего уже не увидеть, когда подрастаешь. Они понимают суть вещей, просто в силу детского сознания не могут интерпретировать её верно. И дети в больнице видели меня насквозь, ужасались и убегали. Нет, их пугал не мой внешний вид. Их пугало чудовище, что сидело внутри меня. Мои родители, потомственные хирурги, решили начать с самого моего детства делать из меня нового заключённого операционной и отдали в элитную школу, где процесс обучения происходил с упором на окружающий мир, биологию и химию. Я помню, как во втором классе наш руководитель, добрейший пожилой мужчина, который никогда никого не ругал и не задавал домашнего задания, на переменке подзывал меня с друзьями и с теплейшей улыбкой предлагал нам конфетки. Будучи ребёнком, я знал, что брать их — нельзя. Я знал, чувствовал, что мне хотят навредить, что это злой монстр, а не любимый учитель. А потом одёргивал себя: вот же он, Виталий Сергеевич, который заботится о нас, как о собственных детях. Он не может желать нам вреда. И конфетки я у него брал. Это продолжалось всё чаще и чаще. Я начал замечать, что хочу этих конфет со странным горьковатым привкусом постоянно. Когда я уже не мог спокойно заснуть и обрывал обои на стенах в комнате в попытке унять дрожь и перестать думать о дурманящих чувствах, что дарили сладости, вся грязь всплыла на поверхность. В школе была настоящая наркотическая эпидемия. Учителя в тайне от администрации активно распространяли среди детей препараты, вызывающие зависимость. Старшеклассники употребляли, ни от кого не скрываясь, прямо в коридорах, а после сидели на уроках под кайфом. Детям они придумали раздавать вещество под видом сладостей, постепенно привлекая как можно больше ничего не понимающих ребят к этому занятию и предлагая одним младшеклассникам за дополнительные вкусности кормить конфетками других. Какой-то ребёнок принёс наркотики домой, чтобы избежать ломки по утрам. Родители быстро обнаружили у сына пакетик с неизвестным содержимым, отдали на экспертизу, потом выпытали у отпрыска, откуда же он взял эту дрянь. Вся школа была уличена в торговле наркотиками. Случай прошёлся резонансом по всей стране: о нём говорили все, кто только мог. Учащихся выискивали журналисты и пытались вытянуть из них максимум информации, каждый без исключения норовил пожалеть несчастных детей. Учреждение, конечно же, закрыли, а местные жители начали обходить здание школы стороной. Детский психиатр долго мне объяснял, что я стал жертвой очень плохих людей. Он выписывал мне кучу таблеток, что должны были помочь справиться с зависимостью, но депрессия, перемежающаяся с ощущением экстаза, убивала меня гораздо эффективнее, чем ломка. В двенадцать лет иметь диагноз «биполярное аффективное расстройство» было последней, но самой большой трещиной, поставившей на мою жизнь крест. Незрелым умом я всё не мог понять, почему Виталий Сергеевич так поступал. Он же должен был защищать и направлять. Я думал, что он тот самый идеальный взрослый, который всегда будет оберегать ребёнка — меня. Но почему же он этого не делал? Думая об этом, я не переставал захлёбываться слезами от обиды. Я плакал круглыми сутками, чувствуя боль в конечностях и невероятную жалость к себе. В пятнадцать я впервые сорвался. Знакомый из компании предложил попробовать разноцветные таблетки, и я, находясь в маниакальной фазе, согласился. Стало так легко… Но лишь на время. Наутро я проснулся от нестерпимой головной боли. Отвращение к себе захлестнуло с головой. В тот момент мне так сильно хотелось прекратить всё то дерьмо, которого я натерпелся за свою недолгую жизнь. И я почти решился спрыгнуть с крыши нашего пятнадцатиэтажного дома, когда в тысячный раз перечитывал статью про мою прошлую школу. Но кое-что меня остановило. С тех пор я начал играть «нормального человека». От биполярного расстройства невозможно избавиться, есть лишь вероятность перехода в стойкую ремиссию. Мне надо было ухватиться хоть за что-то, чтобы добиться её, и я твёрдо решил, что хочу стать врачом-педиатром. Старался не думать о плохом и на консультациях с психиатром искренне его заверял, что наркотики в прошлом и сейчас у меня всё замечательно. Тоска грызла и никак не отпускала, но мысль о том, что я хочу лечить детей, помогать им, успокаивала и пусть немного, но прибавляла уверенности. Жалость к себе не исчезла. Она никогда не проходила. В итоге мой диагноз приобрёл статус ремиссии, и благодаря связям отца я даже смог поступить в медицинский институт в другом городе. Простая районная поликлиника открыла мне свои двери, и я, наконец, почувствовал себя на своём месте. Меня вовсе не расстраивали слёзы напуганных мною детей. Я уже даже решил, что смогу завязать с веществами окончательно, а потом в моей жизни появился Женя. Сейчас я понимаю, что просто никак не мог отпустить своего классного руководителя, пичкавшего меня конфетками. И в Жене я видел себя. «Эй, почему ты тянешься ко мне? Разве ты не чувствуешь опасность? Я пропащий наркоман с суицидальными наклонностями, который проживёт ещё максимум лет десять и окончательно загнётся!» — кричал я мысленно, когда этот милый мальчишка прибегал ко мне на приёмы и начинал разговаривать со мной как с другом. Мне казалось, что Женя видел всю мою жалость и тоску по самому себе, но это почему-то не вызывало у него отторжения. Наоборот, Женя ко мне прилип так прочно, что вскоре я уже сам не мог представить день без него. Это пугало. Я употреблял столько раз, что и не счесть. Я боялся, что Женя прознает, какой я на самом деле. Всё — я перестану быть идеальным взрослым, который помогает детям, а не калечит их. От нервов и мыслей, что я могу быть раскрытым, я курил и употреблял больше, потом с невероятным усилием в больнице делал вид, что всё хорошо. Носил с собой несколько медицинских халатов, чтобы на приёмах от меня не пахло сигаретами, изо всех сил сдерживался и приветливо улыбался, когда внутри меня ломало и хотелось лишь новую дозу. Сотни дней, проведённых вместе с ним, окрасились для меня счастьем. Женя слушает Егора Летова и может часами говорить о его взглядах. Женя любит авторское кино. Женя восхищается из всех русских классиков именно Пушкиным. Как я. Сотни дней, проведённых вместе с ним, окрасились для меня паническим страхом. Женя смотрит на меня слишком пристально. Женя узнает про моё чудовище. Обязательно узнает. И, к моему необъятному ужасу, он узнал. Когда у меня наступила настолько смертная депрессивная фаза, — о ремиссии я уже давно забыл, но оставался на работе и детям вредить ни при каком условии не смел, — мне было плохо настолько, что я не мог встать с кровати. Сил еле-еле хватило на звонок в больницу с просьбой о первом за мою докторскую карьеру отгуле. Я лежал и думал, думал, думал обо всём, тихо глотая слёзы. Я хотел заснуть и никогда не просыпаться. Я молил об этом. Впервые в жизни. И в тот вечер ко мне пришёл Женя: сам, без предупреждения, и отчаянно бил по двери руками и ногами, пока я не открыл. Я надеялся, что он всё поймёт и уйдёт сам, как бы болезненно для меня это ни было. Но, несмотря ни на что, Женя остался со мной и принялся вытаскивать меня со дна глубокой печали с новой силой. Он пытался поддержать. И я действительно ему был благодарен. Всё прекратилось в один миг. Женьке исполнилось шестнадцать, и он сказал, что любит меня. Единственное дело, заставляющее меня вставать по утрам и жить, с треском провалилось: я не уберёг от мерзости взрослой жизни того ребёнка, которого хотел уберечь сильнее всего. Я должен был стать старшим братом, отцом, не возлюбленным, но не смог. В ту же ночь я принял двойную дозу. Бежать от зависимости больше не было смысла. — Я ненавижу тот день и тот час, когда я встретился с тобо-ой… Прости, Жень.