Считай вслух

Сара и Бобби шлёпали по лужам. У него взгляд, как всегда, рассеянный и чуточку отрешенный. У нее — упрямый и глубокий. Они держат друг друга за руки, так точно не упадут. А если и грохнутся, то вместе — и будет совсем нестрашно. Шлеп-шлеп. У Бобби сапожки красные, а у Сары — розовые. У Бобби на голове — шапочка, а у Сары — бантик. У Бобби лицо изображает усердие, у Сары — равнодушие. Красная ручка выскальзывает из розовой, и парк дрожит от слёз. Она тянется к нему, целиком заляпанному теперь в грязной воде. Кажется, теперь ее глаза выражают сочувствие, в уголках губ затеснилась поддерживающая улыбка. Она что-то бормочет на своем, голубином, и шлёпается рядышком. Они вдвоем слышат, как рядом зашелестело пальто. Обращают внимание на тётю рядом только когда отвлекаются друг от друга. — Зайчики, а где ваши мама и папа? Вы здесь одни что ли? — Я здесь! Он про себя думает матерными словами, но вслух их произносить не хочет. Чешет пальцами щетину и улыбается — а как еще реагировать? Новое платье Сары теперь — новая тряпка для паркета. — Вы бы получше следили за детьми. Простудятся же… Голос незнакомой женщины стихает, когда он позволяет все-таки себе один грозный взгляд. Она еще замечает его руки, точнее — ссадины на суставах пальцев. Наверное, пугается. И правильно. Пальто шелестит подальше, в одному Богу известном направлении. — Ну пускай простудитесь. Это не самое страшное, — он бурчит и поднимает двоих на руки. Грязь пятнает его серый спортивный костюм, маленькие ладошки отпечатывают любовью на худом лице. — Домой пойдем? Отвечают, как умеют, бурчанием и пузырями из носа. Смешные. Они так и булькают что-то на своем, пока их несут домой на руках. Хорошо, что до многоквартирного дома с мамой идти недолго. Ему нетяжело, но на дне живота появилось-таки навязчивое «а вдруг и правда заболеют?». У Бобби волосы светлые, а у Сары — темные. У Бобби зрение плохое, а у Сары — хорошее. Бобби еще плохо выговаривает звук «ш», а Сара — хорошо, ей тяжело даются «л» и «р». — Как тебя зовут? — Сауа. — А папу? — Майкуы. Ее все равно хвалили. Такую девочку нельзя не хвалить. — Посчитаешь от одного до десяти? Она замолкает. — Ты в голове считаешь? Ха-ха. Давай вслух? Считай вслух. — Уаз, два, туи, четыи… Дверь дома открывает светлая макушка. У нее на веках отпечатки туши, а под ногтями едва заметны комочки теста. Пекла печенье? Софи берет детей на руки — они у нее худые, но сильные. Поцелуй в щеку, теплый. Поцелуй в щеку, теплый. Поцелуй в щетинистую щеку, нежный. У него ресницы вздрагивают. — Как дела у моих малышей? — голос Софи как ручеек, полился из одного уха в другое. В ухо он попал уже эхом. Переступает порог квартиры. Пахнет печеньем. Майкл никогда не ошибается в таких вопросах. — …пять, шесть… — в ответ булькает Сара. Софи улыбается.

***

Когда на Бруклин опускается ночь, дома спят. Сара и Бобби, сытые и облюбленные, сопят в своей комнате. Ее слега освещает ночник, поэтому Майкл может поразглядывать лица детей. Круглые, мягкие черты лица — они больше похожи на Софи, нежели на него. Нестрашно. Он оставляет дверь в детскую открытой и тихо-тихо шагает в сторону спальни. Кирпич за кирпичом, перед его лицом вырастает стена. Майкл не может зайти внутрь, не может приоткрыть дверь, чтобы проверить: Софи спит? Он (даже сам для себя, в мыслях) делает вид, что ему это интересно. Хочется не принимать, что врешь сам себе, когда ныряешь ногами в кроссовки и выходишь в подъезд. В парке теперь тихо. Лужи остались, но дети и прохожие — по домам. Майкл закуривает красные мальборо. Горький дым выходит изо рта вместе с паром, на улице холодно. Вместе с ледяным воздухом он вдыхает жасмин с грушей. Запахи из памяти не выветриваются. Слова вылетают, картинки выцветают, прикосновения испаряются. Жасмину и груше из его головы не пропасть. В супермаркете, кажется, еще холоднее, чем в парке. Майкл проходит мимо полок и стеллажей, двигается к холодильникам. Баночка колы сама оказывается в руке. На ней тут же заблестели капельки конденсата. Чуть не выпадает из рук. Неудивительно: даже себя тяжело держать под контролем. Когда Майкл берет в пальцы вишневый орбит, он прикладывает усилия, лишь бы не выронить и их. За кассой его встречает пышная женщина, она лениво зевает. Пробивает колу и орбит. — Еще мальборо красные. — Паспорт есть? Улыбается. Конечно, нет. Покупки остаются на ленте — без мальборо не нужны ни орбит, ни кола. Выходит на улицу. Город подозрительно тихий. Замолчал — и Майкл не слышит ни шороха. Ни свист шин, ни криков пьяной молодежи, ни ругани прохожих. Тихо-тихо, улица притворяется немой. Это могло бы вывести Тёрнера из себя, но он возымел новую привычку: не злиться без повода. Не воровать, не бить прохожих. Не использовать оружие, не ездить на машине слишком быстро. Не смотреть старых фотографий, не искать встречи со старыми знакомыми. Не вспоминать про Сентфор, не вспоминать про Сару О'Нил. Последнее не получалось. Все вокруг — говорило о ней. Даже молчащий город. Стены в тюрьме тоже, он помнит, говорили о Саре О'Нил. Присяжные на судебных заседаниях говорили о ней. Посетители: мама, папа — говорили о ней. Первое слово его дочки — говорило о ней, было ее именем. И этот молчащий город тоже, каждый день твердит одно и то же имя. Он однажды замолчит. А пока — пускай твердит, что хочет. Сара О'Нил. Сара О'Нил. Сара О'Нил. Сара О'Нил. Сара О'Нил. Сара О'Нил. Сара О'Нил. Сара О'Нил. Сара О'Нил. Сара О'Нил. Сара О'Нил. Сара О'Нил. Сара О'Нил. Сара О'Нил. Сара О'Нил. Сара О'Нил. Сара О'Нил. Сара О'Нил. Сара О'Нил. Сара О'Нил. Сара О'Нил. Сара О'Нил. Сара О'Нил. Сара О'Нил. Сара О'Нил. Сара О'Нил. Сара О'Нил. Сара О'Нил. Сара О'Нил. Сара О'Нил. Сара О'Нил. Сара О'Нил. Сара О'Нил. Сара О'Нил. Сара О'Нил. Сара О'Нил.