You'll Be In My Heart

«Не надо было соглашаться». Именно эти мысли пополам с гневом разрывали Фримен при движении по такому странному, изменившемуся миру, где ее поджидали уже пожилые коллеги, назвавшиеся Сопротивлением. Лицо Уолласа Брина на каждом шагу, люди кругом с ужасом смотрят в завтрашний день, всюду разложение и разруха, а в ней видят героя. Катастрофа на Черной Мезе во многом изменила Фримен, но принять то, что происходит сейчас, для нее труднее с каждым шагом. Двадцать лет минуло, пока она была в стазисе. Чудовища Зена, вооруженные силы Альянса стали для всех привычным явлением, а она до сих пор вздрагивает от любого шороха. «Не разговорчива», — заметила с улыбкой Аликс Вэнс, когда сопровождала ее до Кляйнера, в мозгу Фримен же ехидно пронеслось: «Тебя удивит, если я когда-нибудь заговорю». Фигура загадочного человека в синем костюме является ей при перестрелках и редких передышках. Он улыбается, Фримен же хочется, глядя на него, спустить курок. Одним словом — не этого она ожидала. Совсем не этого. В тот роковой раз, после Нихиланта, хотелось просто упасть куда-нибудь, уснуть и не важно где. Надо было думать. «Не надо было соглашаться». При перестрелках мыслей не так много — повернуть, нагнуться, выстрелить, перезарядиться… Но с каждой секундой пробивается что-то, о чем она в спешке забыла тогда, двадцать лет назад. Там, в этих полумыслях, кроется ответ, почему стоило ответить отказом. На одной из стоянок, кажется, в Рейвенхольме, когда этот странный отец Григорий даже угостил ее супом из хэд-крабов, вдохнув глубоко после всех ужасов, что пришлось пережить вновь, она впервые за долгие часы берет в руки свои очки, а потирая их, чувствует, как в памяти проскальзывает образ: сиреневая юбка, очки с похожей, как у нее, оправой, умные, но всегда растерянные глаза. Вырывается стон из груди: «Мисс Полинг!» Первое слово, сказанное при малознакомом человеке, который с непониманием, говоря что-то, тут же замолкает. Душу сковывает леденящий ужас. Неизвестно, помнит ли она еще ту самую подающую надежды ученую, что ей так и не разу не позвонила, неизвестно, жива ли она вообще. В горле собирается ком. В эти минуты как никогда хочется при встрече с Джи-Мэном, высадить в него целую обойму. Надежды нет ни на что, но слова, произнесенные когда-то давно в одном из коридоров Мезы возвращаются как эхо: «Вы всегда будете в моем сердце… Неважно, что они скажут». Помнит ли она об этом? Фримен искренне, только для того, чтобы продержаться еще чуть-чуть ради своих друзей, заставляет себя поверить в то, что пытки не коснулись той хрупкой девушки, ради которой она месяц опаздывала на совещания. Фримен решает отложить нотации для самой себя, потому что время не ждет. «Не надо было соглашаться». Муравьиные львы, вортигонты, Нова-Проспект, изуродованные тела, повреждение пластин костюма — проблем достаточно, на тоску отвлекаться нет времени, но она все чаще протискивается в разум доктора Фримен. После недели в телепорте она старается не показывать своей измученности происходящим ни Аликс, ни Кляйнеру, ни Барни. Началось восстание — именно там ей самое место. Получив в помощники Пса, Фримен устремляется вперед, не отвлекаясь на посторонние мысли, но в каждом повстанце она все равно хочет увидеть ее. Вокруг по-прежнему разруха, взрывы, крики умирающих. Снимая снайперов, Фримен все равно не может удержать грусть: «Мы должны были увидеться в кафе… в следующую субботу». Скажете, у нее было достаточно времени во сне, чтобы обдумать это? Хотя бы ту самую неделю длиной в минуту? Нет, его как обычно не было… Отлично, что при такой обстановке, никто не может даже минуты уделить ее хмуро опущенным уголкам губ. Даже задать наводящий вопрос кому-нибудь не получится у Фримен в этой мясорубке. Как никогда решимость доктора Фримен покончить с Брином, а также и с Джи-Мэном разгорается как костер, в который бросили как можно больше сухих поленьев. И не из-за людей, верящих в нее, а из-за крепнущей досады по упущенному времени. «Не надо было соглашаться». Идеи о том, не привиделась ли ей та жизнь, которая у нее в воспоминаниях, все чаще отравляют мысли. Бродя по коридорам Цитадели, Фримен устало радуется тому, что закончились катакомбы, и просто ищет путь туда, где должны быть ее плененные друзья. Архитектура, представшая перед ней, гнетет, навевает легкий ужас, но зато поблизости нет ни одного человека. Кажется, Фримен попросту начинает терять сознание из-за всего произошедшего, потому что на одном из поворотов она замечает то, о чем думала все это время — фигуру человека, окрашенную в сиреневый. Ученая мотает головой, а после прикладывает руку к лицу, чтобы смахнуть капельки пота, но в тоже время слышит звук чьи-то шагов, она вскидывает оружие, а после слышит чей-то сдавленный крик. Фримен в эти секунды готова упасть без чувств, потому что видит. Видит ее, ту самую, ничуть не изменившуюся, разве что слегка постаревшую. Автомат с громким стуком падает на пол. — Вы… — только и может произнести Фримен, уставившись на нее со сбившимся дыханием. На ученую с неверием и теплом смотрят те самые, манящие своей глубиной глаза, в которых, кажется, сейчас стоят слезы. Рот мисс Полинг открывается безмолвно, одна из рук, вскинутая в защитном жесте, вдруг с дрожью тянется вперед, чтобы коснуться стоящей перед ней. Расстояние между ними — всего пять шагов. Обеим многое хочется сказать сейчас, но тишина, напряженная, жуткая, никак не рушится. Фримен весь этот забег только и делала, что мысленно тянулась к ней, сейчас все толком необдуманные мысли градом обрушиваются на нее в один миг, растворяется все: Брин, Джи-Мэн, Сопротивление, Альянс, идеи, почему они столкнулись именно здесь, предатель она или жертва обстоятельств, разница в возрасте. Есть только мисс Полинг, недосягаемая и невозможная, но при этом живая и невредимая. В короткий миг Фримен становится плевать на все. Она нашла то, что могла потерять навсегда, то, что и не надеялась увидеть. Радость заставляет сердце бешено стучать. В иной ситуации стоило многое сказать, но не здесь. Не сейчас. Они одновременно делают рывки друг к другу. Мисс Полинг, кажется, просто хочет удостовериться, что не ошиблась, Фримен же все решила для себя. Ей хочется извиниться за свое долгое отсутствие, за то, что Полинг приходилось бороться за жизнь в одиночку все это время. Расстояние и тишина лопаются как пузыри на водной поверхности. Фримен хватает лицо Полинг в ладони, всматриваясь в столь дорогие и милые черты, та выглядит неверящей, но ничуть не удивленной. «Я не видела ее целую вечность. Я тянулась к ней целую вечность», — приходит осознание в секунды к Фримен. Не остается ничего, кроме двух смешиваемых в одно, дыханий. Фримен целует Полинг жадно, крепко прижимая ее к себе, говоря этим, что ничуть не забыла о том, что говорила ей с таким смущением, все равно, что произошло, главное — она рядом. Спустя несколько долгих минут, прислонившись лбами друг к другу, они шепчут разную чепуху и оправдания, перемежая это с планами о том, как наконец-то добраться до Брина. Теперь Фримен понимает, что победит несмотря ни на что и добьется увольнения от Джи-Мэна, так как в глубине души она все еще тот самый подающий надежды ученый, застрявший в прошлом. Ей все равно, что мир разрушен, потому что в нем есть ее мисс Полинг, которая с упорством безумца верила, что ученая с блюдцами-очками на переносице, поклявшаяся ее помнить, жива. Той все равно, герой она или нет. Полинг готова поверить в любое оправдание долгого отсутствия. У Фримен и в мыслях нет отпустить аккуратную ладошку мисс Полинг хоть на минуту. Ведь судьба не имеет свойства шутить дважды.