Достойное предложение (A Decent Proposal )

Вечером во вторник Ритц обычно переполнен, но с помощью маленького чуда Азирафаэль обеспечил им столик: «На самом деле, мой дорогой, я не думаю, что кто-то заметит». И вот Кроули снова сидит напротив ангела, как он регулярно делал это после Апокалипсиса хотя бы раз в месяц. Как всегда. Своего рода милая традиция, только для них двоих. К тому же на этот вечер выпадала годовщина знаменательных событий на гудронированном шоссе в Тэдфилде, и они оба решили, что такие воспоминания достойны только самого лучшего, в том числе шампанского и икры. — Хорошо, сэр, — говорит метрдотель, с поклоном собирая их меню. В чуть неловкой тишине Кроули смотрит на Азирафаэля. Они виделись неделю назад, и (по мнению Кроули) это была очень долгая неделя. Ангел занимался своими книгами, в магазине всегда столько дел... во всяком случае, он так всегда говорит. Но сам Кроули обнаружил, что ему все труднее найти, чем бы занять свободное время. Конечно, он мог ухаживать за своими растениями и укатить на Бентли куда-нибудь подальше, но больше не было ничего, да и эти действия со временем начинали выглядеть все более бессмысленными. Он понял, что чаще всего просто пытается хоть чем-то занять себя в ожидании звонка от ангела, потому что на самом деле занят только одним: он ждет. Ждет и не знает, когда Азирафаэль позвонит в следующий раз. Но, конечно, он никогда не признается в этом ангелу, ни через сто лет, ни через тысячу, ни даже через шесть тысяч лет, думает Кроули с иронией. — Прекрасный вечер, мой дорогой, не правда ли? — Согласен, — бормочет Кроули в ответ. — Ты хорошо выглядишь. — Хм? Кроули понимает, что слишком долго пялится на ангела в упор, да к тому же еще и навалившись грудью на стол, чуть ли не улегшись на него, слишком откровенно стремясь оказаться к Азирафаэлю как можно ближе. Срочно взяв себя в руки, он откидывается назад. При этом узкие черные штаны слишком туго и вызывающе обтягивают его худые бедра, заставляя Азирафаэля нервно улыбнуться. Кроули отводит взгляд, старательно разглядывая других посетителей. За соседним столиком двое празднично одетых мужчин держатся за руки. Старший, темноволосый и импозантный в своем голубовато-сером костюме, откинув голову назад, с явным восторгом смеется над какой-то шуткой возлюбленного. Ответная улыбка молодого человека ослепительна. Кроули становится интересно, насколько остро Азирафаэль чувствует любовь, исходящую от этих двоих и практически заполняющую обеденный зал, если даже сам Кроули может ее ощущать. Ну или ему кажется, что может, поскольку на самом-то деле способность чувствовать любовь у него отобрали в день падения с небес. — Чем ты занимался на этой неделе? — спрашивает Азирафаэль, возвращая его внимание. — Да так, разным. Дела, ты знаешь. — Ты получил ту бутылку Талискера, которую я тебе послал? — О да. Хорошая вещь. — А книги? Романы Этвуд? Есть ли шанс, что ты прочел хотя бы один? Я думал, тебе понравится. — Немного. Еще раз спасибо. Кроули прочитал их все от корки до корки, но они оказались слишком откровенными, чтобы он мог об этом хотя бы просто упомянуть. — Чем еще ты занимался? — Много разных вещей. Прополка. Полив. То, се. Как обычно. Азирафаэль поднимает бровь, затем по его лицу пробегает легкая тень беспокойства: — Ты имеешь в виду свои… хм… демонские задания? Соблазны и искушения? На мгновение Кроули приходит в голову нелепая мысль, что ангел имел в виду секс, и у него пересыхает в горле. Но, конечно, они никогда не говорили о таких вещах, такая мысль была просто смешна! — Нет. Никаких искушений. Разве что соблазняю уток крошками. Я — образец невинности в эти дни. — Хм. — Ну, если не считать трюка с редкими монетами, наклеенными на тротуар. Ты же знаешь, я никогда не мог устоять перед этим. — Классика! — Азирафаэль закатывает глаза. Все как всегда. Был момент, или даже несколько, тогда, год назад, когда Кроули думал, что между ними что-то может измениться. Новое открытие, новая возможность, которой раньше не было, но которая появилась теперь, когда они стали свободны. Когда они сидели рядом в автобусе. Или потом, после всего, провожая Азирафаэля домой из Ритца, он был почти уверен, что ангел предложит ему зайти, тем самым пересекая последнее разделяющее их расстояние. Но этого не произошло. Дни возможностей миновали, их отношения вошли в новую колею, стали почти рутиной: были и обеды, и ланчи, и случайные прогулки по парку, и поездки в Бентли. Были фильмы и открытия выставок, обычно заканчивавшиеся обедом, пропитанным вином, в каком-то модном месте, которое Азирафаэль только что обнаружил. Они стали намного ближе друг к другу, чем когда-либо прежде, и именно поэтому преодолеть последнее разделяющее их расстояние казалось невозможным как никогда. Новый официант принес вино, повернув бутылку, чтобы выдернуть пробку. Азирафаэль кладет салфетку себе на колени и слегка ерзает на стуле, как взволнованный щенок. Это предсказуемая и ужасно милая реакция, и Кроули прикусывает нижнюю губу. Вино сверкает и шипит. Когда официант уходит, они оба поднимают свои бокалы. — Полагаю, у нас есть повод, — говорит Азирафаэль, и его счастливая улыбка возвращается. — За прекрасный год? Мне было приятно провести его с тобой. И имея... эту нашу новую свободу… — Он наклоняется вперед, чтобы прошептать последнее слово. Кроули прочищает горло и кивает. — Мне тоже, ангел. Они чокаются и подносят бокалы к губам. Кроули делает глубокий глоток и замечает что-то блестящее на дне бокала. Сначала он думает об игре света и бликах, но при ближайшем рассмотрении понимает, что увиденное им очень реальное, очень золотое и очень круглое. А еще он понимает, что в груди сжимается сердце. — Ангел... — Да, дорогой? Что-то не так с вином? — Азирафаэль выглядит как сама невинность. Кроули торопливо пьет, осушая остальную часть, и тогда не остается никаких сомнений. Это кольцо, сияющее и мокрое от шампанского. Длинными проворными пальцами Кроули выдергивает его со дна, взвешивает на ладони и чувствует — впервые за сотню последних лет! — как вспыхивает его лицо и кружатся мысли. Кольцо в бокале не может быть случайностью. Оно значит… оно может значить, что Азирафаэль хочет... этого. Отношений. Они никогда даже не целовались. Они только один раз держались за руки. Конечно, Азирафаэль старомоден, но он никогда не давал никаких намеков... Так уж и не давал? За все эти годы? Или Кроули просто был слишком слеп и, возможно, слишком ненавидел себя, чтобы видеть многочисленные доказательства того, кем они были друг для друга на самом деле? Что между ними была любовь, а не только дружба. Миллионы маленьких примеров рассказывали о любви, которая полностью наполняла сердце и делала все дни, проведенные врозь, тусклыми и бесполезными. Волна любви потекла от ладони Кроули, от лежащего на ней весомого обещания, затопила жаром грудь, отдалась теплым покалыванием во всем теле, таким незнакомым, таким востребованным и нужным. Кроули понимает, что дрожит и едва сдерживается. Тот факт, что это должно произойти сегодня, в их якобы годовщину... Кто, кроме Азирафаэля, мог сделать предложение таким глупым, таким человеческим способом, таким совершенным, таким... — Что это? — спрашивает Азирафаэль. — Это... это кольцо? Тон Азирафаэля сбрасывает Кроули с небес на землю. А секундой позже и эта земля уходит у него из-под ног, когда он видит удивление на лице ангела, искреннее и беспощадное удивление. Кроули смотрит на стол с двумя мужчинами: младший выглядит смущенным, а старший явно пребывает в ужасе и ярости. Постепенно все начинает проясняться. — Мне очень жаль, — говорит мужчина в сером костюме, наклонившись к ним. — Боюсь, что произошла некоторая ошибка. Кроули вцепился в кольцо, слишком ошеломленный, чтобы шевелиться. — О, Питер! — восклицает молодой человек. — Ты делаешь мне предложение? — Я собирался, — ворчит Питер. — Это чертово место. Столько денег... Я не могу поверить… Мне очень жаль, дорогой, я хотел сделать все правильно и достойно. И… — Он переводит взгляд с Азирафаэля на Кроули, который медленно возвращается к жизни. — Боюсь, я создал довольно неловкую ситуацию. Кроули наконец находит свой голос. — Вовсе нет, — говорит он, чувствуя онемение по всему телу. — Я верю, что это ваше. — Он опрокидывает ладонь и бросает кольцо в руку Питера. — О, дорогой... — говорит Азирафаэль. Голос у него странный. Вокруг них суетятся сотрудники ресторана, осознавшие свою ошибку. Появляется менеджер, высокая женщина на шпильках. Официант, который открыл их вино, покраснел и заплакал. Принесены сначала извинения, а потом и заказанные блюда, и пара, для которой предназначалось кольцо, начинает праздновать всерьез. Другие гости аплодируют. На фоне всего этого Кроули наполняет свой бокал и пьет. Молча. Он не может смотреть на Азирафаэля. Он никогда не чувствовал себя настолько открытым и уязвимым. Мягким. И, вдобавок ко всему, он необъяснимо зол, хотя, конечно, вины Азирафаэля тут нет, да и злится он не на ангела. Он злится на ресторан, на Питера, а еще более — на себя самого за нелепое проявление надежды. Радости. Ожидания счастья. Все это, безусловно, было написано на его лице. Азирафаэль видел, не мог не видеть. И это злит Кроули больше всего. — Кроули, — наконец произносит Азирафаэль. — Не надо,— холодно отвечает Кроули, его маска снова на месте. За темными стеклами он в безопасности, подкрепленный вином. И может продолжать надеяться, что Азирафаэль так ничего и не увидел. Не почувствовал любви, исходящей от... — Но, мой дорогой… Кроули встает со стула. — Ты знаешь, только что вспомнил. У меня есть дела. Так что я должен уйти, хорошо? Увидимся позже. Уходить больно, но Кроули приходится, и он делает это медленно, как обычно, не оглядываясь. Он не смог бы справиться с неизбежными извинениями, неловкими объяснениями, он бы просто не выдержал. Его сердце не разобьют снова. Не сегодня. Может быть, завтра. Может быть, он должен сначала немного поспать. Через час в его квартире зазвонит телефон, но Кроули не станет снимать трубку.