Далеко

— Удачи, — Цзян Чэн сжимает его в объятиях. В Юньмэне солнечные блики отражаются от водной глади, путаются в волосах приезжих и местных, в лепестках цветов. Ветер доносит детский смех напополам с криками торговцев, а еще запах специй, жареного мяса и воды. Цзинь Лин обнимает в ответ, обещает слать письма, быть осторожным, питаться вовремя, не вступать в конфликты, следить за Феей, доверять сердцу… Глазам щекотно, и Цзинь Лин прячет лицо, прижимаясь щеками к дядиной груди. Фея взволнованно путается под ногами, приподнимаясь на задних лапах, слюнявит Цзян Чэна, будто тоже прощаясь, вынуждая сесть на корточки и потрепать за ухом. Видя теплоту в глазах дяди, Цзинь Лин внезапно не хочет уезжать. Корабль отплывает ровно в полдень. Фигура Цзян Чэна одиноко остается на пристани, дядя не машет ему рукой, но ждет, пока широкий простор озера не сменится чуть менее широким руслом реки, пока корабль не превратится в темную точку, отмечающую движение солнца по небосводу, пока не растворится в зелено-серебристой дали. Цзинь Лину почему-то кажется, что Пристань Лотоса исчезает быстрее, что она хорошо умеет прятаться среди изумрудно-коричневых полей и нежных розовых водяных лилий, ютящихся у самого берега. Всматриваясь в серо-зеленые волны, расходящиеся за кормой, он пытается запечатлеть образ этого места на внутренней стороне век. Они входят в море спустя восемь дней, но, по ощущениям, проходит где-то целая вечность. На море — бескрайняя масса воды, заставляющая чувствовать себя ничтожно маленьким по сравнению с небом и волнами, неустанно накатывающими на борт корабля. Старик Лань как-то говорил, что именно в море можно ощутить непрестанное движение и изменение Дао, научиться чувствовать его, ибо высшая добродетель подобна воде, но в преодолении твердого ей нет равного на свете. Цзинь Лин не понимает, что есть такого в морской воде, что отличало бы ее от озерной юньмэнской, кроме того, что она соленая, но послушно смотрит на сияющие подвижные волны до черных точек перед глазами. Лежа в своей каюте он задумывается о том, что в следующий раз нужно будет попросить дядю поехать вместе: он говорил, что никогда не был в море. Цзинь Лин пачками пишет ему письма о летучих рыбах, гигантских черепахах, ракушках, присасывающихся ко днищу баочуаня*, осьминогах, забавно шевелящих своими щупальцами, иногда попадающих в сети… Письма отправляются в стол, а старина Ван* советует ему не переводить бумагу. Ну и пусть. Сейчас он не может их отослать, но когда-нибудь они же достигнут суши? Фея утвердительно зевает, лениво растянувшись рядом с постелью. Ей море не нравится. Дни тянутся бесконечной вереницей, беззлобные подшучивания моряков постепенно теряют в весе: Цзинь Лин учится не обращать на них внимания, а еще, наступив на горло собственной гордости, просит Ван Цзинхуна научить его мореходному делу, читать небо по звездам, управляться с парусами в шторм. На корабле никто не зовет его «молодой госпожой», и это ощущается странно. Наверно, они просто не знают, он и так здесь на птичьих правах. В свободное время Цзинь Лин смотрит на льнущие к борту волны, слизывая с губ соленые брызги, и вспоминает, как по утрам дядя на ощупь расчесывал себе волосы черепаховым гребнем. Когда они прибывают в Гули*, Фея срывается с подмостков и с веселым лаем скрывается в разномастной толпе. Люди здесь, видимо, привыкли к странностям, потому что никто не обращает внимания на огромную всклокоченную псину, и Цзинь Лин радуется этому в глубине души. На самом деле он завидует, Цзинхун хватает его за плечо и просит не отдаляться, направляясь куда-то прямо и слегка на запад. К тому времени, когда они достигают площади, Фея возвращается, измазанная перцем и толченой гвоздикой, и отирается в ногах, будто шкодливый щенок. Цзинь Лин рассеянно гладит ее по голове, озираясь по сторонам, на разложенные по прилавкам рога животных, названия которых он не знает, груды сандалового, красного и желтого дерева, сваленные прямо на землю, перевязанные разноцветными нитками пучки трав, мешки кардамона, веревки из кокосового волокна, свертки тонкой ткани, кучи невероятно огромных орехов, размером превосходящих человеческую голову… Все это настолько отличается от пестро-шумных базаров в Ланьлине и, одновременно, настолько похоже, что становится тоскливо. Через несколько дней доверху нагруженные иноземными товарами корабли, наконец, покидают порт. Шкатулка с искусно вырезанной из слоновой кости шпилькой внутри жжет Цзинь Лину карман. Корабль движется на восток, мягко и почти любовно рассекая темно-зеленую гладь воды. Соль впитывается в доски, паруса, снасти, белым налетом оседает на коже и волосах. По утрам, когда солнце еще не слепит так безжалостно, как в час овцы*, Цзинь Лин чувствует во рту ее сушащий привкус, рождающий жажду. Пить иногда хочется неимоверно, и он не может представить себе, каково простым людям, не заклинателям, обходиться без нормальной воды так долго. Силы воли в них будет побольше, пожалуй, чем даже в старике Лане. На Сумэндале* есть питевая вода, а еще — воины местного царька, возомнившего себя более могущественным, чем Сын Неба. Они нападают неожиданно, прячась в папоротниковых зарослях, заманивая в кольцо, будто диких зверей. Цзинь Лину доводилось убивать гуев на ночных охотах, но он никогда не убивал людей. Сжимая в руке рукоять меча, он успевает лишь порадоваться, что враг не застал их, пока они возились в болотной грязи, а потом Фея бросается на ближайшего, направляющего на него свой длинный кривой нож. Кажется, его отпаивали горячим вином. Точнее, потом сказали, что это было «горячее вино»*, после того, как он прокашлялся в тщетных попытках избавиться от гадкого запаха, плотным облаком осевшего в носу и горле. Сразу после инцидента — резня, напомнил себе Цзинь Лин, это была резня, они напали и их было больше, — со словами: «крутой мужик пьет вино большими чашами и ест мясо большими кусками»*, сунули в руки неимоверных размеров чарку прозрачной жижи и сказали пить. Ну он и. Выпил. Удивительно, что сразу не составил компанию Чжоу-гуну*. На заклинательских собраниях байцзю никогда не пили столь варварским образом, наоборот, из самых маленьких чжунцзы*, закусывая жирными кусками птицы и жареного мяса, глава клана Не, кажется, лично следил даже за порядком потребления алкоголя. Но одно дело — цедить вино маленькими глотками, и совсем другое — пить жидкий вонючий огонь. После него в голове пусто и звонко до боли, ноги не слушаются и шея горит. Интересно, думает Цзинь Лин, пытаясь сфокусировать взгляд, пока они идут вглубь острова, сколько кувшинов водки нужно, чтобы споить дядю? Явно больше одного. Ван Цзинхун пытается что-то втолковать ему, указывая рукой на приближающееся подобие дворца, но быстро сдается, просто ухватив за плечо и побуждая двигаться вперед, вслед за собой. Хватка на руке напоминает сухую и цепкую — дядину, и Цзинь Лин по привычке плетется следом, даже не пытаясь вырываться. Внутри — воздух спертый и курятся какие-то благовония, едкий дым поднимается от светильников, клубясь под потолком. В огненных всполохах фигуры людей искажаются, их тени причудливо перетекают по стенам, будто живые. Цзинь Лин все не может оторвать взгляд от их фантасмагорического танца, голова до сих пор слегка кружится, и, наверное, он выглядит как полный идиот, все время озираясь по сторонам, грязный, как лютый мертвец. — Глава Цзинь! — голос Цзинхуна резко ударяет по ушам, заставляет почти что вздрогнуть. Цзинь Лин оборачивается на него непонимающе, пытаясь вспомнить цель их визита: Цзинхун бровями пытается подавать какие-то знаки. — Глава Цзинь приветствует принцессу. Цзинь Лин церемониально кланяется, не сводя взгляд с дочери человека, напавшего на них несколькими часами ранее. Сумэндальская принцесса головокружительно красива. У нее кожа цвета темной бронзы и яркие темные глаза, густо подведенные черным. Золото на шее, золото в ушах, золото на запястьях, и даже на коже — узоры, вычерченные позолоченной краской. Спутники весело шепчутся, хлопают его по плечам, подталкивают к ней, шутливо желают удачи. Она же принцесса, хочет возразить им Цзинь Лин. Мы видим друг друга в первый раз. Что это, и вообще, как? Даже если они победили, даже если Фея, его Фея оказалась самой полезной, как можно вот так взять и… Цзинь Лин отстраненно думает, как ей не жарко под столькими слоями одежды. Пот стекает по спине, впитываясь в ткань штанов, неприятно липнущую к ногам, и единственное, что он сейчас хочет — принять ванну с мыльным корнем, чтобы смыть с себя засохшую грязь и чужую кровь. Поэтому торопливо откланивается вслед за остальными, краем глаза замечая, как принцесса вздыхает с облегчением, вновь усаживаясь на свои расшитые золотом и серебром подушки. Ближе к рассвету, помывшись сам и искупав Фею, Цзинь Лин засыпает ненадолго, зарывшись пальцами в жесткий мех. Под навесом душно, но местные болота обильно населены летучими кровососами, поэтому все, о чем он может сейчас думать, это кувшин холодной воды, бадья холодной воды, холодный осенний ливень, холодные озера Юньмэна, снег, что иногда выпадает зимой к северу от Ланьлина. Во сне они с дядей ловят раков, стоя по колено в прозрачной едва теплой воде. Холодные брызги летят Цзинь Лину в лицо, когда он, не удержав равновесие, шлепается на четвереньки, добыча цепляет клешней за палец, неожиданно вырвавшись из рук, а Цзян Чэн за спиной, дернувшись было в его сторону, начинает хохотать как проклятый. Цзинь Лин смотрит, как медленно оседает речной песок, взбаламученный его падением, отплевывается от попавшей в рот воды и, подстрекаемый какой-то ребяческой дуростью, резко запрыгивает на не ожидавшего такой подставы дядю. С громким плеском, заглушающим отборную брань и радостный смех, они снова валятся в воду, и последнее, что видит Цзинь Лин перед тем, как проснуться, — расползающиеся из корзины в разные стороны раки. Просыпаться с похмелья откровенно мерзко. В голове звенит так, будто туда решили нанести визит высокопоставленные гости, и Цзинь Лин уныло думает, что быть съеденным во сне здешними жуками — не такая уж и убогая участь. Он успевает лишь отодрать себя от циновки и сделать пару глотков из кувшина, прежде чем последних пленников грузят на корабли, и они снова отплывают. Принцесса не выходит провожать их, но Цзинь Лин на ее месте тоже бы не стал. Того, что она не чинит им препятствий, вполне достаточно. Корабли держат путь на северо-восток, любовно ложась парусами под ветер, скользя по поверхности темной воды. Закаты и восходы сменяют друг друга размеренно и неторопливо, дни тянутся, наполненные плеском волн за бортом, вкусом соли и водорослей, запахом океана. Они возвращаются, несколько позже, чем планировали, с наполненными пряностями и слоновой костью трюмами, на заметно проседающих и оттого идущих медленнее мачуанях*. Возвращаются, не объехав и половины запланированных земель, но открыв новые, заключив договоры и собрав дань. В сторону, где дышится легче, а воздух сладкий, такой, который бывает только дома. С каждым днем Цзинь Лин волнуется все больше, даже сильнее, наверно, чем перед отплытием. Чем ближе они к Поднебесной, чем ближе он к Цзян Чэну, — тем быстрее сердце, постепенно наращивая свой бег, бьется в груди. Он подолгу рассматривает вырезанные на тонкой кости цветы амариллиса*, сидя ночью при свете единственной свечи, перечитывает, краснея, письма, которые хотел отправить, но так и не, и размышляет, сильно ли изменилась политическая обстановка, родные места, дядя (последнее, конечно, волнует его больше всего). Теперь, на полпути к дому, идея возвращения не кажется ему такой же радужной, как семь дней назад. Само понятие «дома» растекается, будто пятно туши на бумаге, приобретая неопределенную форму. Это что-то из области философии, что-то, что даосские мудрецы изучают десятилетиями, и Цзинь Лин, в общем-то, изо всех сил пытается об этом не думать. Ланьлин, Пристань Лотоса, дела ордена, друзья, Цзян Чэн. Цзян Чэн. Спрыгивая на потемневшие от воды доски юньмэнской пристани, Цзинь Лин все еще не чувствует, что вернулся домой. Случайные зеваки настороженно оглядывают его с ног до головы, неверяще хмурясь, но радушно привечают тюки с заморскими товарами, великодушно отвергнутыми императором. Вокруг быстро собирается толпа. Цзян Чэна среди все прибывающих людей нет, и это ожидаемо обжигает обидой, Цзинь Лину даже на мгновение хочется вернуться обратно на корабль, запереться в своей каюте и сто часов смотреть в стену с прикрепленной к ней карте их путешествия, но Фея уже несется сквозь людской поток, распугивая несведущих своими размерами и радостным зубастым оскалом. Кто-то из команды шутит, мол, умотала наконец, но Цзинь Лин даже не оборачивается, чтобы вернуть шпильку, он лишь еще раз ощупывает через ткань шкатулку и устремляется за ней. Встречный ветер мигом выбивает из головы все сомнения, а времени на размышления просто не остается. У ворот Фея на миг застывает, только кончик влажного носа дергается, пытаясь уловить знакомый запах. Цзинь Лин спешно отряхивает пыль с одежды, наконец вдыхая глубоко. Ему снова кажется, что все бесполезно, что придется просить слуг, что здесь все пропахло Цзян Чэном, и он никогда его не найдет, хотя знает каждый цунь Пристани Лотоса как свои пять пальцев. Это глупо, повторяет себе он, все, что он собрался сделать — бред собачий (Фея вдруг привстает на задние лапы, распахивая слюнявую пасть), напридумывал себе непонятно чего, а теперь мается… — А-Лин? — дядя сам выходит встретить его, осматривает с ног до головы, проверяя на отсутствие конечностей. — Ты вернулся? А ты сам не видишь, хочется уколоть Цзинь Лину, но язык будто лисы отгрызли. У Цзян Чэна на щеке — отпечатки туши, а выглядывающий из-под халата ворот нижних одежд смялся во что-то неприглядное. Наверно, следует извиниться за то, что после отъезда часть дел Цзинь легла на его плечи, попросить прощения за долгое отсутствие, за письма, которые теперь только в огонь, за пренебрежение правилами безопасности и за четыре тысячи других вещей, список которых не уместится даже на ланьской каменюке. Цзян Чэн подходит бесшумно, мягкой кошачьей поступью, оказывается рядом незаметно и смотрит нежно и устало, чуть щурясь: — Ты за это время что, говорить разучился? — Фея неистово лезет целоваться, обрушивается на него всем своим весом, но он мягко отодвигает ее, мимоходом проведя раскрытой ладонью между ушами. Он все продолжает смотреть на Цзинь Лина, будто оценивая ущерб, принесенный плаваньем, и тому внезапно хочется пригладить растрепавшиеся волосы, сменить одежду, сделать что-нибудь, что отвлечет от того, к чему он снова и снова возвращается мыслями. — Писать, судя по всему, тоже. Лицо начинает нестерпимо печь. — А-Лин? — Цзян Чэн успевает сделать только один шаг, когда Цзинь Лин стискивает его в объятиях со всей силы, едва не сбив с ног. Сжимает до боли в руках и груди, уткнувшись носом в плечо и зажмурившись крепко-крепко, до белых пятен перед глазами. — А-Лин! Задушишь же… Они стоят так несколько минут, практически не шевелясь, во дворе поместья, залитого солнечных светом. Цзян Чэн обнимает его в ответ, бездумно постукивая по спине подушечками пальцев, Цзинь Лин не видит его лица, но знает, какое на нем выражение, вплоть до мелких морщин в уголках глаз, проступающих, когда дядя улыбается, или же когда он злится. — Дядя, — неразборчиво шепчет Цзинь Лин в чужое плечо, пальцами комкая ткань на спине Цзян Чэна. — Ты сильно злишься? Не злись, пожалуйста, вот он я, ничего не случилось, все хорошо, я хорошо следил за Феей она даже выросла я нормально ел не мерз никто не обижал я давал сдач… — О Небо, какой же ты дурак, несколько лет жил самостоятельно, а мозгов ни капли не прибавилось, — Цзян Чэн прижимает его ближе, слыша прерывающее слова невнятное бульканье. — Тебя ж никто не ругает. От этих слов почему-то слезы текут только сильнее. Цзинь Лин чувствует, как намокает ткань под его лицом. — Сам же хотел поплыть… — дядя медленно гладит его по голове, и Цзинь Лин рассеянно замечает, что руку тому приходится тянуть выше, чем раньше. От прикосновений Цзян Чэна по телу медленно распространяется тепло. *** Под вечер, сидя напротив друг друга, они долгое время не могут начать разговор. Вода медленно закипает, кроме чайника на столе — пара чашек да кувшин с вином. Цзинь Лин разливает чай: сначала — дяде, потом себе, придерживая рукав домашнего халата, и пытается ухватить разбегающиеся мысли за хвосты. Все кажется неуместным и неправильным. — Изначально, — начинает Цзян Чэн, делая глоток, и его пальцы, бережно обхватившие цзиндэчжэньскую* чашку, привезенную в подарок, кажутся Цзинь Лину чертовым искусством. — Изначально я хотел сломать тебе обе твои гуевы ноги, чтобы ты уж точно никуда не делся больше… Он делает паузу, будто завороженно смотря на то, как чай оставляет на краях прозрачно-коричневые разводы, быстро, впрочем, исчезающие. — Но потом прошло слишком много времени, и я передумал, — лицо Цзян Чэна становится наигранно задумчивым. — Отсюда вопрос: что же нам с тобой делать? Он даже не знает, что бьет прямо в сердце, думает Цзинь Лин. А еще о том, что ему конец. — Я рад, что ты вернулся, — ну вот, теперь точно конец. Цзинь Лин почему-то снова ощущает вкус соли на губах, хотя море — бескрайнее неистовое море с изумрудно-зелеными волнами — осталось далеко позади. — И что… Да мать твою, сколько можно? — Дядя, — глотая слезы, говорит Цзинь Лин. — Я тоже, тоже очень рад. Спасибо тебе. Я так скучал. Видеть беспомощность на лице Цзян Чэна невыносимо. Смотря на него, Цзинь Лин ощущает себя — снова — незрелым и крошечным, состоящим из одного лишь огромного заполнившего все внутри сердца, мягкого и неловкого, гулко бьющегося о хрупкие прутья ребер. Он рассказывает: и о гигантских рыбах, и о моряцких пьяных байках, и о том, что и дальше хотел бы продолжать торговлю, учиться, — только умалчивает о том, что вертится на языке, глотает его, как гранатовое зернышко, неуместное, неправильное. Цзян Чэн напротив греет пальцы о чашку, обронив неприступный вид где-то посреди баек о блуждающих скалах, изредка поглаживая по морде — вдоль до кончика носа и обратно — завалившуюся к нему на колени Фею. Цзинь Лин чувствует себя безнадежно больным. Ничтожным. И отвратительным. Утопая в смехотворной секундной самоненависти, едва ступив на землю, он хочет сейчас же сбежать обратно в море, туда, где фантазии остаются всего лишь фантазиями, а неприглядная реальность не бьет под дых точным ударом. «Перед зеркалом греха нет хороших людей»*. Цзян Чэн не спрашивает, но Цзинь Лину кажется, что он видит его насквозь. — Так ты, — Цзян Чэн неожиданно смотрит прямо в глаза, отставив чашку. — Не хочешь вернуться? Цзинь без тебя не загнется, конечно, но сомневаюсь, что эти скользкие типы согласятся расстаться с местом главы просто так. Я всегда хотел вернуться к тебе. — Если от имени Цзинь мы откроем торговое представительство — это принесет больше пользы, чем если я буду сидеть на месте и спорить со старейшинами всю оставшуюся жизнь, — говорить на самом деле легче, чем делать, но в этот момент Цзинь Лин уверен, как никогда раньше. Цзян Чэн смотрит чуть удивленно, и напускная ленность спадает с него, будто растворившись в тепле, поднимающемся от жаровни. В нескольких тысячах ли от них море оставляет на песчаных берегах ил и пахучие водоросли, а во время отливов между островами возникают соединяющие их узкие песчаные перешейки. Они засиживаются допоздна, несколько раз сменив воду в чайнике. Цзян Чэн неохотно рассказывает про дела в ордене, мимоходом касаясь нелепых ситуаций, из-за которых приходилось менять или дописывать новые законы (на старого Ли, местного судью, ты его знаешь, подали обвинительную за то, что он напился до черных пятен перед глазами прямо на рабочем месте, так он выписал себе откупную и, что ты думаешь, через два дня сам себя оправдал, дескать, раньше-то и не пил никогда! Ну и что мне с ними делать, совсем распустились…), и Цзинь Лин впервые с приезда смеется, не чувствуя груза на сердце, не глотая горькую слюну. Цзян Чэн прощупывает почву, это видно во взгляде, в слегка скованных движениях, в темах бесед, которые он неосознанно выбирает. И на следующий день, и днем после него Цзинь Лин видит: «ты изменился». Хотя сам и не замечает разительных перемен. Гуляет по Пристани, вновь знакомится с местными торговцами, разбирается с хозяйственными неурядицами, по вечерам обмениваясь с дядей скупыми пожеланиями хороших снов. Его больше не зовут убирать волосы и, наверное, так даже лучше. Заколка лежит под его подушкой уже больше недели. Реки меняют свои русла, оставляя некогда цветущие долины на растерзание горячим ветрам, питая безжизненные пески пустынь. Снега сходят с гор, обнажая изогнутые, узловатые корни сосен, мертвой хваткой вцепившиеся в скалы. Цзинь Лину кажется, что Пристань Лотоса, родная любимая Пристань Лотоса чересчур мала, что она мешает ему дышать полной грудью, а сам он тонет в холодных водах тоски. Тонет в водах тоски он, конечно же, не поэтому. Недоступное, если ты точно знаешь, что оно есть, что оно существует, что ты можешь его увидеть, потрогать, попробовать на вкус, — становится почти-доступным. Если оно каждый день желает тебе спокойной ночи, учится воспринимать тебя как взрослого человека, интересуется твоим мнением и закатывает глаза в ответ на шутки. Если от его красоты охватывает страх. Поэтому в Пристани Лотоса ничего не происходит. Цзинь Лин ходит на ночную охоту, злобно переписывается с собственными дальними родственниками и отчаянно пытается не наделать ошибок, которые будут стоить ему отношений с дядей. Жажда точит его изнутри, как неизлечимая болезнь, сопровождает его повсюду, как невыносимое дыхание смерти. Письмо от Цзинхуна приходит на исходе зимы, а еще спустя два дня лед на реке трескается с отвратительным скрежетом. Оно — как глоток свежего воздуха. Дядя недоволен — Цзинь Лин видит это по выражению его лица, — но спорить, видимо, не собирается, лишь едко уточняет, что не будет лить слезы, если племянник ненароком свалится за борт. Слуги в поместье открывают окна и выносят на солнце одеяла и матрасы, когда Цзинь Лин останавливается возле комнаты дяди, нерешительно занеся руку над дверью. Изнутри слышится радостный лай, а за ним — цокот когтей. Спустя мгновение Фея уже скребется к нему, нежно поскуливая, и сердце Цзинь Лина трепетно сжимается. — Заходи, коль пришел, — Цзинь Лин толкает дверь и на всякий случай задерживает дыхание, но ничего особого не происходит: Цзян Чэн сидит на кровати с книгой в руках, с головой погрузившись в чтение, а Фея бегает вокруг, виляя хвостом. — Неужели какая-то книга лучше, чем она? — Цзинь Лин наклоняется и треплет Фею за мохнатые щеки, спускаясь пальцами к шее, а потом и к животу. Фея сразу понятливо переворачивается, умная девочка, подтянув лапы повыше и елозя пушистым задом по досками пола. — Лучше нее никого нет, — усмехаясь, тепло отвечает Цзян Чэн, и Цзинь Лин тает в нем всем. В такие моменты хочется остаться, но он упрямо протягивает дяде письмо и шкатулку с заколкой, сразу же спрятав руки за спиной. Говорит себе: не волнуйся. Пальцы дрожат. Цзян Чэн пробегается взглядом по строчкам и едва заметно хмурится: — Это же сегодня, — он вопросительно смотрит на Цзинь Лина. — И когда ты собирался об этом сказать? После отплытия? — Я…это… Письмо только утром пришло, а в прошлом точного дня не было, — Цзинь Лин мнется, стремительно теряя всю уверенность. В наступившей тишине, кажется, можно услышать, как мысленно бранит его дядя. Небо, какой же ты дурень, у Феи ума больше, а она — собака, между прочим… — А это? — Цзян Чэн машет перед его лицом шкатулкой. Цзинь Лин неохотно возвращается в реальность. — Это? — он удивляется самому себе. — Тебе. Хотел подарить как приехал еще… Напомнила о тебе, это слоновая кость и цветок очень красивый, тем более, ты все время с одним и тем же… — Так, — всем корпусом разворачивается к нему Цзян Чэн. — Прекрати мямлить. Он осторожно приоткрывает крышку, увитую резьбой из мандал и плюща, так, будто ему в лицо оттуда может вылететь рой ос, и разглядывает содержимое пару мгновений, спустя которые лицо его некрасиво искажается, идет трещинами. Он даже ее не достал, думает Цзинь Лин, задержав дыхание. Цзян Чэн, кажется, все понимает, но лишь тяжело вздыхает и трет точку между бровей. — Прикажи слугам приготовить тебе теплые одежды и травы, — устало говорит он, откладывая шкатулку на край стола. — Отправишься, как только все будет готово. — Но… — Без. Тебя. Не. Уплывут. — чеканит он каждое слово, и у Цзинь Лина вдруг глаза начинает щипать от жуткой обиды. — Ступай. Теперь он даже не знает, чего хочет больше: выбежать за дверь или остаться и до хрипоты спорить. — Больше ничего не хочешь мне сказать? — спрашивает он у дяди прежде, чем развернуться к двери, поманив за собой недоумевающую Фею. Тот ничего не отвечает, и Цзинь Лин не хочет сейчас даже видеть его лицо. Глупо вышло, и сам он наибольший в мире глупец. Дерево, из которого сделана дверь в дядину комнату — то же самое, что и в его каюте. — Постой! — Цзинь Лин оборачивается в мелочном ожидании чуда. На лице дяди — сомнение. Наблюдая за мучительным изломом бровей, за слегка сощуренными глазами, за складкой на переносице, Цзинь Лин ждет, влажно приоткрыв рот. Чуда не происходит. Цзян Чэн одним резким движением обнимает его, прижимая голову к плечу, положив руку на затылок. Его дыхание — Пристань Лотоса, терпкая горечь первого в жизни глотка вина, грозовое июльское небо — тепло касается уха. — Удачи. Примечания: Баочуань — «корабли сокровищ», крупнейшие корабли флота Чжэн Хэ, отличались огромными размерами. Описываются в «Истории Мин»; Ван Цзинхун — китайский евнух, занимавший один из ключевых постов в плаваниях китайского флота в Юго-Западную Азию и Индийский Океан в 1405–1433 г. Его часто считают вторым по значимости человеком в этих плаваниях, после Чжэн Хэ, с чьим именем эти экспедиции обычно связываются; Гули — Каликут, крупный торговый порт на Малабарском берегу Индии; Час овцы — 13:00 — 15:00; Сумэндала — Суматра; «Горячее вино» — байцзю, традиционный китайский алкогольный напиток, наиболее близкий водке. Представляет собой прозрачную жидкость со специфическим запахом; «Крутой мужик...» — деревенская пословица, отсылка к фильму Чжана Имоу «Красный гаолян», в котором байцзю пьют из больших чаш, что демонстрирует физическую и духовную силу героев картины; Чжоу-гун — сын чжоуского правителя, один из основателей чжоусской династии (11 век до н. э. ), считается автором сонника, который весьма популярен в Китае до сих пор. Выражение «составить компанию Чжоу-гуну» означает «поспать», «вздремнуть»; Чжунцзы — маленькие чашечки, из которых, как нетрудно догадаться, в Китае пили байцзю; Мачуань — «конские корабли», назывались так ввиду того, что эти корабли по китайской традиции перевозили коней и разнообразные товары, предназначенные для принесения в дар во время дипломатических переговоров. Также на них мог находиться продовольственный запас экспедиции и фураж; Амарилис — гордость, неприступность, мужественность. Если Вы хотите намекнуть мужчине, что он для Вас не просто друг — подарите ему амарилис; Цзиндэчжэнь — город в провинции Цзянси, «керамическая столица» Китая. Изготавливать керамические изделия в Цзиндэчжэне начали еще во времена династии Хань (206 до н.э.-220 н.э.). Со временем влияние Цзиндэчжэня только росло. Отсюда местную керамику и фарфор доставляли в разные уголки Поднебесной и даже экспортировали за рубеж. Столица императорского фарфора; «Перед зеркалом греха нет хороших людей» — мимо «зеркала греха», по преданию, проходят нечистые души. Зеркало расположено в судилище Циньгуан-вана, главного царя царства мертвых. В «зеркале греха» отражаются все дурные поступки человека, совершенные им при жизни.