Птичий опиум

Господи, полезть к Стервятнику и чего-то там хлебать в его отстойнике! Да он сто лет уже ничего не жрёт кроме всякой дури! Хочешь откинуть копыта — пожалуйста, угощайся! Только потом не жалуйся, что с тобой что-то не то стряслось. Скажи спасибо, что жив остался. Давно ли Стервятник стал промышлять производством собственных наркотиков? Учитывая своеобразный ход времени в Доме, весьма давно, наверное, с того самого дня, как Сиамец Макс утратил себя и превратился в Тень, навечно став частью своего брата. Сначала Птица делал это лично для себя, но со временем его "работы" приобрели особенную популярность в Доме. И теперь, даже когда непосредственно созданием занимался не он сам, а кто-то в его палатке, созданное называли «дурью Стервятника». Действие наркотика на организм человека нельзя было предсказать точно. Реакция разных потребителей всегда была разной, даже на одинаковые вещества. Так, например, Дорогуша переносил «Полуночный кошмар» совершенно стойко, а Курильщика накрывало до такого припадка, каким не мог похвастаться ни один эпилептик. Даже сам Стервятник, хозяин всего этого добра, не мог знать, что случится с тем, кто попробует что-то из его арсенала, и неопытность таких, как Курильщик, всегда его забавляла. Однако сегодня Большая Птица угодила в собственную ловушку…

***

Стервятник лежал на грязном полу Кофейника, зачем-то усердно вглядываясь янтарными глазами в потолок. В его взгляде расплывались и красные огни китайских фонариков, висевших под потолком, и страшные настенные маски. Сейчас они представляли какую-то неоднородную смесь, которая дополнялась запахом табака, неизвестного происхождения благовоний и волнением. «Палатка» лежала недалеко от хозяина, разрушенная, но всё ещё приветливо светившаяся яркими огоньками гирлянды. Вожак находился в состоянии абсолютной отрешённости. Он никак не мог описать свои чувства сейчас и совсем не воспринимал происходящее вокруг. Он перестал чувствовать боль, разбирать чужие голоса и, кажется, разучился говорить и видеть. Если бы сейчас кто-то собрал в кучу и поджёг все его растения, он даже не моргнул бы. — Табаки, ты когда-нибудь спасал отравившихся наркотиками? — С надеждой спросил Лорд, который буквально несколько минут назад выигрывал Стервятника в импровизированный покер. В этот день всем Птицам было строго-настрого запрещено посещать Кофейник, и ослушаться своего Папу они не могли. Именно поэтому сейчас рядом с ним не было никого, кто мог бы не раздумывая броситься на помощь. В целом Кофейник странно пустовал. Здесь находилась небольшая компания Бандерлогов с девчонками, пара Псов и картёжники. — Конечно… Разве ты не читал об этом в ранних выпусках «Блюма»… — Без особой уверенности, свойственной для себя, ответил Шакал, озабоченно рассматривая лежащего на полу. — Может, ему воды дать? У нас есть вода? Но воды не имелось. В Доме она вообще являлась очень странным ресурсом: вроде как и есть, но никогда не найти, когда нужно. В таком сомнительном заведении могли предложить любые напитки, в том числе на основе воды, но не воду. Неожиданно открылась входная дверь, и внутрь Кофейника вторгся незваный, но необходимый сейчас Стервятнику гость. Все оборачиваются к вошедшему и тут же пятятся ближе к тёмным кофейным стенам, задевая висящие на них маски и картины. Шакал Табаки и Лорд без промедления отъезжают от тела Большой Птицы, открывая обзор Чёрному Ральфу. Увидеть воспитателя здесь и сейчас жители Дома не ожидали. Кофейник был одним из основных мест для развлечений, и того, чтобы его забраковали, никто не хотел. Но Ральфу было глубоко наплевать, чем эти подростки тут занимаются. Он и так это прекрасно знал, понял и простил, привык, и пришёл сюда не по своему желанию. Воля случая по кличке Конь, ухода которого никто не заметил, занесла его сюда, чтобы он помог. Потому что только он мог помочь. — Наркоманы бездарные… Небрежно проронив это, Ральф не произнёс больше ни слова. Своими сильными руками он без труда поднимает с пола Стервятника, которого можно назвать живым только косвенно. Птица в сознании, но в беспамятстве. С тяжёлым выдохом он обмяк на руках своего спасителя, словно труп. Чёрный Ральф уходит так же внезапно, как и зашёл, забирая теперь вожака Третьей в темноту коридоров Дома. Посетители Кофейника с интересом смотрели вслед уходящему воспитателю. Шакал присвистнул, и Лорд треснул ему по уху.

***

Когда до комнаты остаётся несколько метров, Ральф ставит Стервятника на ноги и ведёт вперёд, придерживая за край рукава. Птица идёт, шатаясь и прихрамывая, периодически опирается на стену и шевелит губами, пытаясь неразборчиво что-то сказать. Воспитатель терпит и не торопит его, но вскоре грубо заталкивает в свою комнату и захлопывает дверь. В замке поворачивается ключ. Раздается щелчок. Попавший в комнату Стервятник не смог сразу найти опору, но Ральф успел перехватить его до момента падения на пол. Такими же резкими движениями мужчина подгоняет Стервятника до душевой. — Раздевайся. — Приказным тоном говорит воспитатель, останавливая подопечного в углу комнаты, со всех сторон покрытой белым кафелем. Замечая, как Птица своими тонкими пальцами с длинными ногтями безуспешно пытается расправиться с пуговицами, Чёрный Ральф вздыхает и срывает с него рубашку самостоятельно, так, что эти самые пуговицы отлетают в разные стороны. На подкошенных ногах Стервятник заходит в душевую кабинку и садится на пол. Его посещает странное, пугающее ощущение, что всё это происходит как будто не с ним, а он просто наблюдает. Перед глазами Стервятника белая пелена, которая не даёт нормально рассмотреть хмурое лицо Ральфа и то, как сильно он откручивает вентиль, включая холодную воду. Вода сильным потоком ударяет по бледному лицу, тощим плечам и спине, смывая грязь и возвращая чувствительность. Стервятник ловит крупные капли языком и глотает. В Доме не было того, что могли предложить наркоманам в больницах и клиниках, поэтому ледяной душ был самым распространенным методом возвращения из «небытия». Спутанные местами волосы быстро вымокли и облепили лицо, шею. Стервятник наклонил голову, и тогда на кафель, помимо прозрачной холодной воды, потекла чёрная жидкость. То были смытые тени, подводка и тушь, которыми он так старательно мазал глаза каждый день. Чёрный Ральф молча наблюдал за этими водными процедурами, подмечая, что совсем забыл снять с воспитанника брюки. Впрочем, потом это станет проблемой лишь для последнего. Ральф выключил воду и протянул Стервятнику серое полотенце. Тот медленно вытер им сначала голову, затем лицо и тело. Тёрся он тщательно, как будто пытался избавиться от рисунка на теле, но никаких рисунков на нём не было. Добравшись до низа, вожак тоже заметил на себе насквозь мокрые брюки и поспешил их скинуть. Трусы так же были сырыми, но их он снимать не стал. Несмотря на действие наркотика, вода вернула Большой Птице ощущение и относительное восприятие реальности. И теперь его угнетало воцарившиеся молчание и напряжение.  — Пожалуйста… — Ральф смотрит в прищуренные глаза Стервятника и сразу замечает в них просьбу, дополненную лишь одним словом. Воспитатель помогает ему подняться и осторожно, держа под локоть, ведёт обратно в комнату. Ноги скользят и разъезжаются по мокрому полу, но Птица не падает. Добравшись до комнаты, Стервятник сваливается на диван и издаёт протяжный стон. Такой стон, наверное, издал бы перед казнью какой-нибудь многолетний мученик, но это был всего лишь юноша, сражённый наркотиками и обстоятельствами. — Что ты с собой сделал, чёрт побери? — Наконец, начинает Ральф, присаживаясь в кресло напротив дивана. Их разделяет лишь небольшой кофейный столик, на котором стоит пустая ваза. — Под чем ты? — Это птичий опиум… — Хрипло отвечает Стервятник. Обыкновенно, несмотря на хрипоту, голос у него бархатистый и мягкий, но сейчас он не такой, и звучит неестественно и нетрезво. — Я сам его придумал, он… Он позволяет не чувствовать боли. Чёрный Ральф молчит. И Стервятник знает, о чём он думает, потому что сам думает об этом. Никакое вещество не даст стопроцентного притупления боли, если только это не самообман. И чем дольше ты думаешь, что тебе хорошо и что у тебя ничего не болит, тем хуже тебе будет потом, когда ты начнёшь отходить. Это «золотое правило» знают не только наркоманы, которые постоянно им пренебрегают, но и те, кто помогает им оправиться. Ральф видел, как у подростков происходит "отходняк", в частности на примере Птицы. Тот всегда держался стойко, тихо огрызаясь сквозь зубы и сжимая первое, что попадётся под руку, но чаще просто уходил куда-нибудь, чтобы переждать в одиночестве. Обычно, конечно, этому не предшествовало такое предсмертное состояние, поэтому сейчас Ральф находился в некотором замешательстве. Между тем думать было уже некогда. С губ Стервятника сорвался первый крик, и он был настолько пронзительным и внезапным для Ральфа, что тот слегка дёрнулся и сглотнул. Это напомнило ему тот самый день, когда он тащил покинутого братом сиамца из лазарета. Птица стиснул зубы, но сквозь них всё равно было слышно, как он старается не кричать. О стойкости парня к физической боли знали все, и никто бы не поверил, если бы ему сказали, что сейчас вожак Третьей лежит, скорчившись на диване, и кричит. Чёрный Ральф оставался на месте, но маска сдержанности заметно сползала с его лица. — Во что ты превратился, Рекс? — Шёпотом спрашивает Ральф, вытирая выступивший за такое короткое время пот со лба. — Я просил тебя больше не употреблять. Мои слова для тебя — пустой звук? Вместо ответа Стервятник сползает с дивана вниз, на пол. Едва передвигая колени и царапая их о неровности пола, он ползёт к креслу своего воспитателя. Он ползёт к нему, потому что не справится сам, потому что жаждет помощи. Но Ральф вовсе не бросается помогать. Он ждёт и смотрит на это жалкое зрелище, хотя в душу его закралась мерзкая тревожность. Стервятник прерывисто дышит рядом. Его словно пробивает электрическим разрядом изнутри, в него словно вошла тысяча шприцов с ядом. Чёрный Ральф видит это и хочет помочь ничего не делает. Не может. — Я клянусь, — Птица всхлипывает, утыкаясь лицом в пол у самых ног воспитателя. Из его рта медленно потекли влажные дорожки слюны. — Я не буду больше.. Я не могу... Ему сложно говорить. Более того, ему нечего говорить. Он сам виноват во всём, что происходит в данный момент, и не ищет к себе сострадания. Но он не справится в одиночку. «Спаси меня, Р Первый.» — это всё, что услышал Ральф перед тем, как его оглушил вой. Этот вой должно было быть слышно в каждом уголке Дома, его должна была услышать любая Крыса, Пёс или Фазан, что уж говорить о Птицах. Его должны были услышать даже Летуны, находящиеся далеко в Наружности и всё те, кто хотя бы раз видел вживую обладателя такого, как оказалось, громкого и сильного голоса. Он звучал как молитва, мат и предсмертная записка одновременно, выражал собой всё, что сейчас чувствовал Стервятник. И это касалось не только физической боли, которая сковывала и ломала всё его тело. Душа болела не меньше. Недолго думая, Ральф хватается за полотенце. То самое полотенце, сохранившее на себе даже следы от острых зубов и кровавые пятна. Птица не сразу понял, что делает спаситель, но когда понял, его вой превратился в гул за полотенцем, забитым в зубастый рот. Стервятник трясётся. Его пробивает то сильная, то слабая дрожь, боль так же делает скачки, изменяя свою интенсивность. Воспитатель чувствует все изменения, происходящие в теле у Птицы. То ли потому, что обладает какой-то редкой формой проницательности, то ли потому, что парень схватился за его щиколотку. Так продолжается ещё несколько минут, которые кажутся вечностью для обоих. Гул успокаивается и преобразовывается в нервное икание, а на глазах Стервятника выступают слёзы. Кажется, что он пытается их сдерживать, но вскоре они начинают литься без остановки. Чёрный Ральф вытаскивает полотенце изо рта воспитанника, когда тот перестает кричать. Оно мокрое от слюны, слёз и крови. Уголки рта Птицы снова оказались порваны и сочатся красными капельками, прямо как в тот раз. Р Первый подтаскивает плачущего Стервятника ближе к себе, а тот, заметив это, самостоятельно через боль взбирается к нему на колени. Воспитатель позволяет. Стервятник свешивает ноги с одной из ручек кресла, корпусом повернувшись к Ральфу. Он совсем не боится сейчас. — Скажи, — Обращается воспитатель. — Тебе так нравится страдать? — Не нравится. Но вся моя жизнь — это страдания… Наконец, Стервятник поднимает взгляд на Ральфа. Тот смотрит сурово и серьёзно, как отец, который собирается отчитывать сына за плохое поведение. Своими глазами он что-то спрашивает. Нет, он выпытывает. Воспитатель прикасается к горячей от слёз щеке своей рукой и несколько секунд невесомо её поглаживает. Рекс идёт навстречу этому жесту, прикрывая глаза. Он изображает спокойствие, но знает, что не сможет обмануть Ральфа, и тот всё равно видит в выражении его лица томное ожидание, которое борется с инициативой. Инициатива побеждает. Стервятник аккуратно целует Чёрного Ральфа, стесняясь своей неумелости. Опыта в поцелуях у него ещё никогда не было, ведь даже после принятия Нового Закона он настойчиво избегал девушек. Не их общества, а их внимания. Для Ральфа же хотелось показать свои умения, но Стервятник снова и снова легонько царапался о его щетинистую щёку. Воспитатель насмехается и разрывает их поцелуй. Но не успевает появиться на лице Птицы и толика растерянности, как Ральф сам целует его, только уже по-настоящему. От смеси жара и непонимания у Стервятника сносит крышу похлеще, чем от любого сваренного им наркотика. Он не знает, что для него наиболее странно: то, что он сейчас целуется со своим воспитателем, который заталкивал в него несколько минут назад полотенце или то, что Ральф вообще умеет так целоваться. Чтобы никуда не пропасть, Стервятник мёртвой хваткой цепляется за плечи Чёрного Ральфа. Ему не верится. Что же говорить о самом Ральфе? Он с огромным желанием целовался, поражаясь своим же действиям. Воспитатель, который в Доме представлял эталон силы и решительности, не мог определить для себя серьёзность своих намерений. Но Стервятник жутко манил и эту манию не портил ни один его изъян. Ни кривые и острые зубы, ни разница в возрасте, ни страшно худое тело, ни синяки под глазами, ни нездоровый цвет этих глаз… Они самозабвенно целовались, сидя на старом, пыльном кресле. Во рту у обоих стоял привкус крови, хлорированной воды и какой-то алкогольной мешанины. Осознание того, что это именно то, чего так долго желал Птица, приходит не сразу. Несколько секунд он думает, что всё это неправильно, ещё несколько о том, как же ему полегчало, и только потом понимает, что больше не сможет без этого протянуть. Что Ральф — единственный человек в Доме, заслуживший признание, заслуживший любовь, заслуживший его слёзы и кровь. Воздух заканчивается. И если Стервятник начинает задыхаться, пытаясь продлить поцелуй, то Ральф жёстко отрывает его от себя. Стервятник очень быстро дышит, набирая побольше воздуха. Чёрный Ральф качает головой и, поднимая юношу за талию и бёдра, встаёт с кресла сам. Его лицо такое же хмурое, как и было, но немного нежнее. Ральф направляется в спальню. Ею он почти никогда не пользовался, сделав своим постоянным местом для сна диван, но решил, что на кровати Стервятнику будет удобнее засыпать. Он бережно кладёт Большую Птицу на поверхность кровати и накрывает плотным одеялом. На пододеяльнике изображены серые цветы и листья, потускневшие от многочисленных стирок. — Вы не станете ложиться со мной? — Стервятник поворачивается в сторону Ральфа, нервно моргая ещё заплаканными глазами. В таком по-детски растерянном виде он выглядел наиболее натурально. — Рекс, успокойся. — Строго говорит воспитатель, хотя строго не получается, потому что он не хочет сейчас с ним так разговаривать. — Я же должен выключить свет… В подтверждение своих слов Ральф одним щелчком выключателя погружает комнату в темноту. Затем он бесшумно проходит к кровати и так же бесшумно на неё опускается. Стервятник лежит к своему спасителю спиной и сопит, стараясь уловить слухом всё, что происходит. Он определённо чего-то ждёт. Чёрный Ральф обнимает его обеими руками и сгребает в охапку, прижимая к себе. Да, он точно видит в нём не просто воспитанника. Он видит в нём что-то такое, что способно вызвать все самые искренние чувства грозного воспитателя, который давно спрятал их далеко-далеко в своём нутре. — Вы будете рядом тогда, когда я выпущусь? Спасёте меня ещё раз? — Спасу ещё и ещё раз, и столько, сколько потребуется…

***

Хоть на улице и была зима, утро выдалось какое-то солнечное. Помимо ярких, но холодных лучей, в окна комнаты Ральфа бились ещё мелкие снежные хлопья. Стервятник распахнул глаза, и его взору открылись край кровати, тумбочка с лампой и кусок ковра на полу. Юноша лежал, свернувшись, и боялся пошевелиться. Пролежав в таком положении ещё около пяти минут, Птица всё же решает обернуться и обнаруживает, что оставшееся пространство кровати совершенно пусто. Никаких следов воспитателя на ней обнаружено не было. Рекс встаёт с постели, поправляет одеяло и идёт в главную комнату, но и там ему никого не удаётся застать. Чайник холодный, и в воздухе нет ни намёка на аромат кофе, какой бывает по утрам. Предположений, куда подевался Чёрный Ральф, было достаточно много, но, перебирая одно за другим, Стервятник находил их чересчур глупыми. Он так же посетил душевую, которую правильнее было бы назвать небольшим санузлом. Воспитателя там тоже не оказалось, зато в своей рубашке, которая валялась тут же, на полу, Стервятник отыскал парочку тугих самокруток. Находка была приятной и, самое главное, полезной в быту. Большая Птица возвращается обратно в главную и плюхается на диван, на котором вчера верещал от боли. Бесцеремонно взяв зажигалку хозяина комнаты, юноша закурил и жадно затянулся. Это были самые обыкновенные самокрутки из табака и каких-то цветочков, и именно обыкновенности после вчерашнего Стервятнику очень не хватало. Он размышлял, и в каком-то роде ему даже больно было это делать. Он размышлял об обещании, которое дал вчера Чёрному Ральфу, а потом об их поцелуе, который на трезвую голову вызвал ещё больше эмоций. Правда, все они концентрировались в задумчивом его выражении лица. Птица рассматривал ситуацию с разных позиций, а особенно с позиции нравственности. «Целоваться с мужчиной, который старше тебя лет на пятнадцать и к тому же является твоим воспитателем — крайне не нравственно» — подумал юноша, но этим мыслям в голове не дали закрепиться мысли о поцелуе. Таком горячем и странном, неясно чем вызванном: их общим желанием или жалостью и наркотиками. Он не знал, что думать и как дальше следует общаться с Ральфом. Что сказать ему, когда он вернётся? Предлагать встречаться в открытую — совсем глупо, но оставлять эту тему без внимания нельзя было. А между тем самокрутка подходила к концу, оставляя после себя только приятные ощущения и табачный дым. — Ну и надымил же ты тут!.. — Голос Ральфа напугал Птицу, и тот подскочил с дивана, состроив растерянное выражение лица. — Форточку бы открыл хоть… — Простите. Юноша немедленно подходит к окну и распахивает форточку, впуская свежий воздух. Уже через несколько секунд дым начинает потихоньку рассеиваться и совсем редеет, хотя и не был особенно густым. — Как ты себя чувствуешь? — Чёрный Ральф присаживается в кресло. В то самое кресло, на котором они вчера… — Уже лучше. Вот, покурил — совсем человеком себя почувствовал. — Стервятник отшучивается, сжимая остатки самокрутки в кулак, и возвращается обратно на диван. Он несколько напряжён. — Я надеюсь, это просто табак, а не кое-что, к чему ты обещал больше не прикасаться.. Голос воспитателя звучит язвительно, как будто он знает, что нужно затронуть. Стервятник не даёт чувству стыда поглотить себя и, поднимая подбородок повыше, отвечает: — Вообще-то я держу своё слово. Это обычный табак. У меня есть вторая, можете попробовать, если хотите. Ральф смеётся. Его смех, почему-то, никогда не кажется никому добрым, и все ожидают подвоха после него. Однако сейчас никакого подвоха не случается, и воспитатель вполне миролюбиво продолжает общение. — Сложно не верить тебе, Рекс, ты слишком убедителен. — Р Первый берёт самокрутку, которую ему предлагает Птица, а взамен протягивает ему небольшой букетик свежих ромашек. — Посмотри, что у меня есть. Стервятник принимает цветы, которые совсем не похожи на пышный букет, и с умилением их рассматривает. Он обожает цветы. Больше, конечно, в горшках, которые не завянут и будут расти, но такие маленькие мелочи тоже бывают приятны. — Спасибо. Стервятник не знает, что говорить дальше. Он ходит вокруг одной темы, совершенно не предполагая, как получше к ней подобраться. — Я вижу, что ты хочешь о чём-то потолковать со мной. Говори, не бойся. — Слова Чёрного Ральфа звучат как призыв к действию, и не спроста, ведь он, всё-таки, воспитатель — человек, проницательный в отношении детей и подростков. — Я хотел спросить про.. Про вчера. Что это значило? — Стервятник совершенно не привык стесняться, но общество Р Первого как будто заставляло это делать. Было непривычно чувствовать себя, траурного и опасного по натуре вожака стаи Птиц, человеком, пытающимся выяснить что-то, когда ничего не рассказывают. — Ты не глупый юноша и сам прекрасно понимаешь, что это всё значит. — Ральф устало закатывает глаза, затем заправляет выпавшую тёмную прядь за ухо. — Только не нужно злоупотреблять этим и слишком распространяться. Воспитатель выглядит крайне строго и сосредоточенно, несмотря на то, что буквально только что смеялся. Он всегда так выглядит, и Стервятника это уже не удивляет. Большая Птица с трудом и восторгом одновременно переваривает сказанное. Угрюмый Ральф, который в прошлом часто игнорировал его боль и переживания, всё время пытался до чего-то докопаться и узнать, так привлёк и оказался привлечённым. Это всё не выглядит как правда. Стервятник поднимается с дивана и направляется прямиком к сидящему в двух шагах от него Чёрному Ральфу, чтобы получить подтверждение своим мыслям. Он намеревается поцеловать его, возможно рассчитывая на повторение вчерашнего опыта, но воспитатель не даёт этого сделать. — Нет, — Говорит он. — не сейчас. Лёгкое поглаживание по костлявой руке не позволяет вожаку Третьей совсем расстроиться, и он, нелепо улыбаясь, отходит. — Тебя ждут там, за дверью. — Продолжает Ральф, складывая руки на груди. — И в Гнезде. Лети, Стервятник. Большая Птица покидает комнату воспитателя, который лично для него теперь потерял этот статус. Стервятник получил ответы на интересующий его вопрос, но на душе всё равно оставался какой-то осадок недосказанности. Поразмышлять над этим глубоко ему не дал радостный возглас Красавицы. — Папа Стервятник! Помимо Красавицы у дверей воспитательской комнаты стоят Конь и Лэри, Лорд, Сфинкс, Слепой и, конечно же, Шакал Табаки, который всех их сюда привёл. — Надо же, Стервятник, ты живой! И совсем свежий! — Табаки подкатывает к вожаку Птиц, так непринуждённо нарушая его личное пространство, а в руках держит записную книжку. — Ну-ка, рассказывай, как тебя там Ральф лечил! Тускло глядя на ромашки, Сиамец Рекс вздыхает и понимает, что в ближайший вечер, возможно, он нарушит своё обещание и его снова надо будет лечить…