К Храму Судьбы

      Они вошли в храм одновременно, хоть и разными путями и с разных сторон.       Вся разница была в том, что лутрийцы ввалились через парадный вход, а Ирна с друзьями– через чёрный.       Изнутри Храм впечатлял много больше, чем снаружи. Он был светел и наряден, как выходящая замуж шлюха. Ровный распределённый свет освещал мраморный пол, стройные ряды высоких, уходящих далеко вверх белоснежных колонн, стены того же молочно-белого цвета, в которых подобно звездам на небе поблескивали вделанные в них драгоценные камни. Изумруды, рубины, бериллы, цимофаны образовывали изумительный рисунок, нарушаемый разве что пробелами, начинающимися ближе к низу стены, где-то на уровне вытянутой вверх человеческой ладони.       Огромное множество больших объёмных ниш, выдолбленных у основания стен, были заполнены причудливыми фигурами статуй, представлявших человека, или какого иного, неведомого зверя. Ниши были выполнены так искусно, что встроенные в них скульптуры казались их частью, естественным продолжением.       Каменные фигуры отличалась и по высоте, и по ширине, и по форме, и по объёму. Черты скульптур были вырезаны подробно и тщательно. Иногда казалось, что они живые и оценивающе поглядывают на пришедших.       Торжественная тишина приветствовала людей, словно Храм давно готовился к визиту гостей и теперь хотел предстать перед ними в лучшем своём виде. Витающая вокруг магия была такой плотной, что ощущалась даже простыми смертными, не обладающими и граммом магической силы. Здесь всё дышало энергией, все путники ощутили на себе её удивительную свежесть, едва перешагнув порог. И этот запах пьянил не хуже пшеничного вина, без слов говорил о том, что многотрудные поиски закончены.       Дар богов был тут, рядом, стоило протянуть руку. И руки сразу же потянулись. Целый набор сильных, жилистых рук. Люди дорвались до вожделенного приза и не собирались уступать его никому. Тем более друг другу. С ожесточением дикарей-каннибалов набросились они друг на друга, забыв обо всём на свете и готовые рвать друга на куски.       Ларн выбрал Морена. Именно выбрал, а не случайно схлестнулся по ходу боя. Ещё слишком свежа была в памяти смерть Ойена, подлая смерть. Не в поединке, не в состязании силой и скоростью – от арбалетного выстрела с близкого расстояния, когда почти нет шансов увернуться. Ларн атаковал яростно, не делая никаких скидок на инвалидность противника. Это была ещё одна из причин, по которой он выбрал именно Морена.       Однорукий воин мог вызвать в его друзьях ложные чувства рыцарственной жалости, или обмануть мнимым неравенством положения. Мелочь конечно, но она могла привести к дискомфорту, нерешительности и, как следствие, стоить жизни. Ларн же к таким тонкостям относился с пренебрежением. Для него не существовало понятия благородства. Только друзья, за которых он станет рвать чужие глотки, и враги, достойные того, чтобы их убили, другого не дано.       К тому же Ларн не даром прошёл школу икрис и шестым чувством ощущал, что соперник должен оказаться совсем непрост. Да и кому, как не икрис, было отличать обычного солдата от хладнокровного убийцы. Морен был тем самым, даже Ларн не ожидал насколько.       Видимо лутриец потерял свою правую руку очень давно, потому что к своей однорукости он приспособился просто поразительно. Ларн ещё никогда не видел столь быстрого и виртуозного владения мечом. Его ждал достойный соперник.       Два сторонника активного атакующего стиля сошлись вместе как два стремительных вихря. Выпады чередовались с немыслимой, не уловимой взгляду скоростью. Казалось, что их опутало сетью искрящихся молний, которые скрещивались и сталкивались друг с другом под всевозможными углами.       Ларн умело орудовал обоими мечами, но не только не мог пробить оборону Морена, но и сам едва успевал блокировать его выпады. Ловкий как кошка, и выносливый как верблюд, Ланр тем не менее быстро стал ощущать, что ему элементарно не хватает скорости, не достаёт дыхания. Он всё время опаздывал, сбивался с ритма, не успевая восстанавливаться.       Бешеная скорость, предложенная Мореном оказалась для него, с детства приучавшегося к владению оружием, неподъёмной. Каждый следующий выпад Ларн отражал всё с большим трудом. Который из них станет для него последним?       Слишком большая скорость перенапрягла мышцы, сковала их острым кислородным голодом. Видно не судьба уже отомстить за смерть Хенфинга.       Ларн уже практически видел перед собой открывающиеся врата вечности. Скоро он встретится вновь со своими друзьями. Увидит мечтательную улыбку Ойена и услышит плоские не смешные шутки Саного. Попирай душа силу!       На долю Габри выпал Колес. Одноглазый гигант с огромной секирой.       Эта пара в отличие от Ларна с Мореном не поражала каскадами финтов и блоков. Оба высокие, крепкие, большие мускулистые мужики.       Тяжёлая секира одного против совсем не игрушечного длинного полуторника другого. Оружие знатное, требующее к себе уважения. Такое не потерпит бездумных ударов. Им не взмахнёшь просто так– нужен расчёт и очень твёрдая рука. Каждое действие должно быть выверено, каждый удар вымерен. Как в шахматном поединке. Выпад за выпадом противники нащупывают друг у друга слабые места.       У Габри положение тяжелей, меч– не секира. Примешь прямой удар, и можешь заказывать отходную. Но Габри молод и ловок, у него подвижные ноги. Он осторожен, его трудно застать врасплох, не провести ложным выпадом. Колес тоже и аккуратен и хладнокровен. Бой обречённо затягивается.       Ирне достался Роцун. Роцун никогда не отличался излишней храбростью и потому первым делом определил себе соперника попроще. Женщина приходилась идеальным вариантом. Угодничество дамам никогда не было коньком лутрийца, он имел право рассчитывать на лёгкий и короткий бой.       Первый же выпад показал, что не всем надеждам суждено сбываться. Лишь одним лутриец мог быть доволен– поединок не затянулся. Всего один удар. Стремительный и смертоносный. И вот уже кровь сбегает струйками сквозь прижатые к горлу руки. Увы, этот жест агонии жизни ещё никому не сохранял.       Реду как всегда повезло его вечным везением младшего. Его соперниками стали сразу трое. Тарз, Лестрион и Ронел. Сам же этому везению и поспособствовал. С такой яростью набросился на эльфа, что смял его в мгновение ока. Раненый несколькими точными ударами, Лестрион был безнадежно выведен из битвы.       Ред уже собирался покончить с едва удерживающимся на ногах противником, но того уже успел прикрыть Тарз. Но и он не сумел выстоять под напором лутрийца, получив раны в левое плечо и бок.       Ронел, который в первый момент выдал гроссмейстерскую выжидательную паузу, давая время определиться парам, как раз теперь высматривал, кому из его товарищей нужна помощь. Видя, что помощь нужна сразу двоим, он тут же поспешил на выручку. Так Ред и оказался один против троих.       Фароб с Девлактом не спешили. Не юнцы, чай. Им не пристало торопиться.       Поначалу они просто стояли молча напротив друг друга, осматривая друг друга недобрыми взглядами. Не просто враги – реликты прошлого, герои своего поколения.       Их спор выходил за рамки людских разногласий, он был столкновением двух рас, двух цивилизаций, двух вех. В одном кипела необузданная кровь бесчисленных поколений варваров, за другим стояли тысячелетняя культура и мечты далёких мегалополисов, которые уже стояли однажды и опять взойдут вновь.       У каждого была своя правда и свой резон. Девлакт ещё горел своей ненавистью и жаждой разрушать, ещё помнил нанесённую ему боль и жаждал мести.       Фароба влекли не чувства. Его жизнь принадлежала идее, которой он служил, а идея была проста и конкретна. Ею был мир, в котором все живут по единым правилам, в котором каждый делает то, что должен делать. Женщины– быть верными и целомудренными, воспитывать детей, хранить огонь семейного очага, мужчины– трудолюбивыми и честными, опорами семьи, её столпами.       Нынче модно хаять Великий Лутр, но все забывают, что в нём даже последний раб был одет и накормлен, а в богатом вольном Анкарте, где живут одни свободнорожденные, и сейчас каждый год умирают от голода люди и бродят по дорогам бездомные безработные бродяги.       Разве общество, где часть людей не работает, потому что им не дают, а другие, потому что не хотят сами, может быть здоровым? Нет, это общество бездушных извращенцев и рано или поздно ему суждено сгубить самого себя. Как и всякому злу, что погибает не в схватке со светом, но заглатывая свой собственный хвост.       Каждый из двоих верил в свою справедливость, был плоть от плоти этого мира и горел желанием разрешить затянувшийся конфликт раз и навсегда. Свет во тьме и тьма в свете.       Здесь не было летающих ножей и свистящих мечей, не применялись приёмы рукопашного боя. Только чистая энергия, рождённая в глубинах мироздания, в глубинах человеческого разума.       Как сквозь текучую глину пробирался Девлакт к своему ненавистному врагу. Вокруг сталкивались разряды немыслимой силы, перемалывая воздух, разрывая трещинами кирпичную кладку стен. Одна из поддерживающих храм колон подпала под вихревой циклон и рассыпалась мелким дроблёным песком. С потолка летели выпадающие из своих цементных ячеек камни, отколотые куски несущих строительных балок.       Здание храма стонало и корежилось, как роженица в муках. Ещё немного, и строение просто разнесёт на куски буйством вздыбленных магических стихий. Смерть летала по воздуху, дышала в спину, заглядывала в глаза, но не могла остановить обра.       Он пришёл сюда не для того, чтобы отступать, он хотел лишь закрыть счета и умереть. Ему было без разницы, что произойдёт дальше, ибо мёртвые сраму не имут.       А вот Фаробу всё равно не было. Он сражался не только за свою жизнь и не мог проиграть. В какой-то момент ему вдруг вспомнился преподанный одной демоницей урок, и он решил применить ненароком полученное однажды знание. Он не ведал, получится у него это или нет, но он должен был попробовать.       И вместо того, чтобы продолжить выплёскивать энергию вне, маг направил её внутрь тела. Высвобожденная сила разлилась огнём по жилам мага. Было ужасно больно.       Физическая оболочка, непривычная к таким перегрузкам, начала плавиться и выгорать под воздействием невидимого внутреннего пламени. Фароб никогда не совершал прежде ничего подобного, и видимо был недостаточно ловок, чтобы правильно всё сделать.       Искрящие внутри тела энергетические молнии выжигали явно больше, чем было необходимо, и Фароб не знал, сможет ли он дотерпеть, сможет ли он вообще выжить.       Но он не отступал. Чувствовал, как изнемогает, выгорая изнутри, теряя силы и килограммы, но всё-таки справился. Сам, с первого раза, укротил-таки пожирающий его изнутри огонь, собрал у своей груди сгусток накопленной силы, а затем выплюнул его шариком всёсжигающего пламени.       Огненный снаряд попал точно в цель, обратив Девлакта в пылающий факел. От столкновения с дублёной кожей волколака часть заряда разбилась, разбрызгавшись ярчайшей вспышкой светового лайтинга, но оборотня это не спасло.       Он кружился на одном месте, не в силах сбить с себя пламя, или хотя бы сделать ещё пару-тройку драгоценных шагов вперёд, дабы было кого обнять на прощанье. Под конец, не в силах удерживаться на ногах, волколак рухнул на пол.       Но затих не сразу. Его ненависть была сильнее смерти, и даже скованный магией вдоль и поперёк, сжигаемый зажило, он всё равно пытался ещё ползти, чтобы достать и отомстить.       Фароб устало усмехнулся. Ничто не радует так, как вид поверженного врага. Это торжество не сравнится ни с чем на свете. Месть сладка и не важно, подаётся ли она холодной.       Покончив с самым непримиримым своим врагом, Фароб осмотрелся. В остальных местах бой тоже догорал. Все как сговорились и поднапряглись в последнем пароксизме воли, сражаясь на пределе сил и даже за ним.       Уже ни на что, кроме смерти, не рассчитывая, ринулся в свою последнюю контратаку Ларн. И невероятная вещь, его отчаянный порыв оказался вознаграждённым. Стена сверкающей стали, которой ограждался от него Морен, неожиданно расступилась под неистовым напором.       Сразу стало легче. Только что налитые тяжестью руки с каждой секундой обретали крепость и быстроту. Словно промелькнувшее воспоминание о погибших друзьях влило Ларну в жилы свежей крови. Будто погибшие откликнулись на его призыв и пришли на помощь, встали сейчас рядом с ним, за спиной, ускоряя его движения, разгоняя его легкие.       Морен тоже почувствовал перемену в Ларне. Только что совсем загнанный и беспомощный, тот как феникс сейчас восставал из пепла. Движения тайрца с каждой секундой прибавляли в выверенности и точности, при том, что он ухитрялся всё больше взвинчивать темп.       Невероятный талант, и характер твёрдый, как у прирождённого норда. Обучаться по ходу боя доступно только истинному мастеру, которому не стыдно и проиграть.       Морен был лутрийцем до мозга костей и следовательно никогда не сдавался. Он попробовал совершить ещё одно запредельное усилие и тоже прибавить в скорости. Увы. Сила его воли не знала границ, но тело не смогло дать больше, чем имело.       Всего один смазанный удар, чуть дрогнувшая рука и Ларну удаётся отвести в сторону острие меча. Один неуловимый миг и второй клинок входит в неприкрытый бок лутрийца. Конец.       Меч выпадает из обессилившей руки. Ещё живой, но уже мёртвый падает Морен навзничь и лежит беспомощным в натекающей из раны луже. Крылья смерти распахнуты перед ним, но ещё какое-то мгновение он продолжает видеть, смотреть на сбегающие от него в темноту живые тёплые краски.       И в этот миг ему становится неважно, что здесь льётся кровь, царит жестокость – исчезающий, закрывающийся перед ним мир, остаётся для него блистательным и недосягаемо-прекрасным. Потому что другого мира у Морена нет и уже никогда не будет.       Неугомонному Реду тоже приходилось несладко. Всё это время он долго и умело отбивался от Ронела и Тарза, а те неплохо действовали в паре.       Несмотря на рану, Тарз вовсе не утратил своей боеспособности и именно он был в связке атакующим звеном. Выкладываясь по полной, наседал так, будто не чувствовал ни боли, ни потери крови. Ронел его прикрывал, и ждал, выискивал, карауля подходящий момент для контратаки.       Однако Ред успевал и парировать и наносить контрудары, проделывая это с грацией настоящего воина. Он был действительно отличным бойцом. Краем глаза видел, что на других участках бой складывается не в пользу Лутра, и внутренне готовился к смерти. Его честь, его проклятая честь требовала стоять до конца, чтобы доказать, всем доказать,– он лутриец!       С детства окружающие не верили в него, сомневались. Смесок! Метис! Полукровка! Его никогда не считали полностью своим. Всю жизнь он выказывал смелость, отвагу, преданность – никто не видел его стараний.       Но он докажет, всё равно докажет, не жизнью, так смертью, которая всегда расставляет всё по своим местам!       Злость придавала силы. Почувствовав слабину в подуставшем Тарзе, Ред сосредоточил свои усилия на нём. Удары сыпались как из рога изобилия. Ронел прикрывал товарища как мог, но Ред словно раздвоился и без труда справлялся с обоими.       Тарз получил ещё пару неглубоких ран. При других условиях это не остановило бы рьяного тайрца, но раны были не первыми, и потеря крови начала давать знать о себе. Тарз быстро слабел и едва держался на ногах. Ред же наседал и наседал, перед ним уже забрезжил свет победы и он не хотел её упускать. Однако, увлёкшись боем он, впрочем как и его соперники, позабыл о Лестрионе.       Тяжелораненый эльф уже давно не тревожил Реда. Он вышел из боя и полулежал на стене, облокотившись о неё, чтобы просто не упасть. Холод камня помог ему отогнать жаркий кровавый туман, стоящий перед глазами и прийти в себя.       Вокруг всё ещё шёл бой, в котором бились его друзья, и он должен был поддержать их, оказать им помощь. Отдышавшись и заткнув глубокий порез на груди обрывком ткани, содранным с рукава, он внимательно следил за схваткой, понимая, что его сил хватит только на один выпад.       Он ждал долго и терпеливо, хотя ожидание его убивало. Стоять было нестерпимо тяжело. Всё тело стало ватным и беспомощным, словно из него вытащили все кости. Хотелось расслабиться и закрыть глаза, но что-то подсказывало Лестриону, что в этом случае открыть их он уже не сможет.       Потому он упорно держался, не позволяя себе скользнуть в умиротворяющее забытьё. Ему оставалось только молиться, чтобы его сил достало, и в самый необходимый момент он не вырубился.       Мучения эльфа оправдались – его терпение не оказалось напрасным. Должно быть он так походил на мертвеца, что Ред его за такового и принял. В какой-то момент лутриец повернулся к Лестриону спиной. Вот он, шанс!       Ред, и думать забывший об эльфе, всё же каким-то шестым чувством успел почуять опасность и среагировал на нанесённый удар, умудрившись парировать выпад. Но ему пришлось отвлекаться, изворачиваться и выворачивать под чудовищным углом кисть.       Блок получился неуклюжим, но главное, Ред раскрылся перед Ронелом, оставив в линии защиты заметную брешь. Тот своего не упустил, и сражённый парой ударов в грудь Ред рухнул на пол. На его лице застыло выражение недоумения и обиды.       Самым долгим оказался поединок у Габри. И он и Колес действовали так настороженно, что время шло, а вопрос победителя оставался не решённым. Ни одна из сторон не допускала ошибок. Но дольше так продолжаться не могло.       Колес видел, как события начинают принимать дурной оборот. Его собратья гибли один за другим, и если он ещё хотел жить, ему требовалось срочно что-то предпринимать.       И он это что-то предпринял. Секира в его руках вдруг завертелась вьюном, обрушившись на Габри смертоносным смерчем. Массивное оружие точно ожило в могучих руках гиганта, то порхая как пёрышко, то извиваясь как гадюка.       Колес легко менял руки, то перехватывая рукоять у середины, то резко выбрасывая оружие в выпаде на всю длину. Но Габри подобный всплеск активности ничуть не смутил.       Любой удар Колеса, пропусти его Габри, стал бы для него роковым, но всякий раз тот либо приходился в пустоту, либо отводился мечом Габри по касательной. Однако такой бой приходился явно не в пользу Габри, на мече которого стали появляться выщерблины. Даже принятые вскользь могучие удары сотрясали клинок. Вся надежда была на то, что не в человеческих силах долго сохранять такой темп с таким тяжёлым оружием.       Только поди скажи об этом Колесу, который задыхаться и запыхиваться совсем не собирался. Казалось он совсем не чувствует тяжести секиры, словно она невесома.       Очередной удар Колеса Габри принял неудачно. Меч дёрнулся в сторону, до боли выворачивая руку. Габри с ужасом осознал, что беззащитен перед возвратным ударом наискось. Смерть взглянула воину прямо в глаза.       И в эту секунду, запечатлись мгновенье, по ним же, то бишь по глазам, резанул противной вспышкой ослепительный лайтинг. На какие-то секунды оба бойца утратили способность видеть, но Габри среагировал быстрее.       Ему было не привыкать к неожиданностям, и он сработал интуитивно, не задумываясь над тем, откуда пришла неожиданная помощь. Левая нога взлетела в молниеносном ударе, нанесённом вслепую, и гулко впечаталась в подбородок Колеса. Тот отшатнулся назад и на миг потерял равновесие. Всего на миг, но и этого оказалось достаточно.       Рука лутрийца дрогнула и вместо движения снизу вверх откинулась ещё дальше назад. А Габри, не давая противнику опомниться резко сблизился на расстояние локтя, успел перехватить меч и нанёс завершающий удар от груди. Меч вошёл прямо в горло лутрийца, перебив трахею, разрезав сухожилия. Полуотрубленная голова повисла на куске чудом неповреждённых мышц, остекленел единственный зрячий глаз. Только тело ещё не принимало смерть и продолжало стоять. Наконец ноги мертвеца подогнулись, и он упал на колени. В такой позе он и застыл.       Таким образом Фароб, расправившись с обром, с некоторым недоумением обнаружил себя оставшимся в одиночестве против шестерых вооружённых бойцов, делом доказавших, сколь опасны они для своих врагов. Но Фароб их не боялся. Конечно, в его груди шевельнулась грусть за своих воспитанников, оказавшихся недостойными великого имени лутрийских воинов, но мёртвых не вернуть.       Он усмехнулся. Шестеро против одного, думают, что они победили. Глупцы. Кто они– простые воины, люди с железками в руках. А он был большим, много большим.       Теперь, когда он открыл в себе новые магические силы, эти сосунки не были ему страшны. За ним стояла сила, настоящая мощь, недоступная жалким смертным.       А ещё за ним были века лутрийской истории, с ним была память предков. Никто не сможет больше противостоять ему.       Где ты Танниэл? Тебя нет, ты умер. А Лутр, Великий, Вечный Лутр будет жить всегда! Великий город вновь восстановится, восстанет из небытия, потому что его судьба, его предназначение – править миром, возвращая на землю попранные честь и добродетель.       Кто первый? Ты, маленькая, непоседливая ведьмочка. Думаешь устоять перед настоящей, высшей силой? Глупая выскочка. Ты никогда не сможешь тягаться с мужчинами в мире, созданном ими! За свою дерзость ты мучительно умрёшь первой, открывая новый отсчёт. Сегодня наконец-то будут закрыты все счета! Фароб вновь пропустил через себя магический разряд, и снова магическая энергия, теперь куда более послушная, чем в первый раз, заструилась, сплетаясь в серо-мертвенный клубок.       Ирна выступила вперёд одна. Остальные хотели последовать за ней, даже полуживой Лестрион. Ей пришлось останавливать их знаком.       Трогательно, почти до слёз. Но это её бой, который она не сможет передоверить никому. Они всего-навсего обычные люди, против лутрийского мага у них нет шансов.       Не то, чтобы у неё они есть. Ей было страшно. Умирать всегда страшно, особенно молодой, ничего толком не познавшей. И жить-то только начала, столько всего не сделала, не испытала. Она знала, что почти наверняка погибнет, но оставлять здесь торжествующего Фароба тоже было нельзя.       Нельзя? Почему? Казалось бы, какое ей дело до всех остальных, до того, что случится с Олиором, вернись в него Старец с последним из божественных даров?       Даже если и вправду он воскресит своё проклятое царство, это произойдёт ещё очень не скоро, и она к тому времени уже упокоится с миром. Так зачем же ей это надо? Миру нужна помощь? Её?? А кто и когда помогал ей, когда она в этом нуждалась? Почему ей не поступить также и не уйти?       И всё же она знала, что не уйдёт, хотя на кон поставлена её собственная жизнь, и потерять её много легче, чем выиграть.       А Фароб накачивал и накачивал себя энергией. Он должен был не просто убить эту выскочку, а смести её, растоптать, уничтожить самое воспоминание о ней. Это будет так по лутрийски– не оставить от врага даже тени.       Каждый новый миг работал на мага, прибавляя ему сил и умения ими пользоваться. Это было восхитительно, он манипулировал вызванными магическими материями с небывалой лёгкостью словно это части его собственного тела.       Воздух кипел и бурлил, магические разряды самопроизвольно выстреливали то туда, то сюда. Устоять против такого смерча не смог бы и синклит магов. Казалось, вся мощь мира сошлась в одной точке и высвободила из недр земли титана, порождение вечной ночи, вся чудовищная сила которого была сейчас направлена на одно единственное существо.       Ирна, конечно, не стояла без дела и отчаянно собирала те крохи сил, что были дарованы ей небесами. Но она и сама понимала, что с эпитафией на её могилку могут возникнуть большие проблемы. При таком раскладе вряд ли найдется, что положить под камень, да и скорее всего некому будет проводить её в мир теней.       Магические токи, выпущенные лутрийским магом, между тем оформились в огромную сферу, гигантский молот, способный перемолоть всё на свете. “Отче наш, сущий на небеси, да святится имя твоё, да приидет царствие твоё…”.       Впереди мелькнула чья-то тень, чья-то фигура заслонила Ирни.       Габри? Что он делает, безумец? Мысли в мозгу стали ленивыми и медленными, всё было словно во сне.       Вспышка ярчайшего всепоглощающего и всепроникающего света ослепила её.       Не того слабенького лайтинга, использованного девушкой для спасения Габри, – нечто совсем другое. Куда более сильное, могучее ... и светлое.       Лишь через некоторое время контуры храма стали проступать сквозь сплошное белое ничто. Ирна с удивлением обнаружила, что ещё может что-то видеть, как ни странно.       Она же уже ощущала дыхание смерти на своих щеках. А теперь никакой магии больше не чувствовалось вовсе. Источник, только что искрившийся невероятной силой, иссяк.       Храм был магически пуст, выпит до дна. От него осталась одна потрескавшаяся, лишённая жизни оболочка.       Фароб-старец стоял застывшей статуей на своём прежнем месте. Но как же он переменился. Куда девалось дородное пухлое тело? Он весь истаял, ссохся, выцвел и полинял. В нём больше не ощущалось и капли той могучей внутренней силы, что так напугала Ирну.       Древний старик, почти соответствующий своему возрасту. Беззубый, лысый, морщинистый старик.       Ирна поднялась на негнущихся ногах с пола, когда только упасть успела, и огляделась. На неё тихо взирало место апокалипсиса.       Повсюду валялись обломки камня, фрагменты орнамента, осколки стекла. Искры драгоценных камней бисером блестели из куч мусора. Несколько человеческих тел лежали, покрытые пылью в этом бардаке. Совсем недавно они были здоровыми сильными мужчинами, пришедшими сюда, чтобы осуществить свои мечты.       Неужели это и есть то, о чём они мечтали?       Рядом Ронел, Ларн, Тарз, потрёпанные, но живые.       Бывает. Интересно, что же всё-таки произошло? Хотя, неважно, они же победили.       Так вот ты каков будешь, вкус победы?       Почему-то вдруг засосало под ложечкой.       Чего-то не хватало. Чего-то привычного, что всегда рядом.       Габри?...       Тишина. Вокруг. Пустота.       Только что пришедший в равновесие зал снова качнулся под ногами.       Где она видела его последний раз?       Конечно, он же прикрыл её! Глупый своевольный неотёсанный мужлан! Ну куда его понесло!       И где он теперь?       Ирна сообразила вдруг, что носится вокруг кругами.       А этого не требовалось. Она знала, где он, и догадывалась, что обнаружит, когда повернёт голову.       Ноги нехотя подвигали её к тому месту, где был он.       Взгляд стремился убежать в сторону, чтобы не смотреть, не видеть.       Лицо Габри было таким спокойным. С первого взгляда могло показаться, что он спит. Но это было обманчивое впечатление. В его лице не было ни кровинки, Ирна не слышала его дыхания, не чувствовала в нём даже слабых признаков жизни.       Неужели всё кончено?       Не может быть. Этого просто не может быть. Сон. Дурной сон.       Он не мог так с ней поступить, просто не мог… оставить… её… одну.       Одна. Она никогда не была одной.       Что бы она не делала, чем бы не занималась, он всегда был рядом. Верный, терпеливый Габри.       Вокруг неё менялось всё: люди, ситуации, обстоятельства. Один Габри оставался неизменен. Он был почти незаметен и незаменим.       Никогда не надо было оглядываться, чтобы узнать, что он рядом. Достаточно было протянуть руку. Даже когда ему не случалось оказаться поблизости, всё равно всегда подразумевалось что он где-то здесь. Казалось, так будет всегда.       Он был таким, таким… ну, непотопляемым что ли. Все беды и невзгоды обходили его стороной. Невозможно было представить, что его вдруг не станет.       В глазах отчаянно щипало, в груди щемило так, что сложно было вздохнуть. Она всегда была сильной, но всё же…       Неожиданно опустевший мир лишился своих красок. И в нём, таком большом и огромном, для неё больше не находилось места.       Сколько же они пережили вместе?       Каждый час, каждый миг, проведённый с ним, пролетал теперь перед глазами, застревая прямо в сердце. Как-то вдруг она поняла, что годы, прожитые ими, были отличным временем, а она даже не сознавала этого, не ценила должным образом.       Как многое она упустила из тех счастливых мгновений, которыми наградила её щедрая судьба! Из того, что казалось мелочью, наивной глупостью, а теперь виделось таким замечательным и чудесным.       Каждый взгляд, каждый жест словно обретали новый смысл, потому что это были его жесты, его взгляды.       Встречаемые вместе закаты, разговоры у костра. Почему она не замечала всего этого прежде? Разве не счастлива она была?       Как хотелось ей сейчас повернуть время вспять, и тогда бы всё, всё могло быть по-другому.       Как многое она бы отдала за то, чтобы судьба предоставила ей ещё один шанс. Один единственный, маленький такой шанс.       От раздавшегося совсем рядом тихого полу-вздоха, полу-стона, она вздрогнула как от удара.       Уже ли? Шальная мысль пойманной птицей билась в её мозгу. Лишь бы это оказалось правдой, только бы сбылось!       Она буквально рухнула перед телом, трясущимися руками с аккуратной нежностью расстегнула куртку. Осторожно склонилась к его груди, безумно боясь обмануться в такой жалкой и хлипкой надежде.       С отчаянием человека, застывшего на грани бездны она пыталась уловить его дыхание, затаив своё собственное.       Кровь била в уши такими тугими ударами, что она долго не могла ничего услышать. Ужас, самый страшный из испытанных ей, грозил поглотить её, порвать сознание, утопить в нисходящем безумии.       В глазах медленно и неуклонно темнело, словно жизнь покидала её по каплям, когда она всё-таки уловила едва слышные, приглушенные, медленные, с долгими разрывами удары сердца, его сердца.       Также медленно, неохотно отступала от глаз пелена тьмы.       Что же делать? Едва ли не первый раз в жизни она чувствовала себя совершенно беспомощной.       Чем она может помочь ему? Магией?       Она была не сильна в целительных чарах. Лекарством? Но лекарств от магических ран не существует. Во всяком случае, ей они не известны.       В пылающем мозгу внезапно всплыло вычитанное некогда в одном запретном манускрипте и давно благополучно позабытое описание древнего тёмного обряда. Ритуала, который можно провести лишь раз в жизни и с использованием человеческой крови.       Прежде ей никогда и в голову не приходило, что когда-нибудь она воспользуется полученным знанием. Такие ритуалы запросто могут поглотить сознание, и как правило оказываются совершенно недейственными. И это в лучшем случае. Но теперь у неё не оставалось выбора, она готова была пойти действительно на всё.       Ронел, внимательно наблюдавший всю сцену от начала до конца, тяжело вздохнул, но ничего не сказал. Он примерно догадывался, что произойдёт – мир тонких магических материй был ему не чужд. Магическое зрение было ему доступно, Он умел видел магическим       Не ему судить, можно ли взывать ко злу, если хочешь творить добро? Это вопрос, на который каждый отвечает сам и получает свой ответ. Ронел решил, что Ирна заслуживает право на этот выбор. Не ему лишать её последней надежды, как не ему и помогать. Больше здесь делать было нечего. Ронел чувствовал, что того, за чем они шли, больше здесь нет. Храм был мёртв, и его пора было покидать. Ларн тоже сообразил это и уже поволок Лестриона к выходу из храма. Только Тарз чуть замешкался, бросив назад прощальный взгляд. В его глазах можно было прочесть обиду и сожаление. Почему, почему не он, почему жизнь так несправедлива? Что остановило его, что задержало в тот миг, когда смерть летела, чтобы отнять у него его любовь? Неужели страх был тому причиной? Нет, в нём не было страха. Или всё же был, и из-за мгновения, ушедшего на его преодоление, он и опоздал. Ну почему прошлое нельзя повторить, нельзя переиграть, изменить. Почему что-то, чего ты особенно хочешь, за что готов пойти на любые жертвы, достаётся другому. Тому, кто даже не заметит привалившего богатства, потому что оно ему просто не нужно. Приступив к началу тайного ритуала Ирна всё больше погружалась во тьму, отдаваясь на волю творимого чародейства. Она словно проваливалась куда-то вниз, в черноту и темноту, все глубже и глубже, ее засасывало, расщепляло на молекулы, на атомы. Она была никем и всем, что только можно представить. Она была воздухом, витающим вокруг, камнем, лежащим под её ногой, Габри, чью руку она стискивала. Тёмный ритуал всегда сопряжен со смертью. Для его проведения необходимо пойти на крайний риск и отказаться от самого себя. И шарлатаны те, кто уверяет, что для тёмных ритуалов требуется кого-то убивать. Они совсем не понимают ни смысла, ни идеи ритуала. Хотя в чём-то они, конечно, правы. Жертва действительно нужна, но быть ей можете только вы сами. Вы не обязательно должны умереть, но заглянуть смерти в глаза– непременно. В этом вся суть, иначе тёмные не услышат, не поверят в вашу искренность, в силу ваших желаний. Потому что они, тёмные, этими желаниями подпитываются и живут. И чем сложнее исполнить ваше желание, тем больше должна быть ваша жертва. Её жертва должна была быть очень велика. Ирна чувствовала, как бежит кровь из её вскрытых вен, как смешивается она с кровью Габри, как её кровь становилась его кровью. Она словно срасталась с ним в одно единое целое. Только так могла она передать часть своих сил ему, поделиться своей жизненной энергией. Так и оплачивается всё в этом мире, кровь– кровью, жизнью– жизнь. Но если ты можешь спасти этим любимого человека, разве есть место для сомнений. Любимого… человека… Последний поцелуй соединил их уста. Неважно, что он был ещё и первым. Они были созданы друг для друга. Его женщина и её мужчина. Их сердца остановились одновременно, потому что иначе и не могло быть. Они были мертвы, потому что смерть выбрала их, потому что такова была их судьба. Но Тьма, Вечная холодная Тьма впервые за века откликнулась на призыв человека. Ей, Тьме тоже иногда было не чуждо, нет, не благородство,– любопытство. К тому же Тьма никогда недолюбливала Судьбу. И Она решила помочь им один единственный раз. Она спустилась на умерших сверху, окутав своим плотным чернильным саваном. И там, под её непроницаемой пеленой раздался новый, двойной вздох. Ирна и Габри догнали тайрцев неподалеку от лаза, по которому они спускались к храму. Выглядела парочка помято и устало, но много лучше, чем за четыре часа до того, когда их видели последний раз. Даже Габри держался бодрячком, хотя его про себя все уже записали в мертвецы. Теперь же во всяком случае он находился во много лучшем состоянии, чем Лестрион, для которого Ронелу с Ларном пришлось сооружать носилки. Ничего не было сказано между ними, просто отряд снова расширился. Дальше шли вместе, поочерёдно помогая с носилками. Лестрион был совсем плох и постоянно бредил. Похоже, что ему всё время виделся лес. Слушать его бессвязное бормотание было ужасно грустно. Эльф, впервые в жизни увидевший лес уже здесь, в Шрокраноте, умирая, только и грезил зелёной листвой, да набухающими почками. Перед самым концом сознание вернулось к нему, и он лёжа слушал отдалённое пение птиц, а все сидели вокруг него и молчали. Каждый чувствовал, что эльф прощается с чем-то, чего они не видят и не мешали ему. Потом он тихо вздохнул, и на его лице появилась умировотворённая улыбка. –Пахнет весной,– только и сказал он, и умер. Вообще-то по календарю должна была быть поздняя осень, но кто бы стал спорить. И действительно, на всех словно повеяло весенним духом, вечно молодым, вечно зелёным духом леса. Оставалось надеяться, что душа эльфа, или что там у него было взамен её, попало бы туда, куда положено попадать после смерти всем настоящим лесным обитателям. Тело эльфа оставили в ближайшей рощице, непогребённым. Эльфы вообще не хоронят своих, считая, что смерть естественна как есть, и у зверей, и у всех живых существ. Прятать смерть, по их мнению глупо, и они оставляют своих покойников на поживу лесному зверью. Обычай, конечно, странноватый, но это эльфийский обычай, и с Лестрионом поступили согласно тому, как поступали его предки. Говорили после этого мало, каждого обуревали свои мысли, но поднимать тему не хотелось никому. Ронел то и дело искоса посматривал на Габри, точно ожидал узреть у него на голове рога, но самым подавленным, однако, был Тарз, который вдруг понял, что скоро придёт пора расставаться. И что ему уже никогда не произнести того, что ему так хотелось бы сказать. Скажи мне правду, Скажи мне правду, Я так хочу тебя любить. Я так хочу тебя любить. Скажи мне правду, Скажи мне правду, Я не смогу тебя забыть. Я не смогу тебя забыть. Скажи мне правду, Скажи мне правду, Мне хорошо с тобой сейчас. Мне хорошо с тобой сейчас. Скажи мне правду, Скажи мне правду, И мы расстанемся тотчас. И мы расстанемся тотчас. Всё стало прошлым, Как глупо жил я, Когда увидел я тебя. Не видел счастья я цвета. В тот день, поверь мне, Однажды понял, Сошлись и солнце и луна. Что жить могу лишь для тебя. Всё было просто, Тебя я слушал, Летела в даль моя душа. Своё дыханье затая. Тогда на небе Тебя я нежил, в своих мечтах, Светили мне твои глаза. А ты меня. Ст. “Скажи мне правду”. Фароб покидал храм последним. Он шёл медленно, тихой шаркающей походкой. Там, за спиной остались растоптанные осколки его хрустальной мечты. Его идея фикс растаяла в воздухе. Его осрамили и повергли в прах какие-то сопляки. Но даже в этом он находил утешение. Пусть они его победили сегодня, но они его не убили. Они сочли, что он уже им не страшен. Напрасно, врагов надо добивать. Он ещё укажет им на их ошибку. Чуть позже, но обязательно укажет. И пока он жив, он будет бороться. Потому что он настоящий лутриец, до мозга костей, ариец, норд, белый человек, представитель высшей расы, высшее существо. Нет ничего, что могло бы сломить его дух, а дух это главное. Он ещё вернётся, и будет возвращаться снова и снова, пока не добьётся своего. Пока не воссияет вновь славой имя великой нации, которой он так преданно служил. –Ну, что, старый козёл, ты получил свои дары?– раздался знакомый голос. Медленно повернувшись всем телом, закосневшая шея совсем не слушалась мага, Фароб увидел Стекта. Выглядел тот ужасно. Весь в крови, синяках и подтёках, он смахивал на отбивную, прошедшую повторную обработку. Его нагрудные доспехи были изломаны и смяты, через дыру в них на правом боку виднелись прорвавшие кожу кончики рёбер. Стект с трудом удерживался на ногах и поминутно сглатывал. Из уголков губ проглядывала ало-красная влага. Не надо было быть провидцем, чтобы понять– он умирает. Но он был сыном своего народа и цеплялся за жизнь до конца. Теперь он знал, что не зря. Перед ним стоял виновник всех его бед, и как минимум половины бед его народа. Только умирая, Стект спросил себя, что сделал для Лутра этот поганый злобный старик. У лутрийцев не принято перечить, повиновение и послушание впитываются ими с молоком матери. У них положено чтить старших, блюсти традиции, хранить веру. Кто скажет, что это плохие, не нужные человеку черты. Они развивают чувство солидарности, общности людей друг с другом. Нет никого сплоченнее лутрийцев и дружнее. Но вот задавать вопросы не принято. А зря. –Не делай этого,– попросил Стекта Фароб.– Тобой сейчас движет ненависть и обида. Но то, что я делал, я делал не для себя, для всех нас. Не будь ребёнком, каждый из нас должен чем-то жертвовать, иначе нам не добиться для нашего народа успеха и процветания. –Какого успеха, какого процветания,– Стект закашлялся, на его губах лопались кровавые пузыри.– Где тот народ, который должен процветать. Ты погубил его. Твоё властолюбие сгубило всех нас. Мы прокляты людьми и богами. А ты говоришь о благополучии. Старый изувер, ты поставил нас одних против всего мира, принёс на алтарь. О, мы все приносили жертвы, и я знаю, какую жертву сегодня принесёшь своему народу ты. –Если ты сделаешь это, то ты лишишь наш народ его последнего шанса. –Нет, ты ошибаешься, Старец, сегодня я наконец дам ему шанс начать всё заново, без тебя. *** Они появились точно в срок. Плюс-минус минута. Чувство времени ещё никогда не подводило его. Всё произошло так, как он предполагал. Он давно не ошибался в прогнозах. Люди всегда оправдывали его ожидания. Такие предсказуемые, такие примитивные. Всегда можно угадать ход их мыслей, предсказать, как они поступят. Не разочаровали и на этот раз. Что ж, пришла пора собирать урожай. Ларн первым заметил вынырнувшую откуда-то тень. В его руку мгновенно скользнул метательный нож. Он замер, положившись на свои инстинкты. Но ничего опасного он перед собой не заметил. Только одинокий безоружный юноша, едва ли не мальчишка, вдруг появился неподалёку словно из ниоткуда. Выглядел парень на редкость безобидным, но Ларн всё же почувствовал в нём какую-то смутную угрозу, хотя и не знал, откуда взялось это ощущение. Просто почувствовал, а такие предчувствия не к добру. По-хорошему, неплохо было бы ткнуть этого молодца под рёбра, да отволочь в кустики. Так, на всякий случай. Инстинкты так редко обманывали Ларна, что он полностью им доверял, а они шептали, что парень опасен и оказался на их пути не случайно. В движениях юноши чувствовалось что-то до боли знакомое, неуловимое. Мальчишка был икрис, совершенно точно, эту выучку нельзя спутать ни с какой другой. Что здесь делает икрис? Что вообще может где-нибудь делать убийца? И за кем в таком случае его послали? Вот и повод с ним расправится. Но всё же Ларн колебался. Да, он был икрис, он был убийцей, но он не был уверен до конца и не хотел пятнать себя бессмысленным убийством. Юноша подошёл ближе, и стало видно как он необычайно красив. С него можно было бы рисовать лики ангелов. Но чем ближе он подходил, тем яснее становилось, что лики бы всё равно не удались. Говорят, что зло, ненависть, жестокость, накладывают неизгладимую печать на черты человека, искажают их, делают их отталкивающими и непривлекательными. Подходивший являл собой наглядное опровержение всех этих домыслов. И всё же было в нём что-то неуловимое, что заставляло не доверять его обманчивой красоте. Зорайт шёл не спеша, как кошка, играющая с мышью. Здесь ему некого было опасаться. Внимательно всех осмотрел. Он искал следы, присутствие силы, амулет. Неважно, что дары богов предназначены людям, он тоже сможет найти им применение. Протянул руку вперёд и резко сжал в кулак. Людишки попадали на колени, придавленные к земле искусственно увеличенной силой притяжения. Слабаки. Никогда среди них не будет ему ровни. Ещё раз осмотрел их, копнул глубже, проникая в их мысли, перетряхивая их гаденькие душонки… И замер, поражённый неожиданным открытием. Всего секунду продолжалось его смятение. Уже через пару мгновений он высвободил их разум, как отбрасывают ставшую ненужной вещь. Он всё предусмотрел, всё рассчитал, всё сделал правильно и всё же проиграл. Он не ошибся ни в одном событии, сумел выложить их в идеальную линию, безупречную цепочку действий, когда каждая деталь происходящего естественным путём встраивается в общую канву, направляет движение в нужное русло. Это он подкинул Клотусу карту, он привёл к храму Фароба, а ещё раньше, за несколько лет до того, позволил одной перспективной рыжеволосой девочке ознакомиться с некоторыми тайными ритуалами, в том числе и ритуалом единения. Он по сути вскормил эту уникальную пару, как и многих, многих других, незаметно помогая им. Знал, придёт время и они ему понадобятся. Он сделал всё, чтобы потом воспользоваться ими, а что в итоге… Он не промахнулся ни в чём, ни в одной мелочи, но забыл одну простую вещь. Никогда и ни в чём нельзя добиться полной предсказуемости в людских судьбах. Всегда необходимо оставлять какую-то лазейку, а после караулить подле неё, поджидая добычу. Не оставь шансов и они появятся сами, там где этого не ожидаешь. Он это знал, однако в кои-то веки, захотелось перестраховаться, сделать всё наверняка. Но тьма никогда не может быть абсолютной. Также как и свет. Даже в самом сердце света кроется тьма, а в бездонной тьме зарождается свет. Создай абсолютный свет и окажешься во тьме, утопи свет во тьме и сама тьма начнёт светиться. В конце концов, не всё так плохо. Он же выяснил, что именно было последним даром богов, пусть и оказалось, что тот с самого начала был предназначен не для инкуба. Он будет считать, что этот раунд остался за людьми, но им самим полезней было бы знать, что он не прощает другим их выигрыши. И всё-таки они оказались крепче, чем он думал. Смотри-ка, не так уж и гнуться они под его ментальным прессом. Габри уже поднялся на ноги, браво, за ним Ларн, умница, месяц уроков с ним прошёл не зря. Ирна, Ронел, да вы все просто молодцы! Надо будет прикинуть, как разыграть с толком для себя эти ваши качества. Невидимые оковы спали с плеч людей, как только демон исчез, но его искренний чистый смех ещё долго раздавался в их ушах. Воистину, так могло смеяться только самое счастливое в мире существо.