К Храму Судьбы

День пути. Всего день пути отделял Фароба от входа в подземелье, но как же трудно было воплотить этот день в пройденные километры. Забредши в лес, они совершенно сбились с пути. Оно, конечно, понятно, спасаясь от камнедемона, не сильно посмотришь, куда бежишь. Ведь издревле подмечено, что убегающий обычно бежит быстрее погони, вот только не всегда знает в какую сторону. Сам Фароб, забыв про возраст, обгонял ветер, перескакивая через корни и уклоняясь от веток, что уж говорить об остальных. Остановились отдышаться только тогда, когда позади смолкло эхо от криков их гибнущих товарищей. То ли они порядком отбежали, чтобы не слышать, то ли одно из двух. Печально, но ничего не поделаешь, такова жизнь. По крайней мере камнедемон за ними больше не гнался, очевидно довольствовавшись более доступными жертвами. Пришла пора оглядеться. Кругом лес. Да густой, сволочь, только гадай, как они сквозь него бежать умудрялись. Тут же такие заросли, шаг ступишь– половину кожи на колючках оставишь. А они как-то проскочили, уму непостижимо. Наверно страх понижает чувствительность. Ничего, исцарапанные, зато живые, осталось только найти дорогу к храму. Однако вот тут и вышла заминка. То, что храм уже где-то рядом, Фароб задницей чувствовал, однако угадать направление никак не получалось. Храм был уже так близко, что Фароб перестал ощущать его месторасположение. Энергетическое поле священного места стало слишком сильным, чтобы определить его эпицентр. Признаться, Фароб на такой эффект не рассчитывал и пребывал в некоторой растерянности. Зов храма слышался магу сразу отовсюду, а не откуда-то конкретно, он просто не знал, куда идти. И был в этом не одинок. Очень скоро выяснилось, что все остальные пребывают в том же счастливом неведении и даже больше, никто уже не помнит, откуда они собственно сюда прибежали. Лес повсюду стоял совершенно одинаковый– молчаливый, насупленный, и как будто зазеркаленный, они же находились прямо посередине этой бревенчатой ловушки. И никаких намёков, они даже не могли обнаружить своих собственных следов на сплошном травяном ковре. Не видно было даже сломанных веток и помятых кустов, которые просто обязаны были оставить после себя несколько дюжих мужиков. Лес словно сомкнулся за ними, и от этого ощущения становилось не по себе. Начинало казаться, что лес живой, а люди, в него попавшие, его добыча. Первым надвигающиеся неприятности почувствовал своим безошибочным чутьём законченного труса Роцун. Впрочем, и остальные на сей раз не сплоховали, и все сошлись на мнении, что пора рвать когти. Поскольку сказать, в какой стороне Тракт, в какой солнце, никто не сподобился, пришлось довериться авосю и пойти наугад, благо ничем больше выбор не ограничивался. Шли долго. И ничего. Местность с каждым пройденным километром совсем не менялась, деревья походили друг на друга как близнецы-братья, а вокруг было всё также средней тяжести и с отягчающими обстоятельствами. Никакого Тракта так и не появилось, да и дороги, или, на худой конец, какой убогой тропки, впереди тоже нисколько не светило. Только вьюны, кусты, переплетение веток и сросшиеся корневища больших деревьев. И чем дальше идёшь, тем толще стволы и гуще кроны. День, а темно словно в сумерках. И лес молчит. Даже Фароб, дитя цивилизации, видевший леса исключительно из-за стёкол дорогих дорожных карет или с вершин каменных башен, и тот сообразил, что дело неладно. Лес не может быть таким тихим. Чтобы всё это росло и развивалось, непременно нужно, чтобы кто-то тут бегал, карабкался и лазил, порхал и опылял, грыз, гадил, рожал и умирал, как заложено природой. Но ничего этого не наблюдалось, ни единой белочки или ежа, ни птицы. Лес без пения птиц, противоестественно и жутко. Мёртвый лес. И без конца и края. Идёшь, идёшь, а кажется, что стоишь на месте, и только деревья вроде как придвигаются плотнее друг к другу, оставляя людям всё меньшие зазоры, чтобы двигаться вперёд. Несколько раз Фароб пробовал применить магию, но никаким эффектом его попытки не увенчались. Лесная растительность отталкивала его силу, как ракетка пинг-понговый шар. Лес был слишком напитан этой потусторонней энергией, чтобы поддаться на изыски лутрийского мага. Хорошо ещё он отказался использовать силу на всю катушку, а то вряд ли отделался бы только тошнотой от последовавшей отдачи. Одно утешало, раз лес так защищён, значит ему есть, что скрывать. С другой стороны, выходило, что они топчутся кругами. Ведь иначе они уже должны были бы либо покинуть магический лес, либо выйти к горам Барьера, которые именно в этом месте подходят наиболее близко к Тракту. Два чуда света отделены здесь друг от друга лишь тонкой лесной подушкой-буфером, которая размежёвывает два эти колоса, не давая им сойтись вместе. Однако горы, вершины которых уже были видны лутрийцам в два последних дня, проведённых ими на Тракте, теперь перестали быть верным ориентиром. И напрасно Фароб на каждом привале гонял Реда, как самого гибкого из команды, заставляя его лазить на деревья и оглядывать окрестности. Тот так и не мог сообщить ничего обнадёживающего. С тех веток, на которые ему позволяла забраться его ловкость, он к сожалению мог видеть только другие ветки. Посылать же кого-то ещё было бы и вовсе чистым безумием, верхолазов среди оставшихся в общем-то не было. Так что, можно было констатировать, что они слегка заплутали, причём как подозревалось, именно в трёх соснах. Фароб был человеком трезвомыслящим и потому решил и далее продолжать идти в раз выбранном направлении, с вполне оправданной надеждой, что оно рано или поздно, но куда-нибудь да приведёт. Не сказать, чтобы он совсем не угадал на этот счёт, но когда на пути стали попадаться знакомые вырубки в кустах, ими же самими недавно проделанные, пришлось приостановиться и обмозговать ситуацию. Переговорив друг с другом, сошлись на том, что их морочит какой-то лесной дух, леший или леприкон. Но, поскольку, средства от лешачьих штучек всё равно никто не знал, то и ничего дельного по этому поводу предложено не было. Только Колес, у которого размер мускулов на одной руке многократно превышал объём мозгов, посоветовал искать не горы, а Тракт, уверяя, что в этом случае, он где-то слышал, магическое место не будет их держать и позволит им найти дорогу назад. Вумный совет никому по душе как-то не пришёлся. Возвращаться на Тракт после встречи с хадриматом не очень-то и хотелось в принципе, а то, что отыскать дорогу назад было не проще, чем искать загадочный проход к храму, виделось как непреложный факт. Так что предложение Колеса было отклонено за невыполнимостью. Двигаться дальше тоже пока не стали, положив завтра с утречка заняться этим со свежими силами. Заночевать, в силу этого, пришлось, однако, в лесу. Прямо на земле, завернувшись в плащи. Костёр решили не разводить в целях собственной безопасности, а на караул поставили Реда, как самого молодого и здорового. Не сказать, чтобы Ред с радостью воспринял этот нежданный наряд, но возмущаться не стал. Конечно, он тоже очень устал, и пялиться в темноту, подпирая собой развесистую пинию, ему хотелось не больше, чем остальным. К тому же резонно было бы хотя бы организовать пересменку, чтобы разбить ночь между несколькими людьми. Однако, приказы не обсуждаются, у лутрийцев так принято. Не важно обоснован или нет приказ, не важно, на каком основании он отдан– ты должен подчиниться и выполнить предписание. Да, и начальство может ошибиться, но лучше погибнуть из-за ошибки, чем нарушить незыблемость уклада и подорвать дисциплину. Потому что умерев во благо, даже по глупости, ты поступишь правильно и честно, а усомнившись в праве вышестоящих отдавать приказы, внесёшь хаос, разлад и погубишь бессмертие своей души. Потому Ред, подобно всякому истинно верующему в Порядок, не возражал. Он сидел и пялился, пялился и сидел. Охранять мирно сопящих товарищей было в общем-то не от кого, и никакой угрозы от безмолвного леса ожидать не приходилось. Было такое чувство, что вокруг на мили нет ни одного живого существа, включая вездесущих нахрапистых муравьёв. Однако Ред не собирался давать себе слабинки и был полон решимости во что бы то ни стало выполнить приказ. Занять себя кроме гляделок было нечем, и это было плохо. Всегда плохо, когда нечего делать. Руки всегда должны быть заняты трудом, постоянно. Так и надо жить. Каждую минуту что-то делать, мастерить, работать, чтобы только не маяться бездельем, от которого в голову лезут ненужные, лишние и лживые мысли. Приятно же изготовить что-нибудь полезное и нужное, желательно то, что можно пощупать руками и сказать, что это хорошая вещь, которая будет нужна людям. Когда сморит усталость– спать, потом проснуться и по новой. В этом вся жизнь. Он бы хотел, чтобы у него всё было так. Но выбор был сделан за него, и не плуг, не топор стали его инструментами. Он был вынужден стать тем, в ком его народ нуждался больше всего– воином и защитником. Хотел он или нет, не имело значения. Он был должен приносить пользу. Пусть для других он был и остаётся смеском, лутрийцем лишь наполовину, для себя-то он знал, что его сердце принадлежит Лутру. Незаконнорожденный, не плод любви, но результат насилия, он всё же был гражданином. Наследие и боль, гордость и проклятие, поймёт ли кто, что он чувствует, и кто он вообще. Случившееся двадцать два года назад навсегда останется пятном над ним, что бы он не делал, но ему не в чем себя упрекнуть. Кто виноват, что во время одного из набегов дикарей-ротенов, что каждый месяц тогда накатывали на лутрийскую колонию в Релгиуме, случилась трагедия. Воины, в чьи обязанности входило защищать колонистов, не справились и проворонили удачливый рейд врага, едва не погубивший колонию уже в тот год. Жертв было много, как никогда, говорят, ротены вырезали тогда едва ли не половину колонистов. Кто-то погиб, кто-то был искалечен, кто-то лишился всего, чем дорожил… Его мать, благородная Марцелла, была изнасилована, варваром, что во все времена было величайшим позором для лутрийской женщины. Но что ещё хуже, после того случая она понесла. По закону её муж, достойный и всеми уважаемый гражданин Серкл Кассиц имел право убить или изгнать её, но он не сделал этого. Он оставил её у себя, продолжая обращаться с ней, как подобает с законной супругой. Но и он не мог возразить против того, что ненавистного ребёнка необходимо вытравить. Мать решила по-другому. По суровым, но справедливым лутрийским законам жизнь нерождённого младенца можно было выкупить. Не деньгами, лутрийцы не кифы, чтобы всё мерить презренным золотом. Жизнью матери. Марцелла согласилась на такую цену и дала Реду жизнь. Серкл принял роды, а потом, обливаясь слезами, заколол свою горячо любимую жену. Ред же был выкормлен нянькой и выжил, хотя смертность среди детей всегда была очень велика. Скорее вопреки, чем благодаря, он вырос крепким парнем, несмотря на то, что сверстники его не любили, а родной брат так и просто ненавидел. В детстве ему часто доставалось в драках, но он унаследовал от матери твёрдость духа, который помог ему выстоять и не сломаться. Драки закалили его, вместо того, чтобы покалечить или убить, и он стал самым отвязным драчуном и забиякой, какие только были в Релгиуме. Подросши, он приучился к оружию, что было естественно как для жизни колонии, так и для его собственной жизни. Все окружающие видели в нём будущего воина, он имел характер воина, а что там думал он сам, так никто и не спросил. Остервенение, с которым он брался за любое дело, помогло ему освоить и науку владения мечом. Он стал настоящим бойцом, боевым петушком, готовым заклевать кого угодно. Возможно, во всём Релгиуме он был лучшим воином, хотя там было много достойных клинков. Потом Релгиум пал, а он сам оказался здесь, на краю мира, в тёмном лесу, сквозь ветви которого даже не видно звёзд. Вокруг было темно, хоть выколи глаз, но всё же, пообвыкшись, он уже мог свободно различать контуры ближних и даже дальних деревьев, правда последние были видны довольно нечётко. Ред добросовестно выполнял возложенные на него обязанности, но как ни напрягал зрение и слух, ничего кроме темени и тишины обнаружить не сумел. Караулить здесь было некого и нечего. И всё же Ред не позволял себе сомкнуть глаз и продолжал упрямо пялиться в ночь, исполняя свой долг часового. Держался он молодцом, часа этак до пятого утра. Но затем его, утомлённого тяжестями перехода и особенно последнего дня, стало неудержимо клонить в сон. Глаза слипались, словно кто-то силой прижимал верхние веки к нижним. Какое-то время он ещё боролся с охватывающей его сонливостью. Но шея уже не могла держать голову прямо, и та опускалась всё ниже. Не спать, лишь на пару секунд сомкнуть глаза, чтобы снять с них навалившуюся тяжесть. Только закрыть глаза на миг, дать себе минутку отдыха, а затем встрепенуться и с новыми силами продолжить несение вахты. Ред и не заметил как задремал. Зато это с радостью заметили те, кто вот уже несколько часов караулил этот желанный миг. От тёмных стволов отлепилась одна тень, затем другая, ещё одна. Вскоре теней стало столько, что не хватало пальцев перечесть их всех. Первая из теней принадлежала старому орочьему шаману Ауаие Уакуае. Шаман был доволен. Сегодняшняя ночь не будет для его стаи голодной. Забредших в лес людей они приметили ещё днём, почти сразу как те вошли в него. Сначала боялись, что добыча не останется в лесу надолго и уйдёт на Тракт, где оркам было бы уже сложнее её выудить. Вообще-то орки шерстили Мёртвый лес не для того, чтобы набить отощавшие животы. Они домогались странных одарков этого жуткого места, что временами объявлялись здесь, и которыми наверное только и был до сих пор жив орочий народ. Диковинные вещи, становившиеся амулетами и хранившие посёлки орков от жадного глаза презлющих людей-человеков. Амулеты выглядели невзрачно, всякие там палочки и веточки, оброненные деревьями на землю, но орочьи шаманы знали цену настоящему и стоящему, а не броскому и всем заметному. Потому и шёл с отрядом молодых нетерпеливых охотников опытный шаман Ауаие. Он не плохо поработал и набрал немало хороших амулетов, которые будут служить его селению ещё много лет после того, как самого Ауаие съедят родственники на ритуальном погребении. Шаман был доволен уловом, а тут ещё кстати подвернулись эти людишки. Молодёжь, что сопровождала Ауаие, сразу потребовала охоты, и старый шаман согласился. Кому как не ему знать, что это такое, когда бушует кровь. Ах, видели бы эти сосунки его в молодости! Так почему же не позволить им насладиться охотой. Это было их законное право. Однако и нападать на людей в открытую Ауаие не хотелось. Он навидался людей и знал, до чего опасными могут быть эти кажущиеся такими аппетитными существа. За пределами леса сталкиваться с ними тоже не хотелось, да уважающий себя орк и сам ни за какие коврижки не подастся за пределы тени деревьев. Только в ночи, когда тьма закроет глаза людей и обострит зрение орков, под спасительным прикрытием деревьев и со спящими, придёт время сбора охотничьих трофеев. Но смогут ли люди дождаться назначенного часа, не уйдут ли? Потому-то и было так за них боязно. По счастью, человеки даже не догадывались, что за ними следят, и продолжали вести себя словно кучка тупых опоссумов. Орки отлично повеселились, наблюдая за тем, как человеки весь день выписывали петли вокруг одного и того же места. Ауаие едва со смеху не помер, глядя на потешные выражения их морд в тот момент, когда они поняли, что завершили полный круг и вернулись туда, откуда начали. Затем люди стали укладываться, но прежде выставили дозорного, чем сильно огорчили старого Ауаие, который уже начал всерьёз надеяться, что они и не додумаются и до этого. Дождавшись, когда из бодрствующих остался один часовой, шаман принялся насылать на него сонное заклятье. Но усилия себя не оправдали– человек попался на редкость устойчивый и продолжал бодрствовать, зыркая как раз в то место, где схоронился Ауаие. Шаман даже успел было подумать, что его приметили, так упорно человек буравил взглядом пространство. Однако человек так и не подал сигнала и, похоже, всё-таки ничего не заметил. Он просто тупо уставился и смотрел, смотрел, смотрел. Шаман уже начал было колебаться между двумя диаметрально противоположными желаниями, одним из которых было убраться куда подальше и никогда больше не видеть этих людей. Возможно, он так бы и поступил, не заметь он в настроении дозорного некую перемену. Тот уже не казался таким бодрым и внимательным, как первые четыре часа, его поза стала расслабленней. Сонное заклятье всё же подействовало, что было хорошим знаком. Шаман решил подождать немного ещё. А человек всё тяжелел головой, веками и носом и всё больше изображал обедающую курицу. Он явно засыпал и шаману оставалось только не мешать ему в этом. Когда стало ясно, что человек впал в дрёму, Ауаие подал знак. Орки подходили к людям без спешки, уверенные в своей силе и безнаказанности. Даже, если кто из людей и проснётся раньше времени, это их уже не спасёт. Слишком близко они подкрались, чтобы кто-то сумел на них среагировать. Всего несколько метров, которые легко покрыть тройкой прыжков. Вдруг одна из лежачих фигур заворочалось и приподнялась. Орки отлично видели в темноте, и если был хоть полулучик отражённого света, они без проблем различали даже самые удалённые предметы, но на этот раз… С их зрением творилось что-то невероятное. Восставшая с земли фигура тошнотно-серого цвета была такой нечёткой и расплывчатой, что её невозможно было распознать. Что-то наподобие дыма или смрадного тумана, что висит над торфяными болотами. И дым этот не стоял на месте, он колебался, как на ветру, словно медуза в ведре воды, от него веяло силой и смертью. Орков охватил мистический ужас, не имеющий ничего общего с обычным страхом. Ужас от сознания, что сейчас ты можешь потерять разом не только тело, но и душу. Ауаие понял это раньше других, ему не надо было объяснять, что произойдёт дальше. Он вышел вперёд, заслоняя собой молодых охотников. Он довольно пожил, а среди них были и ещё совсем юные, не встретившие даже своей четырнадцатой весны. Кто-то даже приходился ему внуком, хотя такие вещи не принято помнить у стаи. Он привёл их на смерть и должен был погибнуть первым, чтобы не видеть, как умирают они. Его деревянные амулеты вдруг показались ему жалкими игрушками, он знал, что от этого они его не спасут. Свет, отравленный Тьмой, что может быть хуже? Серый Свет, несущий участь, что хуже смерти. Орки, завидев, что их шаман уже выступил, дружно бросились за ним, оглашая предутренний лес воинственными криками. Три прыжка. Так мало и так много. Иногда лишь доля секунды отделяет был от небыл, но в эту самую секунду все решаешь уже не ты. Тучеподобная фигура взмахнула руками-крыльями и воздух от них пошёл рябью. Ауаие и другие орки словно натолкнулись с разбега на стену. Но стена эта не была твёрдой и сплошной. Хаотично-подвижная, она словно была выложена из бесчисленного множества маленьких остреньких воздушных кристалликов, которые вращались и перекатывались, облепляя орков со всех сторон, впиваясь им в кожу, вгрызаясь в плоть. Орков словно разрезали тысячами крошечных лезвий. Сотни мелких ранок сеткой морщин покрывали их руки, туловище, ноги. Целые участки кожи сползали ошмётками, обнажая мышцы и сухожилия. Обнажённая плоть сразу покрывалась синюшным налётом и прямо на глазах начинала гнить и покрываться нарывами. Очень скоро всё тело превращалось в сплошную смрадную язву, истекающую кровью и гноем. Ни одному орку не удалось избежать печальной участи, и все они остались лежать там, где их застигла рука судьбы. Проснувшиеся поутру воины имели прекрасную возможность удостовериться в богатстве нового фасадного украшения их временного лагеря, представленного в виде живописной россыпи скелетов, аккуратно разложенных вокруг. Кто проделал такую непонятную и вообще-то жутковатую штуку, объяснить никто не смог. Во всяком случае самым возмутительным образом дрыгший на посту Ред не смог сказать ни слова в своё оправдание. После недолгой разъяснительной работы ему наваляли по шее, засим и успокоились. По законам военного времени смеска стоило бы прирезать, но начинался новый день, который обещал быть не проще предыдущего. Их же осталось слишком мало, чтобы жертвовать даже таким раздолбаем, как Ред. Фароб в обсуждении предосудительного поведения Реда участия не принимал. Ему было на всех их уже наплевать. После ночного происшествия он сам почувствовал, как выросла его сила. Теперь он мог обойтись и без провожатых. Он стал настолько силён, что они были скорей помехой ему, чем поддержкой. Только бы найти дорогу к храму. Он найдёт, вот сосредоточится и найдёт. Понурый Ред, которого добрый час распекали на все лады кто во что горазд, был донельзя расстроен. Он так хотел быть полезен, а сам не справился даже с самым простейшим поручением и не сумел простоять ночную вахту. Его безалаберность могла стоить жизни им всем, и виноват был только он. Исключительное чудо, что неведомые чужаки решили ограничиться предупреждением, а не перебили их спящими. Хотя скелеты вокруг лагеря– тоже не дурно. Смешная шутка, он бы сам отколол такую. А что там за щепка, среди костей? Какая смешная, словно специально выточенная. Причудливая, почти как украшение, и поверхность такая гладкая. Можно воткнуть себе в волосы, заместо подвязки. Ну как, он должно быть выглядит сейчас весьма импозантно. Фароб только поморщился, глядя на Реда, втыкающего себе за ухо кусок какого-то лыка. Всё-таки до чего сильна в нём дикарская кровь. И воспитывался в лутрийской семье и учился лутрийским законам, а варварская кровь всё равно берёт верх и пробивается наружу. Смесок. Однако, о чудо, гнев, видать позволил высвободить какой-то потаённый ресурс и Фароб вдруг как по мановению руки ощутил, как спадает пелена с его магического зрения. Он снова мог чувствовать магию окружающего мира, он мог чувствовать храм. Это открытие разом заслонило собой Реда с его глупой щепкой и вообще всё на свете. Держись Храм Судьбы, Фароб Камень идёт к тебе. Уже к вечеру того же дня они стояли у входа в пещеру, к которой так долго стремились. Ещё на подходе стало ясно, почему люди веками чурались этого места. Оно навевало такое отвращение, и было столь омерзительно и ужасно, что одним своим гнилостным дыханием отваживало самых отчаянных экстрималов. Даже земля здесь была вечно гниющей и разлагающейся. Тот мертвенный лес, что они видели на подходе, был ещё цветочками по сравнению с тем, что они обнаружили у порога своей долгожданной цели. Если лес на окраине аномальной зоны был просто неживым, то здесь он был уже немёртвым. За пару миль от пещеры уже всё вокруг было вот таким, точно застывшим в смертном оскале. Жухлая чахлая трава плешивыми хрустящими под ногами островками прикрывала источенное язвами лицо земли. Мутные жирные лужи были похожи на даже не протухший, а прогнивший куриный бульон, с истлевшей разваренной курицей внутри. И ни единого кустика, к коим лутрийцы успели так приобвыкнуться за последнее время и особенно за вчерашний день своих лесных блужданий. Сухие высохшие деревья без намёка на листву, чьи ветки торчали обгрызенными корягами, и тишина под стать невеселому пейзажу. Назвать её гробовой было бы оскорбительно по отношению к профсоюзу могильных червей. Здесь не было и не могло быть ничего живого. Неудивительно, что едущие по Тракту торговцы всегда ускоряют шаг своих лошадей и мулов, когда проезжают мимо, хотя дорога почти на двадцать километров расходится с этим зловещим местом. И люди и даже кони чувствуют, что здесь притаилось зло, и спешат убраться подобру-поздорову. Даже лутрийцы и те задержались на мгновение у входа, не решаясь пройти внутрь. Всем вдруг почему-то показалось, что это их прощальные мгновения на солнце, при свете дня. Словно никому из них не суждено вернуться и это небо над головой (не смотреть же в такой миг на то, что хлюпает под ногами)– последнее тёплое и светлое, что они видят в жизни. Один Фароб ничего такого не чувствовал. Он был уверен в себе и не сомневался в успехе. Ему не за чем было трястись за успех предприятия. Он знал, что уже победил, и это чувство наполняло его предвкушением торжества. Желание, что сильнее страсти гнало его вперёд, обещая ни с чем не сравнимое блаженство обладания властью. Властью над судьбами людей, судьбами мира. Он добился своего, он дошёл, он получит последний из даров Храма Судьбы, самый ценный дар (ведь последний дар всегда самый ценный). И станет величайшим человеком в истории. Полученной здесь силой он повернёт время вспять и Лутр восстанет из небытия, чтобы вновь воссиять ярчайшей звездой на небосклоне. Он же станет правителем нового, обновлённого Лутра, а значит и правителем мира. Он принесёт в мир Порядок и процветание, он заставит людей быть счастливыми. Влекомый такими возвышенными чувствами, Фароб чуть ли не силком затолкал своих парней внутрь и только после догадался зажечь огонёк магического лайтинга, чтобы хоть как-то осветить дорогу перед собой. Внутри оказалось не так жутко, как ожидалось по тому, что было снаружи. Из пугающего в пещере пока были разве что размеры. Высокий свод в несколько человеческих ростов и вправду мог напугать какого-нибудь гигантофоба, но все лутрийцы, ожидавшие чего-то большего, вздохнули с заметным облегчением. Яркий свет заклятия отгонял густую тьму, заставляя её прятаться по закоулкам и плясать тенями на стенах, а уходящая далеко-далеко вглубь и вдаль дорога-тоннель уже не вызывала столь мрачных предчувствий и подозрений. По меньшей мере благодаря искусственному магическому освещению Фароба они могли чувствовать себя в относительной безопасности от внезапного нападения. Первые минуты путешествия по тоннелю были всё же преисполнены различных страхов. Людям всё не верилось, что грозные своей недоброй славой пещеры так и не предоставят им ни одного неприятного сюрприза. Однако время шло, а Фароб всё также уверенно вёл их от одной пещеры к другой, не колеблясь поворачивая в нужную сторону на развилках, движимый своим прорезавшимся чутьём. И по-прежнему на них никто не нападал, никто не препятствовал их продвижению по бесконечной череде нескончаемого тоннеля. Постепенно напряжение первых минут стало спадать, уступая место некоторой расслабленности. Парни стали перешучиваться и отпускать остроты насчёт говорливых сочинителей, понапридумывавших разного рода небылиц. Понемногу, привыкая к звучанию собственного голоса под сводами, лутрийцы и сами начали верить, что ничего страшного случиться с ними уже не может. Несбывшиеся ужасы потихоньку переставали пугать их, отодвигаясь всё дальше. И как было теперь не поиронизировать над своей недавней боязнью, не посмеяться над предрассудками. На смену только что царившей настороженности как-то неожиданно и незаметно пришла непонятная самоуспокоенность. Вообще-то так нередко бывает в стрессовых ситуациях, когда после долгого и поминутного ожидания чего-то ужасного нервы накаляются до предела, а потом первый страх спадает и чрезмерное напряжение выливается в нечто неконтролируемое и сумасбродное. Просто в какой-то момент и в какой-то точке человек переходит определённую грань и утрачивает контроль над собой, как и способность соизмерять своё поведение. Тогда и возникает то истерично-весёлое настроение “море по колено”, что овладело и смелыми лутрийцами. Но как раз в такие моменты самое страшное обычно и происходит. Стоило воинам сбавить в осторожности и внимательности, как они тут же попались в ловушку. Очередная пещера, бог весть какая по счёту, с виду ничем не отличалась от десятка предыдущих. Разве что влажности здесь было побольше. Но может ли такая мелочь обеспокоить героев, прорвавшихся через сотни километров засад и ловушек? Конечно, не может, хотя и стоило бы. Потому как никто из вошедших не заинтересовался, откуда это тянет такой лёгкий влажный тёплый ветерок, никто не запрокинул голову и не полюбопытствовал, что за причудливые наросты покрывают не такой уж и высокий в этом месте потолок. Только когда на плечо Ронуну упало что-то липкое и влажное, он в недоумении поднял вверх глаза. Предупреждающий крик застрял в его горле, потому что в то же мгновение на него, да и на остальных воинов сверху вывалилась густая желеобразная масса, накрывшая всех людей с их доспехами и головами. Она облепляла лутрийцев со всех сторон, лезла в ноздри и уши, застилала глаза. При этом тёплая, жирная и податливая жижа не просто текла, она охватывала, обтекала, проникала, давила. Она жила! Была живым организмом! И организмом голодным. Осклизлая полужидкая тварь явно присасывалась к людям, заодно перекрывая своим жертвам доступ к воздуху. Она намеревалась их задушить и после в охотку переварить, поглотив в себя кровь, мясо и кости. Её так давно не кормили, она так давно ждала. Тварь так хватко вцепилась в людей, что теперь её было не оторвать. Никто не мог пошевелить и пальцем. Лутрийцам только и оставалось, что натужно бороться за оттягивание каждого мучительного выдоха, приближающего неотвратимую погибель. Один Фароб знал, что время их ещё не пришло. Призвав все силы Света и Тьмы, готовил он ответный удар. Его всего трясло от переполняющей энергии. Но он ждал, концентрировался и ждал, потому что в запасе у него была всего одна попытка. От растущего напряжения в голове поднялся гнетущий давящий шум, который всё больше овладевал им, заставляя путаться мысли, подламывая волю. И в тот момент, когда сознание уже стремилось покинуть его, он высвободил всё, что накопил. Громовой бульк сотряс пещеру, расколов её основание. Слизистую массу разорвало на множество студенистых кусков, которые разнесло по всей пещере, разукрасив пещеру самыми немыслимыми разводами. Разбросанные частицы искромсанного монстра лежали на полу, устилали стены, расцвечивали потолки, и продолжали жить. Они все дёргались, трепыхались и колыхались, вовсе не собираясь затихать. Более того, они подползали друг к другу и явно пытались слиться, срастись друг с другом назад. По-своему увлекательное зрелище. Лутрийцы, матерясь и на ходу сочиняя новые фразеологизмы, наскоро отряхивали с себя мерзкую слизь и спешили убраться отсюда, пока гонг не пробил для неумирущей твари второй раунд. Кому-то и вовсе пришлось пальцы в рот и выворачиваться наизнанку, дабы избавить лёгкие и желудок от проглоченной и вдохнутой вязкой мерзости. Уходили дальше в спешке, не зарясь на примечательности. Зато осторожность вернулась, хотя, как это часто бывает и запоздало и зря. Ибо несмотря на то, что бродить лутрийцам приходилось ещё довольно долго, новых испытаний их стойкости и мужеству не потребовалось. Очень редко им на глаза попадались какие-то непонятные твари, но нападать на людей они не собирались и при первой же возможности старались дать дёру в свои норы и щели. Вообще с живностью в тоннелях приходилось не густо, да и та была какая-то пугливая и жалась в тень, едва увидев отряд воинов. А ведь даже по одному их виду можно было определить, что эти зверомонстры– из плотоядной нечисти, которая обычно перед людьми не расшаркивается. Может, темнота подземелья сделала их чересчур восприимчивыми к яркому свету лайтинга, но Фаробу показалось, что они просто чем-то или кем-то напуганы. От несвоевременной мысли на душе стало не так чтобы и хорошо. Кто бы не распугал всю эту шушерную братию, он мог быть опасен и для них. Фароб прибавил ходу, стремясь поскорее покрыть непройденный остаток пути, остальные едва поспевали за разогнавшимся старцем. Так и влетели они в очередную пещеру с высокими каменными сводами. Прямо перед ними услужливо расстилалась, уходя вдаль лента угольно-чёрной дорожки, ослепляющей своей гладкостью и силой цвета, что казалось шёл от самой глубины камня. Камень был живым сгустком Тьмы и лежал здесь в качестве непреодолимой охраны. Тьма как защита от Тьмы, змея, пожирающая сама себя. Вечное проклятие рождённых в ночи, из-за которого им никогда не взять верх. Добро всегда притягивает добро, как Храм притянул его, Фароба, а зло всегда отталкивает даже другое зло. Живущий Тьмой всегда один против остального мира, а этот поединок выиграть невозможно. Потому путь в Храм и открыт только людям с чистой душой и справедливыми помыслами, а демонам и творениям ночи закрыт. Фароб не колеблясь ступил на гладкую поверхность, отпихнув ногой чьё-то тело. Он даже не оглядывался посмотреть, следует ли кто-то за ним. Он и так знал, что следуют. Чёрная дорожка мягко скользнула под ногами, подхватывая своих пассажиров и унося их с немыслимой скоростью вперёд и вдаль, навстречу судьбе. Спустя минуту лутрийцы уже стояли на другом конце дороги-ленты, перед каким-то убогим каменным строением-погребком, от которого тянуло сыростью и плесенью. Ведущие вниз ступеньки подводили к каморочной дверце, которая была бы под стать разве что пигмею. Но за дверью было, было(!) то, за чем они сюда пришли. Это и был Храм Судьбы. *** С холодной бесстрастностью непредвзятого стороннего наблюдателя смотрел вслед людям Зорайт. Дело было сделано и птичка попалась в сети. Он мастерски сплёл паутину и в неё угодили все те, на кого он рассчитывал. Даже лучше, чем он ожидал. Лутрийцы пришли сами, кто бы сомневался, только последний этап пришлось немного подчистить, а то уж больно много нечисти наплодилось в подземельях за последние пятьсот лет. Опять же отсечь лишних в дороге с помощью хадримата– плёвое дело, но столпотворение человекоподобных тоже было ни к чему. Вот привести сюда Ирну и глуповатых принцев крови Тайра было задачей на гурмана. За несколько лет до начала действа приняться распространять слухи о якобы существующем потайном ходе к мистическому Храму Судьбы и столь же имеющей место быть карте, запустить в работу соответствующим образом подправленные легенды. Затем сфабриковать эту самую карту и подсунуть её в руки доверчивого дурочка Клотуса, чтобы он отписал о находке своему господину Ларну Крайту. После оставалось только в нужный момент сдать Клотуса лутрийцам, и проследить чтобы геройский герой Габри оказался в нужном месте. Совсем просто. Сложнее было организовать систему порталов, которая бы прошла через несколько миров, соединилась всего на несколько часов и распалась, не оставив эфирных следов. Полная иллюзия настоящего, всегда существовавшего стационарного портала, действующего раз в пятьсот лет. Даже соглядатаи от недоброжелателей из Чёрного Круга увидели бы только то, что инкуб счёл нужным показать. Шикарно. Правда заслугу идеи по справедливости следует разделить с лорд-магом Джедом, но это старый дружеский междусобойчик, который не омрачит счастливого будущего. А вот Храм скоро опустеет, последний из даров Драконов уйдёт в свет и ещё одна преграда на пути демонов в мир Олиора будет убрана. Дар же люди сами принесут ему. Если уж он не может ступить в Храм, пусть это сделают те, кому положено по статусу и сами отдадут ему потребное. Он же будет ждать. Будет ждать. Неприятное воспоминание кольнуло его сердце. Год назад он вот также ждал, а в итоге обманул сам себя этим ожиданием и вписал себе на счёт самый унизительный из своих провалов. Тогда он думал, что стал обладателем меча Танниэля, величайшего из тёмных воителей. Память об оскорбительном недоразумении всё ещё глодала его. Но теперь подобного провала не повториться. Он стал намного более умелым за этот год, и теперь награда не уйдёт от него. Он добудет подарок достойный великого человека и приблизится к разгадке тайн прошлого одновременно. Убьёт двух зайцев одним выстрелом. А вот от людей придётся избавиться, кто бы не победил, не важно, лутрийцы или нет. Расправиться с Фаробом было бы интересней, знакомый надоевший враг. Других будет пожалуй даже чуточку жалко, он непременно о них немножечко погрустит. Особенно о Ларне. Какой подающий надежды, а главное красивый мальчик. И совсем неплохой ученик. Не будь он настолько горделивым, обязательно предложил бы ему войти ему в свою команду. Но нет, так нет.