Ледяная сказка

      За толстым стеклом не было слышно, как завывает на улице вьюга, виден был лишь проклятый снег, падающий с неба бесконечными крупными хлопьями. Они вились по ветру и беспечно опускались на тянущиеся куда-то вдаль, между темно-коричневыми стволами деревьев, сугробы. В машине тихо играло радио, в салоне было тепло, душно. Юльхен мутило. Она дрожала так, будто бы сейчас находилась посреди бушующей на улице метели, она куталась в пуховик, обнимала себя руками и мрачно вглядывалась в собственное отражение среди ледяной тьмы.       — Переключи это дерьмо.       Людвиг даже вздрагивает от неожиданности, крепче схватившись за руль, а после осторожно косится на молчаливую прежде сестру. Она смотрит прямо, угрожающе, очевидно, стремясь прожечь в нем дыру, будто бы он был виноват в том, что в чертовом лесу ловит одно-единственное радио, играющее какое-то старье.       — Переключи сама, Юльхен, — Людвиг возвращается взгляд на дорогу и хмурится, отмахиваясь от неприятного ощущения потерянности и стыда. Они едут уже три часа от этой дрянной заправки и все еще не видели даже намека на указатель или хотя бы дорожный знак. Возникало ощущение, что эта деревня отсутствовала не только на карте. Стоило ли вообще верить словам Черненко? — В такую метель опасно отвлекаться от дороги. Я могу пропустить указатель.       Юльхен без лишних слов это делает, но, как обычно, по-своему: с размаху бьет по кнопке и вырубает радио совсем, а потом с безразличным видом отворачивается к окну. Людвиг вздрагивает от хлопка, будто Юльхен ударила его, и нервно ерзает в наступившей тишине, не отрывая глаз от дороги. Лучше бы он сам переключил.

***

      Итальянский язык с нелепым русским акцентом звучит действительно отвратительно. Брагинский не знал этот прекрасный язык, не знал и перевода всех слов, которые он коряво повторяет за Челентано, но очень мелодично и упрямо подхватывает надоедливый мотивчик каждый раз, когда слышит его из радио.       В их кухне, по какой-то старой русской привычке, которую Иван подхватил от старшей сестры, стояло старое радио. Юльхен ругалась всеми бранными словами, которые только знала, потому что устала слышать проклятый хрип и жрать песок, сыпавшийся от этой херни. Каждый раз она намеревалась его выкинуть к чертовой матери, но Иван каким-то мистическим образом умудрялся сохранять этой рухляди жизнь.       — Susanna!       Юльхен морщится, на секунду растеряв все свое воодушевление, когда уже из коридора слышит надоевшую ей за последнюю неделю песню, но упрямо, бросив по пути на диван тяжелый рюкзак, идет на кухню, чтобы скорее сообщить отличную новость и вырубить радио. Брагинский встречает ее поцелуем и строчкой из дурацкой итальянской песни, а Юльхен с немецкой расчетливостью тычет кулаком в больное место под ребрами так, что тот сгибается пополам.       — Людвиг звонил, сказал, что скоро приедет. Он уже заказал такси, — спешно тараторит она настолько взволновано, что беспрепятственно позволяет заключить себя в объятья. Почти не замечая их.       — Значит, можно накрывать на стол, — Иван выглядит слишком спокойным и улыбается после ее неплохого удара непозволительно счастливо, покачивая Юльхен в ритме тянущейся мелодии. — Я приготовил этот ваш штрудель, но он развалился, — недовольно бормочет он. — Я надеюсь, твой брат ничего не понимает в выпечке.       — Он отличный пекарь.       — Вот черт!       И она от души хохочет над растерянным Брагинским и расслабляется в родных объятьях, позволяя ему недовольно бурчать на ухо. И уже сама целует, ощущая, как трескается и рассыпается прежняя тревога где-то у нее в груди.

***

      Знак появился неожиданно, мелькнув в свете фар настолько быстро, что если бы не взбунтовалась Юльхен, Людвиг бы подумал, что ему привиделось. Пришлось вернуться, потому что он проехал поворот. Раза два пересекая сплошную линию и нарушая все правила дорожного движения, они сворачивают на узкую дорогу и едут вглубь леса. Людвиг сгорает со стыда, а сестра в своей обыденной манере отмахивается, громко усмехаясь. «Всем плевать, Лютц».       Сомнения отпускают лишь тогда, когда среди теней деревьев и высоких сугробов виднеются желтые огоньки избушки. В последний раз он видел нечто подобное лишь на картинках в интернете, но Юльхен, видимо, была не так уж и впечатлена.       Хотя Людвиг не стал бы доверять сестре в этом вопросе — в последнее время ее не волнует абсолютно ничего в этом мире.       Маленькие, старые домики рассыпались посреди леса на широкой поляне. Вокруг них стояли хлипкие, деревянные заборчики в половину человеческого роста, из коротких, кирпичных труб на крышах поднимался густой, черный дым. Людвиг видел вытоптанные дорожки, но не видел здесь людей, только два горящих окна из одного домика. Остальные стояли неподвижно, окутанные мраком ночи.       У въезда их встречают длинные, деревянные столбы, изрезанные какими-то узорами и расписанные старыми красками. Он останавливается у правого, но заглушать мотор не спешит, надеясь на то, что они просто ошиблись.       Но Юльхен, прихватив с заднего сиденья один рюкзак, выбирается из машины и пробирается сквозь сугробы к горящим окнам. Людвиг, закрыв и оставив машину у въезда, неохотно следует за ней, оглядывая возвышающиеся над головой ели. Что-то неприятно зудело под грудью и не давало спокойно вздохнуть.       Крыльцо старое, дерево скрипит под ногами громче, чем хрустел снег, но Юльхен даже сейчас нагло перебивает всевозможные звуки. Она безжалостно стучит по громоздкой двери кулаком, ежится от холода и заметающего снега и переступает с ноги на ногу.       — Юленька? — дверь им открывает Ольга. Закутанная в шерстяную накидку, она стоит перед ними в одной ночнушке, толстых носках и старых тапках, с растрепанными желтыми волосами. Не будь ее лицо таким молодым, а глаза — по-детски большими, ее легко можно было бы посчитать за дряхлую старуху, хотя она и была старше Юльхен всего на парочку лет.       — Я Юлия, — жестко отрезает Байльшмидт. Черненко не реагирует на ее замечание и смотрит на нее с какой-то материнской грустью, прижимая ладони к груди, и Людвиг готов поспорить, что заметил, как блестят во тьме ее голубые глаза и дрожит голос.       — Проходите, пожалуйста. На улице ужасно холодно.       Дом Ольги только снаружи казался маленьким. На самом деле он вмещал в себя четыре довольно просторные комнаты, в одной из которых стояла печка, две ушли под спальни, а последняя — объединенная с кухонькой гостиная. Именно там Ольга их и оставляет, а сама скрывается за тоненькой шторкой, отделяющей кухню.       Юльхен тяжело падает на диван и двигается к самому краю, подтягивает к себе колени и складывает руки на животе. Она мрачно хмурится, кутается поплотнее в светло-фиолетовый свитер и облокачивается на спинку. Людвиг садится рядом с ней и смотрит внимательно, но все слова застревают в глотке, и он не может даже банально отчитать ее за грязные ноги на диване. Не то чтобы она его когда-нибудь слушала.       — Долго вы ехали, заплутали верно, — Ольга приносит на подносе чай, ставит на табуретку и пододвигает ее к дивану. Сама усаживается за стол, лицом к гостям, и скромно сцепляет ладони на коленях. Людвиг с благодарностью кивает, берет кружку и греет о стекло руки, а Юльхен лишь безразлично разглядывает растворяющийся в воздухе пар.       — Да. Далековато вы находитесь от заправки, — отпив чай, отвечает Людвиг. У него много вопросов. Просто огромное количество: почему они живут посреди леса, что это за странные статуи, как они покупают продукты? В лесу могут быть дикие звери, их разве это не пугает? Но под внимательным, невинным взглядом Ольги он чувствует неловкость и стыд, поэтому в очередной раз проглатывает слова вместе с чаем и отворачивается к небольшому окошку.       Сзади он слышит какой-то шорох, резко оборачивается, но ничего странного, кроме шелохнувшейся шторы и узкой двери, не видит. В кладовке что-то упало? Русские такие странные.       — Выпей чаю, дорогая, — она, кажется, только сейчас замечает ивановский свитер на Юльхен и как-то разочарованно поджимает губы. — Ты замерзла…       — Где вещи Брагинского?       Юльхен не намерена оставаться здесь надолго. Несмотря на усталость и дрожь в руках, она готова лично сесть за руль и проделать тот же путь, лишь бы оказаться в своей квартире, подальше от этого гнетущего дерьма. Старые, темные ковры, деревянные статуэтки на полках, какие-то облезлые иконки в углу, скрипучий пол и тяжелый запах трав — все это ей абсолютно точно не нравилось. Атмосфера стояла здесь неприятная, условия жизни — еще хуже, а ведь они еще с Наташей даже не встречались. И слава всем Богам.

***

      — Эм, я это… Пойду отнесу Ване тарелки, — Юльхен нервно оглядывает скромно усевшуюся за столом Ольгу, улыбается как-то неловко, поднимается спешно с места и забирает грязную посуду.       Вечерок проходит на редкость дерьмово, лучше бы они просто глянули с Брагинским фильм, а не вот это вот все. Юльхен, видимо, вообще никак не понравилось ни Ольге, ни уж тем более Наташе. Байльшмидт, на самом деле, было абсолютно насрать, что там о ней думают сестры Ивана. Но она знала, что это было важно для него. И почти искренне пыталась понравиться, честно.       И если старшая тоже старалась показывать дружелюбие ради Брагинского, то вот младшенькая сестра была причиной многих споров за сегодняшний вечер. При каждом удобном и неудобном случае Наташа умудрялась перечить Юльхен всем своим естеством: весь ужин она сверлила ее мрачным взглядом, вцепившись в брата мертвой хваткой, не позволяла ему даже лишний раз остаться с немкой наедине. Юльхен была готова начать войну и выкинуть обеих за дверь, потому что в их собственной (временно, точнее) квартире она была единственной хозяйкой, но ее останавливал лишь Иван.       Ему, твою мать, это важно.       — Она мне не нравится. Я хочу, чтобы ты с ней порвал и вернулся, — Юльхен застывает перед закрытой дверью кухни и шустренько прижимается к стенке, внимательно прислушиваясь и стараясь не стучать посудой. Подслушивать нехорошо, но в ее доме — работают ее правила. Черт возьми, эта Наташа действительно сумасшедшая.       — Наташа, тебе никто не нравится, — шум воды прекращается, видимо, Иван выключает воду. Его голос подозрительно спокойный. — Юльхен хорошая девушка. Дай ей шанс.       — Она немка! Ты ведь понимаешь, что ей нельзя верить?       — Ты в курсе, что это все стереотипы? Наташа, не устраивай цирк, пожалуйста.       — Ваня, она тебе не подходит, — пошла с козырей, думается Юльхен, давит на жалость. А ведь такая красивая девушка, эта Наташка, а до чего упрямая. Немка стискивает зубы и ухмыляется противно. — Вернись домой, Ваня. Ты нам всем нужен. Нам очень тяжело без тебя. Ты нужен мне. Я скучаю.       Слышится его тяжелый вздох:       «Я больше не вернусь в деревню».

***

      Ольга не внушала доверия тоже. Юльхен видела, — нет, она точно знала, — Черненко абсолютно плевать на все произошедшее, она лишь плохо играла для кого-то трагедию. Иван верил Оле беспрекословно до тех пор, пока не переселился в город.       — Мы их сожгли, — Ольга вздыхает, обнимая себя за плечи, и сжимается вся, кутаясь в накидку. Она страдала явно не от холода, но оставалась неподвижной статуей в свете единственной, тускло-желтой лампы на столе.       Юльхен ругается на немецком, брезгливо морщится, не скрывая отвращения, и отворачивается, натягивая свитер до подбородка. Отлично, в этой проклятой печке сгорела единственная причина, по которой они вообще здесь оказались. Байльшмидт действительно готова была развернуться и свалить отсюда как можно скорее, но боль сдавливает глотку, и не дают спокойно вдохнуть наворачивающиеся слезы.       Ничего не осталось. Лишь единственный шарф, валяющийся сейчас в их холодной квартире, и этот глупый свитер на ней. Ни фотографий, ни его вещей, ничего абсолютно. Нет его голоса, нет его дыхания и раздражающего смеха. Нет ни тепла, ни объятий.

***

      Брагинский крепко ее обнимает и так бережно целует в губы, будто Юльхен хрустальная. Он неспешно ласкает ее тело шершавыми, горячими ладонями, гладит спину и поясницу, а она ерзает в его руках змеей и не может утихомирить сумасшедшее сердце в груди. Она беспорядочно царапает его голую спину и плечи, сжимает, дергает за волосы, прижимает ближе к себе и закидывает сверху длинные ноги, ближе, сильнее, чтобы чувствовать его голос кожей.       Иван смеется опьяняюще, хрипит на ухо и прикусывает больно кожу на шее, и у Юльхен сбивается дыхание.       — Придурак, — она отпихивает его от себя, но Брагинский пододвигается упрямо ближе, соприкасаясь носами, и смотрит ей прямо в глаза. Его неестественные, темно-фиолетовые глаза блестят.

***

      — Какого хера, мать твою? — в тишине шепчет Юльхен и прикусывает губу до болезненного, металлического привкуса на языке, чтобы остановить слезы. Ее начинает тошнить. В доме душно. За окном свирепствует настоящая буря. Людвиг боится, что машину замело.       — Это традиция, Юленька, — отвечает ей Ольга.       — Я Юлия, — хрипит она, сглатывая застрявший в горле ком. — Или Юльхен! Сколько, блядь, мне говорить это? — срывается она. Людвиг разворачивается к сестре, чтобы успокоить, но та срывается с места, подскакивая с дивана, и первая подает голос: — Где его могила?       Наступает минутная, напряженная тишина. Ей бы просто попрощаться, в последний раз увидеть и отпустить, потому что уже невозможно жить с чувством вины и этой тяжестью под сердцем.       Нельзя было отпускать. Нельзя было позволять ему уехать. Она ведь это знала.       Людвиг встает рядом, мягко прихватывает за плечо, призывая успокоиться и не делать глупостей, но сестра безжалостно отталкивает его от себя и отходит на пару шагов. Он покорно стоит на месте.       — Юльхен, — Ольга поднимается следом, но, как и Людвиг, ближе к рассерженной немке не подходит. Боится. — По нашей давней традиции, мы принесли его в жертву нашему Богу.       Нет, Юльхен просто не верит своим ушам. Эта семейка точно ебанутая, и ей нельзя было приближаться к этому дому вообще. Стоило и раньше это понять: смотря хотя бы на самую младшую, Наташку. Только на нее взглянув, она должна была понять, что Брагинского нужно было сразу хватать и везти с собой в Германию, а не оставлять в проклятой России. Оборвать все связи, наплевав на его мнение, для его же блага.       — Какому Богу?!       — Богу леса. Наша семья оберегает эту деревню, — Ольга хмурится и выглядит совершенно растерянно, но говорит твердо, уверенно. Она выглядит так, словно говорит самые очевидные вещи глупым детям. — Каждый мужчина в нашей семье должен принести себя в жертву. Должен умереть на благо деревни. Либо до рождения, либо после смерти он должен принести себя в жертву.       Оля делает шаг вперед, и Юльхен инстинктивно отступает назад, хватаясь за свой живот. Этот жест от Ольги не укрылся, и она как-то испуганно вскрикнула.       — Наташа! Наташа!       Чокнутая. Чокнутая русская баба! Она спятила.       — Да что же ты несешь? — спрашивает Людвиг. Юльхен на этот раз не шевелится, прижимая ладонь к животу и вслушиваясь в звенящую тишину этого проклятого дома. Нужно уходить. Немедленно. Она хочет хорошенько так ударить Черненко и свалить вместе с братом, но чувствует, как онемели и приросли к полу ноги. В душе оседает липкий, животный страх, инстинкты вопят об опасности.       — Мы уходим, — Людвиг делает шаг вперед, но тут же теряет равновесие, когда сзади по затылку прилетает тяжелым металлом. Потеряв сознание, он с грохотом падает на деревянный пол, дощечки жалобно скрипят под его весом.       — Людвиг! — Юльхен видит Наташу, надвигающуюся на нее дикой рысью, и кидается к двери, но ощущает, как что-то внизу живота болезненно сводит, и в глазах как назло темнеет. Голос Ольги она уже не слышит, пропадая в холодной темноте.