Ледяная сказка

      — Юльхен? Юльхен!       Байльшмидт мечется по постели как бешеная, цепляется поледеневшими пальцами за чью-то теплую руку и оставляет на коже царапины, а сама бьется умирающей птицей. Иван приподнимается на локте, потом совсем садится, обеспокоенно смотря в лицо и трясет ее за плечо, бесконечно повторяя ее имя. Юльхен бредит во сне, шепчет о каком-то побеге и смерти, больно дерется и, наконец, просыпается. Ошарашенная, разбитая, ее глаза горят во тьме, и поблескивают на лбу капли пота.       — Юльхен?       — Брагинский! — Она подрывается с места и хватает его за плечи, рассматривая лицо близко-близко, жадно вглядываясь в глаза. Живой? Это был сон. Ей просто показалось. И он, и она живы.       — Юльхен, с тобой все хорошо? Тебе снова приснился кошмар? — Иван обеспокоенно ее приобнимает, но немка отпихивает его в сторону. Ей нужно дышать, ей ужасно душно. Она устало опирается на его протянутые руки, но прижаться к себе не позволяет, стараясь вдохнуть как можно больше воздуха. Он почему-то виновато улыбается, словно знает причину ее кошмаров, но немку это только раздражает.       — Воды принеси, — она сглатывает вязкую, кислую слюну и морщится, — пожалуйста.       Иван исполняет ее просьбу, слезая с постели и уходя на кухню, а когда возвращается, оказывается в плену чужих рук. Юльхен, успокоившись, обнимает Ивана крепко-крепко, отчаянно цепляясь за его волосы и пытаясь впитать его успокаивающий запах. Брагинский, отставив стакан на тумбу, гладит ее по голове и обнимает в ответ, целует слабо в висок. И не спрашивает, не пытается давить или как-то жалеть — и она ему за это бесконечно благодарна. Она не нуждается в гребаной жалости или покое, ей просто нужно ощущать его рядом.       Кошмар, всего лишь кошмар, верно?

***

      Юльхен просыпается от боли в запястьях и тяжести во всем теле. У нее ужасно ноет и кружится голова, ломит плечи и стреляет куда-то в поясницу. Она ерзает и ощущает под спиной жесткую, но теплую поверхность, втягивает воздух носом и почти задыхается от густоты запахов. Цветочные, нежные ароматы заполняют гостиную туманом, дышать тяжело, и она открывает рот, жадно глотая кислород. В горле от запахов страшно першит.       В комнате стоит мрак, а на нее спадает теплый, грязно-желтый свет. Она щурится, приподнимает голову, не обращая внимания на занывшую шею, ждет, когда привыкнут к тьме глаза, и оглядывается. Это все та же гостиная, ничего не поменялось. Только вот за диваном открытая дверь, ведущая в непроглядную тьму, длинные ковры сбиты и скомканы. На стульчике валялась чашка, а на пол стекал разлитый, холодный чай.       К глотке подступает отчаянный страх и бессилие, а на глаза наворачиваются слезы, когда она ощущает смущающую наготу своего тела.       Она отдаленно, словно из-под толщи воды слышит шаги, а потом чувствует сбоку высокую, темную, мощную фигуру. Юльхен резко оглядывается.       — Проснулась? — Ольга была во все той же ночнушке, но уже без теплой накидки. Она слабо улыбалась, держа в руках какую-то громадную корзину, но что внутри Байльшмидт увидеть не могла. Немка дернулась всем телом и замахнулась, но тут же ощутила крепкие, колючие веревки, оплетающие ее ноги и руки.       Юльхен вскинула обезумевший от злости взгляд, и Ольга заметно вздрогнула.       — Ты действительно ему не подошла бы, — вдруг замечает она, поджимая пухлые губы. — Глупый Ваня, — Ольга касается ладонью живота Юльхен и поглаживает, не замечая, как немка шарахается от нее всем телом и пытается перевернуть стол. Но он, как тяжелая, старая коряга, словно врос в деревянный пол и даже не шелохнулся. — Ему нельзя иметь детей.       — Сука, — шипит Юльхен от бессилия и стискивает зубы так сильно, что болезненно ноют десна. В ней просыпается ярость и злоба, и она судорожно оглядывается, натыкаясь взглядом на появившуюся в комнате Наташу. — Тварь! Где Людвиг?       — Прекрати, — миролюбиво замечает Ольга и, кажется, жестом ладони прерывает вовсе не Юльхен. Наталья, набравшая побольше воздуха в легкие, успокаивается неохотно, дергает головой и усмехается безумно, подтягивая на груди крупные деревяшки. Юльхен провожает Наталью затравленным, полным ненависти взглядом, а дом вновь погружается в страшную тишину. — Это не нужно. Тебе нельзя переживать, Юленька.       — К черту пошла!       Ольга ее оскорблений не замечает, уходит, тревожа тюль на кухне и возвращается с тазом и тряпкой. От горячей воды поднимается пар и тянет каким-то странным запахом. Горьким, терпким, но одновременно успокаивающим запахом. Юльхен жмурится, когда она заносит над ней тряпку, ожидая боли или жжения, но чувствует вдруг ласковые руки.       Немка осторожно приоткрывает глаза. Ольга заботливо обтирает ее теплой тряпкой, массирует ладонями кожу и самозабвенно улыбается. И эта улыбка кривая, нервная.       — Что ты делаешь? Отпусти меня немедленно! — Юльхен брыкается, старается лягнуть ее коленкой или хотя бы оттолкнуть от себя руки, но все безуспешно. Ольга игнорирует и ее грязные ругательства, и попытки выбраться, продолжая, словно родную дочь, заботливо намывать какой-то вонючей дрянью.       Так просто ей не выбраться.       — Что вы сделали с Иваном?       Ольга на секунду замирает, улыбка ее исчезает с лица, она приобретает какой-то неестественное сожаление во всей фигуре: опускает плечи, сводит брови, сжимает кулаки и поджимает губы. Юльхен хотела бы рассмеяться на этот блядский цирк, но все это уже так ей надоело, что нет сил даже на иронию. Ей нужно выбраться. Срочно выбраться и, желательно, остаться живой и здоровой. И найти брата.       — Мы принесли его в жертву Богу. Я ведь уже говорила, ты меня не слушаешь, — Ольга вдруг сердится, резко скидывая тряпку в таз и уходит. Через минуту ее возня где-то за спиной — Юльхен так и не смогла повернуть голову, — прекращается и женщина возвращается к столу вместе со склянкой блестящей, голубой жидкости.       — Я нихера не поняла! Какому Богу? Объясни мне!       — Хлад. Его имя Хлад, — она указывает на изображение на стене: среди кривых, черных стволов деревьев стоит большой белый медведь с яркими, фиолетовыми глазами и крестом в пасти. Юльхен смотрит на это, не веря собственным глазам.       — Да вы же… Вы же… Вы просто скормили его труп гребаному медведю! — Юльхен забилась птицей. Она просто не могла понять, не могла поверить, что его родные сестры просто взяли и скормили его тупому животному. В груди нарастает ярость и Байльшмидт вновь дергается, мешая Ольге.       — Прекрати же! — пытается успокоить ее та, но немка продолжает кричать и биться, повторяя вновь и вновь: «Медведю! Сумасшедшие! Гребаному медведю!».       В помещении хлопает дверь, вновь появляется Наташа. Она удивлено замирает на пороге, смотря на бунтующую Юльхен, а потом вдруг прихватывает железку у печки.       — Ты рассказала ей! — бесится Наталья. Она замахивается черной, тяжелой кочергой, и Юльхен судорожно дергается, замирает, вся сжимаясь, и тянет колени к груди, чтобы защитить инстинктивно живот, но Ольга пресекает любое движение сестры. Юльхен испуганно, с ненавистью, смотрит на такую же злую Наташу и судорожно, громко дышит.       Наталья успокаивается постепенно. Она шипит, обещая Юльхен, что самолично отправит ее на тот свет. А после поджимает губы. Замирает, опуская со стуком кочергу на пол, и бледной тенью снует по гостиной. Прислушивается, тварь, и что-то ищет.       Ольга тяжело вздыхает, открывает стекляшку и щедро выливает жидкость на бледную кожу. Живот Юльхен судорожно дергается, она брезгливо морщится, но, притаившись, молчит, внимательно поглядывая на Ольгу.       — Хлад держит нашу деревню и всех наших людей под своим крылом. Дарует нам пропитание и детей, защищает от диких тварей, помогает в сильные морозы, — Ольга рассказывает о Боге с придыханием, трепетно, как о возлюбленном, но Юльхен отчетливо слышит судорожный страх, застывший в груди. Чокнутая, чокнутая русская. Она сумасшедшая. Немка уверена, она надумала себе каких-то Богов и сама же боится.       — Наташа так переживала, — вдруг тихо произносит Ольга. Она вздыхает, растирает руки и начинает втирать голубую жидкость в бледную, тонкую кожу немки. — Наш род с самого основания деревни преподносит жертву для великого Бога нашего. Мы живем только для того, чтобы жила эта деревня, жили наши традиции и питался Бог. Иван этого не понимал, мы упустили его.       Юльхен криво ухмыляется, поражаясь собственной выдержке. Ей бы плакать и молить о пощаде, когда ее маринуют, будто для шашлыка, а она ухмыляется и лежит спокойно. Нет, она боится. Действительно боится за себя, за своего брата, но не видит смысла в истерике. Надо просто подумать. Она и ее брат точно справятся с двумя хрупкими девушками! Немка оглядывается судорожно, ища хоть какое-нибудь орудие, и находит валяющийся на диване металлический кран. Кран? Неплохо.       Надо просто дождаться лучшего момента. Ольга, тем временем, продолжила рассказ.       — Каждый мужчина в нашей семье должен принести себя в жертву, — вновь повторяет она.       — Не повезло вам, твари, у меня будет девочка! — Юльхен криво скалится, но ее ухмылка исчезает в тот же миг, как расцветает улыбка Ольги.       — Это не правда. Смотри же, — Ольга ведет ладонью по лицу Юльхен, та шарахается в сторону и брезгливо морщится, бормоча самые грязные проклятья на немецком. — Ты так похорошела, Юленька. Это точно мальчик. Ты знала, что когда женщина беременна мальчиком, то она хорошеет? Ты выглядишь еще лучше.       Не вышло. Не вышло, мать твою!

***

      Никогда, пожалуй, Юльхен еще не видела Брагинского таким нервозным. Ранее спокойный и всегда ленивый, неспешный и расслабленный, сейчас Иван метался по квартире, как сумасшедший. Он обкусывал собственные пальцы до крови и не мог остановиться, все время бормоча что-то под нос и нервно оглядываясь в окно, на небо, словно погоды какой-то ждал.       — Да успокойся ты, — она резко рявкает и останавливает его, прихватив сильно за руку и заставляет посмотреть на себя. Иван выглядит потерянным, нервным и совсем отчаянным. — Ваня, что случилось? — уже мягче спрашивает, подтягивает к себе заботливо.       — Юль, мне сестра звонила, — Иван безропотно обнимает ее. Нет, он буквально тянется к ней, отчаянно прижимает к себе и жмется щекой к ее плечу, судорожно шепча на ухо извинения. Юльхен так и не поняла, за что он извиняется, но обнимала в ответ крепко. — Мне нужно уехать. Я вернусь, я вернусь, правда. Честно, просто я должен помочь.       Юльхен, в общем-то, насрать что у них там случилось, но если Брагинскому кровь из носа нужно туда ехать, пускай едет.       — Я поеду с тобой, разберемся.       — Нет! — Юльхен от неожиданности даже вздрагивает от крика. Это, кажется, первый раз, как он на нее поднял голос. Нет, бывали ссоры, но Брагинский никогда на нее не кричал. — Останься, Юль. И не смей туда ехать, ты меня поняла? Никогда, никогда!       — Да поняла я!       — Хорошо, — Иван выпрямляется, но не отпускает ее, крепко прижимая к себе. Байльшмидт вдруг ощущает, как трепыхается в груди его сердце, но смахивает все на смущение. Он же чудик, что взять то? — Я люблю тебя, Юльхен. Я люблю тебя, пожалуйста, никогда не едь туда.       Юльхен упрямо поджимает губы, бормочет в ответ сдавленно «Я тоже тебя люблю, идиот». Брагинский улыбается так счастливо и одновременно испуганно, а потом вдруг развязывает с шеи шарф и накидывает на плечи немки. Стянуть его и скинуть он не позволяет, плотно обматывая ее шею, а после, обхватив ладонями ее лицо, целует, как в последний раз.

***

      — Если исчезнет сын Брагинского, то ваш род оборвется, — Юльхен резко вскидывает взгляд, но тут же разочарованно фыркает. Ольга улыбается непроницаемо и нежно.       — Мать-Марена и об этом позаботилась. Род продолжают женщины. Женщины главные в доме, потому что они даруют жизнь для пищи Хлада, — Юльхен думает, что это какая-то извращенная степень феминизма, но в глотке застревает не смех, а отчаяние. И липкий страх терзает грудь. — Ты тоже теперь продолжаешь наш род.       Ольга застывает, опустив ладонь на живот Юльхен, и поглаживает его. Немка морщится, но теперь лишь внимательно наблюдает. Женщина вдруг убирает и таз, и пустую стекляшку и достает из корзины… цветы. Огромное количество самых разных, ярких цветов и тоненькие веревки. Байльшмидт стискивает зубы, наблюдая за дальнейшими действиями, но продолжает внимательно слушать.       — В нашей семье всегда рождается три ребенка. Две девочки — старшая и младшая, и средний брат. Самая старшая сестра учится мастерству и традициям. Старшая знает все заклинания и ритуалы, она проводница к Богу. Младшая рожает следующее поколение, трех детей, которые продолжат наше дело. А средний брат приносит жертву после смерти. Он готовится к этому всю жизнь, но Иван… Он был на редкость упрямый. Я помню, наш дядя принял эту смерть с покоем и благодарностью. А Иван внезапно воспылал любовью к жизни. Уехал, возжелал учиться. Встретил тебя.       Юльхен поджимает от обиды губы. К глотке вновь подступает тошнота и нарастает в груди обида. Вот почему он так отчаянно в нее влюбился и так цеплялся за нее. Вот почему так боялся возвращаться домой, вот почему так искренне любил всякие глупости.       Потому что желал жизни.       — Вы его заманили сюда, — к Юльхен, наконец, приходит осознание.

***

      Юльхен мрачно смотрит на тест и, тяжело вздыхая, откидывает его в сторону. Еще и беременности ей не хватало. Если она сейчас уйдет в декрет, то прощай ее карьерная лестница и счастливая жизнь. Да и Брагинский, кажется, особой любовью к детям не питает, сам еще ребенок. Нет, дети в их совместной жизни будут лишним грузом. Надо будет рассказать ему и сходить на аборт. Не нужен ни ей, ни ему этот ребенок, она не достаточно сошла с ума, чтобы гробить свою фигуру и жизнь.       Юльхен выходит из ванной и отправляется в спальню, падает на кровать спиной и подтягивает к себе оставленный Брагинским шарф. Она глубоко вдыхает его запах и кутается в мягкую ткань, переворачивается на бок и скромно касается своего же живота ладонями. Вот дождется, когда этот идиот вернется из своей деревни, и все ему расскажет.

***

      — Не заманили. У нас действительно были проблемы, потому что Хлад был в ярости. Зима разыгралась страшная, он убивал невинных людей, — Ольга строго хмурится и вытягивает веревку. — Он знал, куда ехал. Он знал, что его ждет, — она, будто оправдывая себя, повторяет и повторяет одно и то же, качая головой. — Он все знал сам. Это его судьба и смысл жизни. Жертва для Бога. Но Хлад остался недовольным.       В окно резко ударяет сильный ветер, и Ольга вздрагивает всем телом, опускает веревку в корзину и, не в силах больше стоять, обессилено падает на стул. Опирается на спинку и растирает ладонями лицо.       — Бог остался недоволен. И все из-за тебя, Юльхен. Из-за ребенка. Средний мальчик не имеет права иметь детей. Ни жены, ни детей. Но если такое происходит, его избранница отдает мальчика до рождения. Я не знала, что ты беременна, — Ольга поднимает голову и с осуждением смотрит на живот. — Как хорошо, что ты возжелала сюда приехать. Если бы ты не приехала, мы бы так и не поняли, почему Хлад оказался недоволен жертвой Ванечки.       За окном снова завыл ветер. А вместе с ним от ярости завыла и Юльхен.       — Хватит, — вдруг резко обрывает Ольга. — Заболталась я. Надо готовиться.       Юльхен уже не дергается. Она измучена, напугана и, кажется, совсем разбита. Осознание смерти Брагинского давит тяжелым грузом, а его ребенок оказался проклятьем еще страшнее, чем она думала. Все тело ломит и ужасно болит. Ее страшно мутит от застывших запахов цветов вокруг, но она упрямо продолжает глотать воздуха.       Она выберется. Она выберется. Она выберется. Она должна.       Во время ритуала обязательно. Любой ценой, лишь бы добраться до машины и найти запасные ключи в багажнике.       По щекам против воли капают слезы. Брагинский умер просто так, лишь бы жили эти сумасшедшие ублюдки. Брагинский боялся смерти, боялся умирать, но пошел. И Юльхен ему это позволила.       Ольга, тем временем, занимается делом. Она вновь достает из корзины веревки и разные цветы по очереди. Достает и, еле слышно напевая какие-то жуткие мотивы ритуальных песен, оплетает все тело Байльшмидт.       — Колокольчик, как наша покорность, как смирение и обещание навеки быть ему обещанными, — она приговаривает и привязывает эти цветы к ногам, оплетая голени стебельками. — Белую лаванду на шею привяжу: исполни страстное желание, защити нас, — Ольга опутывает бледную шею такими же бесцветными цветками, связывает их веревками и закрепляет на шее так, что жесткий волос веревки стирает кожу.       Ольга берет со столика небольшое блюдце, вдруг прихватывает Юльхен за волосы, крепко держит, приподнимая голову, и насильно заставляет выпить. Байльшмидт дергается, с ненавистью смотря на Ольгу, но пьет, чтобы не захлебнуться и давится отвратительным напитком и горечью на языке. Ее снова тошнит, но глотка судорожно сжимается, не пропуская рвоту с цветками.       — Мать-и-мачеха для любви в сердце матери. Пусть подарит она твоим детям, Хлад, покой и благодать, — Ольга убирает тарелку и вновь отворачивается к корзине. Ветвью плюща она оплетает плечи Юльхен молча, закрепляет крепко веревками и поднимается к голове. — И подсолнух, любимый твой цвет, дарую как наше преклонение.       Юльхен захлебывается в новых рыданиях, когда в волосы ей вплетают большие цветки подсолнуха. Они яркими пятнами застывают в ее волосах и напоминают о страшной боли. Иван любил подсолнухи. Иван любил эти цветы.       — Сука!       На этот раз Ольга не отвечает. И Юльхен напрягается всем телом, ощутив вдруг неприятный холодок по спине. В доме висит прежняя тишина, но Байльшмидт отчетливо ощущает гнетущее напряжение. Что-то грядет. Нарастает тревога и, как по заказу, в комнату вдруг возвращается Наталья.       Измазанная в чем-то черном, от нее пахнет жаренным мясом и свежей кровью, в руках она несет кочергу, к концу которой прилипли какие-то обгоревшие ошметки кожи. За ней тянется шлейф гари и горящего дерева, а из-за незакрытой двери пышет жаром. Юльхен на мгновение вспоминает о брате, пока Наташа не берет в руки нож.       — Нет! Нет! Не смей! Не подходи ко мне!

***

      — Где там, мать вашу, застрял Брагинский? — Юльхен не нуждается в приветствиях и прощаниях, потому что уверена, что Иван их разговор не слышит. А миловаться с его сестрами без него не станет, итак, натерпелась. Это не так важно.       Байльшмидт, на самом деле, опасно оставлять одну саму по себе. Вот придумает себе грандиозных планов по захвату мира, и ведь больше не отступится. И Брагинскому придется смириться. Он быстро привыкнет, по-немецки он балакает совсем не дурно, ему понравится в Германии. Она уже решила, что как только она сделает аборт, они отметят эту свободу переездом в Германию. Как раз брат зовет в гости. А приедут насовсем!       — Юленька, милая, — на том конце трубки слышатся всхлипы. Юльхен настораживается, хмурится и смотрит напряженно в окно, кутаясь в свитер Брагинского. Без этого идиота так холодно!       — Ну, не томи, твою мать. Я не собиралась с тобой долго разговаривать. Где Ваня?       — Иван умер. Он больше не вернется.

***

      Юльхен больше не держит слез и собственной злости. Она плетется по лесу, сквозь метель и отчаянно пытается скрыться от мелькающих позади огоньков. Быстрее, дальше, наплевать на холод и боль, она должна выбраться.       Сбежать удалось, до машины она только так и не добралась, зато сумела прихватить для себя какую-то шкуру, чтобы не замерзнуть. Ноги это никак не спасало — она перестала их чувствовать, ровно, как и руки. И если ноги были синие от лютого мороза, то руки буквально были окрашены в кровь. Эти сумасшедшие бабы пели какие-то песни и вырезали ей кожу, вырисовывали ножами какие-то стремные рисунки, руны, символы.       Секта, ебаная секта!       Она пробирается вглубь леса и уверенно идет вперед. Знает, что двигается к дороге, что-то ей это упрямо подсказывает. Дрожащими, кровавыми руками она снимает, буквально сдирает с себя проклятые цветы и веревки: с шеи, с ног, с плеч. Оставляет только подсолнухи, до которых так и не добрались ее руки. Она вся измазана собственной кровью и каким-то красным порошком, которым они разукрасили ее лицо и разрисовали живот. Их она пачкает кровью, судорожно стирая.       Она замерзла жутко, но продолжала двигаться вперед, судорожно хватаясь за стволы деревьев и за собственную жизнь. Сколько раз она чуть не упала в обморок? Раз пять, но крепкая пощечина, жгучая боль в руках и холод отрезвляют. Холод, он везде. Снег и мороз, холодный ветер задувает в спину. Но она упрямо кутается в старую шкуру и перебирает оледеневшими ногами.       Она ползет уже медленнее, а погода, словно издеваясь над ней, только ухудшается. Ветер воет над головой и толкает ее в спину, кутая снегом. Юльхен, не удержавшись, все-таки падает на колени и упирается изрезанными ладонями в снег, вопя от страшной, мучительной боли. В глазах темнеет и застилают их слезы. Слезы горячие, они стекают по щекам и ощущаются теплыми пальцами на коже. Юльхен обессилено рыдает, но упрямо поднимается. Опирается на ближайшее дерево, прижимается к нему спиной и прячется от ветра.       Холод везде, боль сковывает все тело. Она почти теряет сознание.       Пока не замечает в темных деревьях фигуру. Грузная, покрытая белой шерстью, огромная фигура белого медведя неспешной, величественной поступью двигается к ней. Рядом с ним успокаивается ветер и укладывается покорно метель, затихает страшный вой. Юльхен шарахнулась бы в сторону и поскорее убежала бы от дикого зверя, если бы имела силы.       Если бы не заметила такой живой, совсем человеческий взгляд фиолетовых глаз. Животное с человечьими глазами.       Когда Юльхен охватывает отчаяние и поднимается ярость в груди, она хватает валяющуюся рядом ветку и кричит со всей силы, намереваясь прогнать зверя. Она жмурится и мотает палкой, не обращая внимания на невыносимую боль. Зверь остается к ней равнодушным, а когда она поднимает на него взгляд, она застывает в бессилии.

***

      — Юльхен? Почему ты тут одна? — Иван тянет к ней руки, подходя ближе.

***

      Байльшмидт жмурится, прогоняя воспоминания, и роняет от бессилия палку, когда вместо медведя перед ней стоит Иван. Ее охватывает паника, страх и боль, она закрывает лицо дрожащими руками и измазывает кожу в крови и краске. Этого не может быть. Не может быть!

***

      — Юльхен, иди ко мне. Ты ведь замерзнешь, — он обнимает ее, как обычно, со всей нежностью прижимает к своей груди и целует в лоб.

***

      Иван заботливо гладит ее по белым волосам, не задевая вплетенные подсолнухи, и целует ее измазанные в крови губы, заставляя рыдать еще громче. Из его рта плохо пахнет, но Юльхен тянется к нему в ответ. Вьюга действительно отступает, становится теплее в его руках, но Юльхен дрожит всем телом и не может успокоиться. Она сжимает жесткую шерсть шкуры.

***

      — Я же говорил тебе никуда не ехать. Почему ты никогда меня не слушаешь? — теплый Иван смотрит прямо в глаза и строго хмурится. Но на его губах через секунду расплывается улыбка. Брагинский опускается перед ней на колени и вдруг касается ее голого живота поцелуем, даруя сначала невыносимую боль, а потом покой. — Наш мальчик.

***

      Юльхен лежит в снегу — поэтому, видимо, уже больше ничего не чувствует. Иван вынимает из волос цветы вместе с белесыми прядями и ласкает ее лицо теплым и шершавым языком. Байльшмидт закрывает глаза и больше не сопротивляется, не плачет и не дрожит. Теплые слезы засыхают на щеках.

***

***

***

      Медведь разгрызает живот девушки и съедает раздутую матку с плодом, сжирает желудок, выпуская кислоту на снег, и вытаскивает зубами кишку.       И в лесу расцветает рассвет.