И тень твоя, мою обняв, уходит снова в путь

      «Но помни, что ступать ты будешь как по острым ножам…»       Зеркала отражают каждое движение: на сцене глаза будут завязаны, поэтому Сун Цзиян раз за разом отрабатывает все связки. Взмах руки. Шаг. Вращение. Повторить. Снова и снова, пока с колен уже не получается подняться. Пока футболка не липнет к спине. Пока не начинает ломить напряженные запястья — веера сейчас нет, но руки уже нужно держать правильно. И времени исчезающе мало.       Сун Цзиян неграциозно садится на пол, заваливается на спину, раскинув руки. В наушниках продолжает нежно и печально звучать дуэт двух голосов.       Играть было проще, намного проще.       Сможет ли здесь он донести то, что хочет? Сказать без слов?       Сколько было в прошлом отчаянных споров. Сколько пометок осталось на полях сценария? Сколько раз он сам вглядывался в зеркало после долгого дня, пытаясь понять, кто смотрит на него из глубины?       Дыхание постепенно становится глубоким и ровным.       Завтра зеркала снова превратятся для Сун Цзияна в бесконечный коридор. День за днем — каждый шаг не по острым ножам, но над пустотой. Если он оступится, если он сделает неверный шаг и упадет — поймает ли кто-нибудь?       Русалочка отдала ради любви и бессмертной души свой прекрасный голос.       Сяо Синчень ради того же отдал способность видеть.       И каждый их следующий шаг приносил им боль: одной разрывал грудь безмолвный крик, второй жил с разорванным в клочья сердцем.       Сун Цзияну не нужна бессмертная душа и вечность без Ли Бовэня. И ему почти так же больно: смотреть, молчать, задерживать дыхание, убегать. Он не сомневается, что его чувства заметны, но не просит совета, не хочет ни с кем обсуждать, запирает в себе.       Единственная вещь в мире, о которой он не хочет говорить.       Единственная вещь в мире, о которой он хочет танцевать.       Сун Цзиян не может вспомнить, когда в последний раз было так страшно, когда он делает первый шаг с завязанными глазами. Мир исчезает, оставляя только уже ставшую частью его мелодию и знакомый мягкий голос. Тело помнит вбитые до судорог в мышцах движения, но перед Сун Цзияном все тот же стеклянный коридор, из которого нет выхода и в котором бьется его безмолвный крик о любви.       Пока его осторожно не подхватывают под локоть, помогая подняться. Свет софитов режет глаза даже после такого короткого перерыва, заставляя жмуриться. Остается схватиться за теплую руку, чтобы не потеряться в себе, не потеряться в отражениях. — Какая у тебя любимая сказка? — спрашивает Сун Цзиян уже в гримерке, пытаясь разодрать волосы сквозь гель для укладки. Ли Бовэнь за его спиной, отражается в том же зеркале и можно на мгновение представить, что сегодня они застряли в зеркальном коридоре вдвоем. — А чего ты вдруг? — интересуется он.       Сун Цзиян только пожимает плечами и строит отражению рожицы: каприз Феи, что, сложно ответить? — Они никогда не спросят о самом главном, — произносит Ли Бовэнь. — Никогда они не скажут: «А какой у него голос? В какие игры он любит играть? Ловит ли он бабочек?»… Так когда же ты спросишь меня о главном, Ян-Ян? Или тоже сбежишь от меня? Так я не Сун Лань. Я догоню.       Это слишком хорошо, чтобы быть правдой.       Это слишком неожиданно, чтобы быть ложью.       Сун Цзиян страшно боится обернуться. — У меня сказка с хорошим концом, — голос плохо его слушается. — Прямо как у Диснея… не хватает поющих зверюшек вокруг… — А чем тебе The Untamed Boys не угодили? Вот сейчас все вместе выйдем на сцену и они тебе споют.       Сун Цзиян наконец оборачивается — чтобы тут же оказаться в объятиях, чтобы обнимать в ответ. Идти вперед больше не страшно: даже если впереди пустота, упасть ему не дадут.