Метамфетамир

Знаешь, хоть мы знакомы недолго; И Enigma польётся с колонок не громко; И мы вдвоём уже под одеялом, шепот, дышим; На меня с тобою повлияло что-то свыше;

У меня ночная смена была в фастфудовской забегаловке, я вообще мало что помню с того дня, так хуёво было, так хотелось хоть чего-нибудь, хотя бы просто покурить, но это была единственная работа, я не хотел её проебать, пришлось ждать весь день. Ночью клиенты есть, конечно, но их немного, и их не смущает запах, например, мяты, или красные глаза, они поскорее хотят еды или просто погреться. Ты пришёл именно сюда первый раз, я спрашивал, тебя раньше никто не видел, не помню время, но на улице уже давно было темно, и редкий человек проходил мимо этого шикарного заведения. Ты был в компании друзей, таких громких и возбуждённых для середины ночи, они постоянно над чем-то угорали, разговаривали о своём, пихали друг друга, не рассчитав силы, отчего чуть ли не падали, хотя на самом деле, сделав пару шагов, их ноги просто заплетались, ах, это неадекватное состояние, как знакомо-то. Ты стоял в стороне от них, с тобой ещё кто-то, вы смотрели за друзьями и также смеялись с них, иногда вклиниваясь в разговор, пока один из вашей компании пялил в табло с доступной сейчас едой, решая, что же выбрать для ночного перекуса. Но ты выделялся среди всех явно не в здравом уме и не в трезвом рассудке. Ты был самым высоким, самый длинный, хотя это прилагательное точно не для него, доставал макушкой тебе до кончика носа; ты улыбался больше и красивее остальных, настолько ярко, что, увидь тебя, Солнце отвернулось бы от всех планет и зарыдало крокодильими слезами, потому что оно не может светить столь же мощно. Пока каждый был занят своим, я рассматривал тебя, чего не замечал никто, и ты тоже, будучи увлечённым совсем не мной. Никто из вашей компании так и не подошёл, всё заказывал один этот человек, но я узнал, что тебя зовут Арсений, когда он выкрикнул это имя и ты обернулся, случайно, я уверен, проскользив по мне взглядом, и сказал, что вокруг тебя дерьма и так хватает, не хватало ещё внутрь его пихать; и, знаешь, ты прав, еда тут не очень, но она дешёвая и это лучший вариант для людей с ограниченным бюджетом. Мне понравился твой голос, как и ты в целом на расстоянии до кассы. Вы выбрали большой столик за стеной, я больше не мог тебя видеть, да вы и ушли быстро, я только и успел увидеть тёмный затылок. Вроде неделя только прошла, я сто раз успел забыть и улыбку, и смех, и весь тот давний день, ибо столько всего вливалось в мою небольшую голову, в которой, дай Бог, найдётся место на важное, но вдруг ты пришёл снова. Один, что меня удивило, мне казалось, ты можешь шататься только в компаниях, да и вообще тебе местная кухня и не кухня вовсе, но ты, блять, реально пришёл и отстоял очередь в три человека. Тогда был, кажется, один из рабочих дней, вечер, клиентов было мало, после тебя никто не зашёл, и никто не стоял. Все люди уже сделали заказы и ушли за столики, настала твоя очередь и… Ты просто подошёл, встал напротив и тупо смотрел на меня… Или осматривал, будто изучал вблизи, я так и не понял. И я не шибко отличался от тебя, стоял за кассой в глупой форме и пялился на тебя в ответ, как будто пытаясь убедится — не глюк ли это. Твоё лицо ничего не выражало, но оно такое красивое, твои глаза блуждали по мне, по тем частям тела, что были доступны, зрение у меня не так, чтобы прям в пизде, но хуёвое, в тот день я только заметил, что они светлые, точный цвет сказать не мог. Да, я мог представить их себе, но мне думалось, что что бы я не нафантазировал — реальность будет ещё лучше. Так и получилось, твои глаза оказались голубыми, не грязными, как у всех, не с трудом определяющимися, не мутными, не отливающими другими цветами, а именно голубые, как в сказках у принцев или принцесс, но моя жизнь — не сказка, да и ты вроде из плоти и крови, а не нарисованный. Хотя мне всё ещё казалось, что я просто ехал кукухой. — Привет. — Всё же первый сказал ты, и мы тут же встретились взглядами, и, кажется, я умер. Честно, было ощущение, что через меня прошло несколько вольт. Твой голос не хриплый, а ровный и чистый, не срывающийся, плавный. Ты замолчал на несколько секунд, снова просто смотря мне в глаза. Облизал не особо пигментированные губы, едва выдавливая подобие улыбки. — Ты не помнишь меня? — Твои брови приподнялись к взъерошенной чёлке, а глаза приоткрылись шире. — Привет, — Начал я, пытаясь сформулировать достойный ответ. Не говорить же, что мне кажется, что передо мной ебучая галлюцинация. — А… Нет, помню. Ты с друзьями вроде был, поздно приходили. — Я чуть нахмурился, пытаясь вспомнить всё и не сказать лишнего, чтобы не показаться идиотом. — Друзья… Ну, да, наверное. Знаешь, скорее хорошие знакомые. — Ты улыбнулся, хмыкая как-то доброжелательно. — Верно, — Не знаю зачем, но я улыбнулся в ответ. — Хочешь чего-нибудь? — Спросил я, когда мы снова замолчали слишком надолго и начали изучать друг друга глазами. Снова. Как будто два хищника первый раз видят друг друга и не знают, перегрызть глотки или разойтись. — Я… Да… Дай мне… Э… Кофе. Да, кофе, маленький стаканчик. Обычный, без всего. — Я кивнул и отвернулся к кофемашине за спиной. Руки не тряслись, но я всё больше был уверен, что сейчас уроню что-нибудь или упаду, или пролью, или подожгу, просто от того как ты прожигал мою спину взглядом, а я чувствовал это, ты как будто решал что-то у себя в голове. Я развернулся со стаканчиком в руке и поставил его на стойку, но ты не спешил его забирать. — Слушай, это, может, странно, но… Ты похож на… Прости, если я обижу тебя… Ты ничего не принимаешь? — На полтона тише добавил ты, немного подождав и чуть наклонившись вперёд. Я видел, как твои глаза сверкали интересом и, честно, совершенно ахуел, не ожидая такого поворота событий. И вообще какой ненормальный будет об этом расспрашивать незнакомца?! Я никак не думал, что ты вообще можешь спросить об этом и вообще как-то узнать, но… — Ну… Э… Знаешь, курю… Сигареты, — Поспешил добавить я, когда твои глаза стали блестеть ещё сильнее. — И… Что-то лёгкое… Чем почти каждый балуется в школе. — А… Нет желаний для чего-то большего? — Спросил ты вкрадчиво, видимо, боясь спугнуть, и словно подначивал, пытался заставить подсознание думать, что хочу, но это было и не нужно, я и так понимал всё чётко. — Да. — Я не знал, как нужно реагировать в подобных ситуациях, но я согласился, просто потому что… Ты так смотрел на меня, тебе невозможно было отказать, да и чего греха таить, мне давно хотелось чего-то… Нового. И, как говорится, дают -бери, бьют — беги. — В ночную сегодня? — Нет, я закончу через тридцать минут. — Я буду за одним из столиков. — Ты взял кофе и ушёл к столу у окна, а мне оставалось закончить смену, принять последние заказы и пытаться не смотреть на тебя, в то время как ты, иногда отвлекаясь от улицы за окном, снова прожигал меня глазами. Мы шли вперёд по тротуару, не замечая ни машин, ни холодных порывов ветра, лето ушло и вернётся только в следующем году, если вообще вернётся, как пошутил ты, а мне было не смешно, потому что я чувствовал рядом с тобой тепло. Возможно это из-за твоей улыбки, возможно из-за искрящихся глаз, не знаю, но и неважно. — Арс, а с чего ты взял, что я что-то принимаю? — Я уже рассказал тебе про… Всё. На самом деле доверять кому-то сложно и дорого, поэтому я этого не делаю, но тебе рассказать захотелось. Наверное, вся хранившаяся во мне темнота уже не могла не выбраться наружу, место закончилось. Я рассказал, что в первые разы это был бездымный табак, который легко можно было достать у кого угодно в школе, все пробовали (или продолжают) это и всем вроде заходило. Мне тоже, но вскоре стало скучно, снюс, гутка и прочие надоели, и тогда один знакомый достал грибы, которые, я уверен, выращивает какой-нибудь торчок в чужом подвале, но не всё ли равно? Вот именно, абсолютно всё равно. Мне понравилось, чего я и ожидал. Так всё и шло по нарастающей, от самых слабых и дальше, к более интересным. На момент встречи с тобой в моём выборе доминировало экстази и периодически что-то более лёгкое, ну так, чтобы было разнообразие. Я рассказал и историю, откуда столько всего в моей короткой жизни. С самого начала это было от родителей. Ты теперь знаешь, что я помню, как я был маленький, а родители уходили рано и возвращались поздно, всегда довольные этим странным миром, весёлые и, наверное, нескончаемо влюблённые. Не только друг в друга, ещё и в вещества. Я рассказал тебе, что помню смешение запахов, от которых болела голова у ещё мелкого меня, помню, как постоянно приходили разные люди, как родители сами приводили кого-то, и я, уже будучи подростком, втыкал беруши, закрывался руками и накрывал голову подушкой, чтобы не слышать стонов за стенкой. В доме валялись шприцы, иглы, бонг, всё, что им было нужно и интересно. Я смотрел за ними, за их неконтролируемым смехом, красными глазами и учился жить сам, ведь никакие родственники не станут помогать из-за собственной неприязни. Исход логичен — передоз. Они просто… Просто однажды не пришли ни через день, ни через пять, а через десять пришёл какой-то мужчина, сказал, чтоб я держался, и вскрыл одну из их заначек. Только одну, потому что другие уже через три дня нашёл я и толкнул кому смог, чтобы банально не умереть от голода. Мне было семнадцать, я видел, что делали родители, видел, к чему привело, и я начал то же самое, потому что… Потому что. Какая школа, когда в твоей новой компании все веселятся, а ты понимаешь, что вероятно не доживёшь даже до двадцати трёх, так что какой смысл смотреть на серый мир, когда доступен яркий? Искусственно яркий, но ведь яркий. И… Да, наверное, какие родители, такие и дети. Глупые дети, неспособные после увиденного и услышанного верить в лучшее, анализировать и бороться, такие дети, каким был я, которым бороться нет ни смысла, ни желания даже за/ради самого себя. Сам не знаю как, но у меня получилось сдать экзамены и поступить куда-то, название чего я не хочу помнить и вроде как ещё числиться студентом, приходя на пересдачи за натянутыми тройками, путём мало мальских знаний и взяток. Говорю же, удалось поступить куда-то там. И вот ты знаешь, что мне девятнадцать, я работаю чёрт знает где, «учусь» там же, снимаю что-то, не дотягивающее даже до подвала Мастера и Маргариты, и совсем не планирую дожить до двадцати трёх. А я знаю, что ты банально попал в плохую компанию, давно и недавно одновременно, но твоё пока ещё не до конца потраченное наследство даёт тебе возможность жить, а что будет потом — волнует тебя мало. «Я же не море, чего мне волноваться», — хихикаешь ты, и я отмечаю странное и глупое чувство твоего юмора, и всё-таки улыбаюсь в ответ, потому что чувствую, что мой последний юбилей был в пятнадцать, так почему бы не смеяться с дуростей, пока есть возможность. — Когда я тебя увидел в первый раз, ничего такого не заподозрил, потому что это в принципе невозможно. А потом один из моей компании сказал, что ты тусуешься… Ну… В похожих местах, как у нас. Собственно, общие знакомые, ах, как тесен мир. И… Понимаешь, говорили, что ты не особо паришься по-жизни, тебе… До пизды. Собьёт машина — ладно, не собьёт — поживём, подождём. Та плохая компания, в которой я был сначала, её уже нет, а ребята, с которыми я сейчас, не хотят чего-то сильнее травы или того же экстази, им пока и так превосходно, всё равно многие из них не старше меня, а я… Мне всё чаще становится скучно, но никто не соглашается на более опасное. И я подумал, раз ты у нас плывёшь по течению и не боишься внезапно захлебнуться… — Ты не стал договаривать, ибо дальше всё понятно, а говорить «мы могли бы подружиться» как-то не в нашем стиле. Ха, так говорю, будто не мы знакомы пару часов. — Ну, я-то не боюсь, мне терять нечего. А ты… У тебя пока есть достаточно денег, есть актёрский. Можешь же выбиться в люди, а не валяться на земле с иголкой. Почему тебе скучно, Арсений? — Потому что. Я мог бы завязать, но я не хочу. И мне не для кого. — Найди. — Не хочу. Хочу адреналин. — Прыгни с тарзанки, положи на лицо паука. — Не знаю, зачем говорю тебе это. Просто… Ты такой… Чистый для грязи, в которую хочешь. В тебе правда ещё живёт возможность быть лучше и выше этого дерьма. Ты останавливаешься и, нахмурившись, смотришь на меня. — Ты начинаешь меня бесить, Антон. — Я смеюсь и пихаю тебя плечом, иду дальше, вынуждая тебя делать то же. — Да ладно, — Ухмыляюсь я. — Я буду только «за» все твои предложения. Просто… Уверен, что не путаешь одно с другим? — Моя последняя попытка. Я видел много людей, я продавал им, но никто из них не был как ты. Никого из них не хотелось спасти, хотелось развернуться и уйти. Понимаю, почему от родителей отказалась семья. С такими… В таких уже ничего нет. Во мне почти, кажется, тоже. — Кристально. — Я понял каламбур и улыбнулся. Не знаю кому это надо, зачем судьбе сводить двух ненормальных. Видимо, перенаселение, и невидимая сила должна от кого-то избавиться, а будь мы вместе, умрём в два раза быстрее, и от этого будет только лучше. В тот же день мы встретились с кем-то, ты что-то купил, и мы уже вдвоём хихикали под одним одеялом, задыхаясь от недостатка воздуха и каких-то глупых картинок в голове. Галлюцинации — это прикольно.

Мы хотели завязать, но я случайно заказал; Все наши друзья нас обсуждают за глаза; Пофиг на них, зай, лохи они!  Всё равно ведь все не отвечают за базар;

Может мы и хотели прекратить, но каждый раз был как первый и… Нет. Мы не могли. Вернее не хотели. Мы не дошли ещё до чего-то особенного, но того, что было, хватало. Как оказалось, общих людей у нас действительно много, поэтому никаких трудностей на счёт того, где зависать, не возникало. Мы были вместе везде: каждая тусовка, каждая квартира, каждый гараж или заброшенный парк, везде, где мы были, мы были вдвоём. Нет, конечно, мы отходили друг от друга, общались с другими, но на диванах, когда передавали косяк, мы сидели рядом, плечом к плечу, бедром к бедру, близко, вплотную. Никто не замечал, ведь всем плевать, но мы чувствовали себя лучше, когда рядом. Вернее, я точно, о тебе лишь могу догадываться, но судя по тому, что ты не собирался отстраняться, ты явно нуждался во мне рядом не меньше, чем я в тебе. Уже все знали, что мы «спелись» и за пределами общих «собраний» зависаем только вдвоём под всем, чем хотим.

Наше будущее под капельницей — Не оплатят ведь нам мамочка и папик лицей; Ну и что? Нам и так хорошо, Ведь мы из тех, кому пить поздновато Боржоми;

Я помню, как ты старался не принимать, когда готовился к каким-то выступлениям. Я, конечно, приходил на них, восхищался тобой и тоже старался быть трезвым. Тебя хвалили, хотя не помню, что ты прилагал дохуя усилий. Выучил слова, постоял десять минут у зеркала и вся твоя репетиция. Видимо, у тебя был талант. У меня его нет и не было, но мне хватало наслаждения тобой на сцене. И всё же, я прав, ты мог бы выбиться в люди. Ты сказал, что вероятно, был бы несчастен. Не знаю, тебе виднее.

Да, может, мы худеем серьёзно, Но без этого мы не летели бы к звёздам; Я и ты, и сияем мы, Выпуская дым и вдыхая пыль;

Почему-то мы стали чаще появляться именно в моей квартире. — Серьёзно, Арс? — Я приподнял брови, немного задержавшись на тебе взглядом, затем наклонился над столом. Снова табак, ну, для передышки и разнообразия. Ты повторил за мной, когда я отдал тебе свёрнутую купюру. — Я не против ни разу, но у тебя и обои целые, и места побольше. Чем тебе нравится моя… Не-квартира? — Ты шмыгнул носом, запрокидывая голову. — Мне тут уютнее. А обои у меня скучные. — Я усмехнулся. — Ну и дурачина. Я был рад, что ты спокойно ешь лапшу, залитую кипятком, и иногда что-то нормальное. Очень иногда, потому что ты больше любил вредное. Ты скинул сколько-то килограмм, и я не отличался от тебя, только со мной это давно. В конце концов, я приучил тебя иногда курить. Каждый раз ты просто сидел рядом, и мы пялились в окно или на горизонт, если это были крыши, или на небо, если это были лавочки со спинкой, потому что что-что, а вот сигареты совсем тебе не симпатизировали. — Ты мог бы очень экономить, если бы не покупал пачки каждые две недели. — Заметил ты очевидное, лёжа головой у меня на коленях и согнув ноги на лавке. Был октябрь, но мы всё ещё ходили в осенних не тёплых курточках. Я опустил голову, пару секунд смотря на тебя сверху вниз, а затем выдохнул в лицо дым. Ты поморщился, закрывая глаза, и помахал рукой перед собой, разгоняя серые «облака». Я засмеялся, снова затянулся, но выдохнул уже обратно в небо. — Всё ещё не понимаю, почему ты куришь траву, но не куришь сигареты. Не умеешь? — Усмехаюсь я с издёвкой. — В нашем дуэте за юмор отвечаю я. — Важно отозвался ты, я, естественно, поддерживающе кивнул. — Они просто невкусные. — Да ну? А ты пробовал? — Я поднёс тлеющую сигарету к твоим губам. Ты посмотрел сначала на меня, затем на неё, и всё же обхватил фильтр, прохладными губами касаясь моих пальцев, не отличающихся повышенной температурой, и затянулся. Не долго, хотя мне показалось по-другому, и уже выдохнул вверх. — Пробовал. Но это всё так же невкусно. — Ты жмёшь плечами. — Странный Арсений. — Несмешной Антон.

Хоть знакомы мы, походу, всего с октября; Я вообще так не любил никого, как тебя; Они думают умрём мы, их клинит на смерти; Мне плевать, у меня твоё имя на сердце;

Сначала я не придал этому значения. Мы были на очередной вписке у кого-то из моей компании. Так уж получилось, что я общался с некоторыми пацанами из моего учебного заведения, а ты отошёл к своему знакомому, сказав, что не в силах слушать про учёбу. Я слушал паренька, который говорил о каком-то происшествии с одним преподом, у которого то ли инфаркт случился, то ли приступ какой-то, не помню, потому что отвлёкся на тебя. Ты стоял недалеко и улыбался низкого роста брюнетке. Она пьяно смеялась, постоянно прикасаясь к твоим запястьям и предплечьям. Может, она давняя знакомая, и я это понимал, может, тебе захотелось, и это я тоже понимал, но было противно. Её просто хотелось оттащить за длинные угольно-чёрные крашеные (корни отчетливо были видны) ещё и жутко секущиеся волосы и приложить об стенку, лишь бы она перестала смеяться. Нет, я не знал её и уж тем более не ненавидел или презирал, но было противно. Хотелось сплюнуть, будто в горле было что-то горькое и неприятно вязкое, но головой я понимал, что ничего не было. За исключением только, что противно. Я понимал, я всё понимал, молодой организм, ты свободный и бла-бла-бла, но я не понимал почему чувствую то, что чувствую. Наверное, такая реакция из-за того, что я привык к тому, что ты каждый раз рядом. Даже если отходишь к другим компаниям, ты всё равно со мной. Мы вдвоём, а не вот это. Я быстро решил, что мне надоело. Надоело смотреть на вас, и я отвернулся, концентрируясь уже на новой истории. Получалось плохо. Я попытался вспомнить свой последний раз, но я не помнил. Не потому что их было много или это было уж очень давно, я просто не запоминал. Вероятно, из-за того, что и не получал особого удовлетворения ни с одной из девушек. Ну, приятно и всё такое, но все те девушки какие-то… Невзрачные. Обычные, неоригинальные, серые, стандартные. В младшем возрасте я влюблялся, но чем старше становился, тем больше не видел в отношениях никакой перспективы. Скорее всего, потому что понимал, что не смогу ничего дать, насколько бы красива, умна или хотя бы богата она не была. Другому человеку надо много отдавать, а мне и дать-то нечего. Все они были такими же серыми, как и мир вокруг. Никакого интереса и никаких эмоций от них не было, хотя если оргазм — всё же эмоция, тогда она была самой поганой. Конечно, не все такие, как я, поэтому я постарался забыть об увиденном. А потом это случилось снова, но мы поменялись местами. Снова вечеринка, но уже у какого-то богатенького мальчика, к которому я вообще не понимаю, как мы попали. Если вакханалия у того, кто богат, значит все в отрыве. Так и было. По сравнению с другими мы были прямо трезвые. Ты ушёл к барной стойке, оставив меня одного, но ненадолго. Ко мне подошла одна из девушек, лениво бродивших по дому в поисках хоть чего-то или кого-то, и мы разговорились. Не знаю, почему она подошла именно ко мне, но, блять, спасибо. Я улыбался ей и смеялся не потому, что она улыбалась мне, а потому что боковым зрением я видел тебя. Твоё недовольное нахмурившееся лицо. Я видел, как ты перемешивал коктейль в стакане соломинкой, которая, казалось, разойдётся по швам от силы, с которой ты сжимал её и давил ей на дно; видел, как резко поднимались твои плечи при вдохе; видел, как ты втягивал щёки, чтобы наверняка сжать зубами изнутри; видел, как напрягаются скулы. Я видел, и мне жутко нравилась эта картина, потому продолжал. Было интересно, сделаешь ты что-нибудь или нет, скажешь, когда будем вдвоём или нет, и было интересно, откуда взялась такая реакция. Что же я мог вызвать таким поведением в тебе… Не знал. — Хочешь погадаю тебе? — Спросила она, улыбаясь. — Что? — Я не слушал тебя, ты была такой же, как все. — Говорю, гадать умею. По руке. Дай правую ладонь. — Мне похуй, что ты умеешь, но спасибо, что решила докоснуться до меня. Не прошло и десяти секунд. — Ты будешь долго жить, если… — Привет, — Ты встал рядом, очень рядом, чуть загораживая меня с левой стороны, касаясь плечом. — О чём болтаете? — Самый настоящий актёр. Девушка только собралась открыть рот, наконец оторвав заинтересованный взгляд от моей ладони, но не отпустив её, как я начал говорить. — Это Вика, Арс, она умеет гадать. — Я улыбаюсь, видя как меняются твои глаза, и как плотнее сжимаешь челюсть. — Вика, значит, — Повторяешь ты таким тоном, что мне пищать от радости хочется, сам не знаю почему. — А я Арсений, приятно познакомиться. А мне погадаешь? — Ты специально не грубил и был слишком милым. — Мне тоже очень приятно, но извини, Арсений, и ты, Антон, но я наконец нашла свою подругу, так что мне пора. Может ещё увидимся. — Она улыбнулась и, махая кому-то впереди, ушла. — Милая. — Уже безразлично говоришь ты, смотря ей вслед. — Правда, Арс? Ты так считаешь? — Считают ворон на ветке. Но да. Жаль, она ушла, тебе могло бы перепасть. — Я слышу зависть в голосе или это что-то другое? — Я не слышу ничего в твоём голосе, потому что ты делаешь его бесцветным, и это мне не нравится. — Никакой зависти, Шаст. И ничего другого. — Она не нравится тебе, Арсений, почему ты врёшь мне? — А разве я сказал, что она мне нравится? И разве я вообще говорил о симпатии? — Ты всё ещё смотрел ей вслед, хотя её след давно простыл, а я смотрел на тебя и… Мне не нравилось, что ты не смотришь в ответ, как обычно. Как обычно, во всех компаниях, когда смеёшься, или затягиваешься, или готовишься вдохнуть, или слушая меня. Как обычно, заглядывая мне в глаза. — Когда человек не нравится, ты не скажешь, что он милый. Ты репетируешь роли при мне, сейчас ты играешь. Ты не считаешь её милой, значит она не нравится тебе, значит ты врёшь мне. — Что ещё ты замечаешь? — Это я замечаю в первый раз. — Я хочу уйти. — Такого раньше не было, мы никогда не уходили такими почти трезвыми, но мы уходили вместе. Каждый раз. Если просил ты, соглашался я, если надоедало мне, ты поддерживал. — Мы пришли час назад. — Но в тот момент происходило что-то не то, твоё напряжение теперь было не внутри тебя, а между нами. Тогда я хотел возразить, потому что ты не реагировал совсем, а я не привык, что ты не реагируешь на меня. — Можешь остаться, я не настаиваю, в конце концов, кто я, чтобы приказывать тебе. — Не знаю, где ты научился так больно бить словами, но я хотел бы так же. На всякий случай, в жизни всё пригодится. — Нет, пойдём. Я… Тоже не настаиваю. — Эх, а я так не умею. Я согласился, потому что мы приходим и уходим вдвоём. Над этим шутят все общие знакомые, и мы смеёмся тоже, посылая их подальше. Я не знаю, почему мы смеёмся с очевидной правды. Мы шли молча, хотя обычно нет. Обычно мы громкие или хотя бы просто разговариваем, но не в тот вечер. Это странно, но я улыбался чаще, чаще чувствовал себя лучше, чем было, хотя единственное изменение — ты в моей жизни. Остальное осталось прежним. Мы пришли ко мне, не было даже двух часов ночи. В тишине щёлкает замок, в тишине мы снимаем куртки, в тишине разуваемся, в тишине ты идёшь в сторону ванной, но не доходишь, я останавливаю тебя. — Что случилось, Арсений? — Я развернул тебя к себе лицом, ибо не выдержу пялиться в затылок. — Всё в порядке. — Просто отвечаешь ты, пожимая плечами. — Ты опять врёшь мне. Ты врёшь мне второй раз. — Нет же. Не понимаю о чём ты. — Ты машешь головой, создавая иллюзию заинтересованности. — Я сделал что-то не то? — Ты не слышишь меня, Шаст, всё хорошо. — Беззлобно и спокойно. Холодно. Ты обращаешься так второй раз подряд. Я не следил за этим, честно, но откуда-то знал, что раньше такого не происходило. — Что случилось, Арсений? — Почему ты выговариваешь имя полностью? — Я обращаюсь так к тебе периодически. Ты не хочешь, чтобы я общался с кем-то ещё? — Сам слышишь, какую чушь несёшь? — Что случилось, Арсений? — Ты недолго смотришь на меня, закрываешь глаза и глубоко вздыхаешь. — Прости, я… Плохо себя чувствую сегодня. — Ты врёшь в третий раз. — Отвали. — Выдыхаешь и разворачиваешься. — Это из-за девушки?! — Я дёргаю тебя за запястье назад. — Почему ты, блять, не можешь сказать мне, что это из-за ёбанной девушки?! — Я никогда не кричал на тебя, мы даже не ссорились, но… Я не хотел тогда ругани, не хотел совсем никогда, но просто не мог контролировать себя. Я не злился, но какого чёрта ты обманывал, и почему вёл себя как мудак, я не понимал, и это бесило, потому что мне казалось, что ты понимаешь меня, а я тебя и… И мы… Мы как будто в гармонии, в плане, что достаточно похожи. И ведь мы общаемся так близко, что… Мне казалось, ссор вообще быть не должно. Я не знал кто мы друг другу, потому что мы не обговаривали этого, но мы же уже не были чужими. Хотя наверное я ошибался. — Как бы я объяснил тебе это, а?! Как?! — Ты орёшь в ответ, толкая меня в плечи. — Ртом! Своим ебучим ртом! Тем же ртом, которым ты улыбался неделю назад какой-то ненатуральной суке! — Какой ещё с… О-о-о, — Тянешь ты, странно хихикая в голос, а я и представить не могу, что смешного. Ты смеёшься сильнее, сгибаясь пополам, но затем выпрямляешь спину и проводишь руками по лицу, улыбаясь уже совсем невесело. — Шастун, блять… — Спокойно говоришь с досадой, в следующий момент снова взрываясь криком. — Ебучий ты ублюдок! Почему нельзя было сразу сказать мне?! — Ты подходишь ближе. — Сказать что? — Хмурый, слишком грубо спрашиваю, скорее выплёвывая слова. — Сказать что, Арс? Что мне противно, когда к тебе жмётся кто-то? И что бы ты сделал? Посмотрел на меня, как на ебанутого? — Нет, не это и… Почему как? — Неожиданно спокойно хрипишь ты, оказываясь так же неожиданно близко и… И ты целуешь меня. Ты, блять, целуешь меня. Я так не хочу описывать сейчас это даже самому себе, потому что боюсь, будто мысли материализуются, и все узнают как это — целовать тебя. Стоять в коридоре какой-то халупы и, блять, целовать тебя. Это не стыдно, мне слишком похуй на стыд, это нежелание делится с отвратительным миром твоими губами на моих. Слишком лично, слишком жадно и… Взаимно? Непривычно чувствовать… Любовь? Я не знал… Я не знал и терялся с тобой в пустой квартире. Ты проводишь пальцами по щеке, и я готов умереть в это мгновение. Я не хотел ничего другого, никого другого, я уже не хотел без тебя потом. Я стоял безвольной куклой, двигая лишь губами, пока ты обхватывал прохладными ладонями мою шею. — Я… — Начинаешь и замолкаешь, отстранившись, но не отходишь далеко и не убираешь рук, открываешь глаза, скользя взглядом по моему лицу, а я лишь приподнимаю веки, неотрывно смотря только вниз, на твои губы. — Арс, — Я шепчу, цепляясь кончиками пальцев за край твоей рубашки, я так боюсь, что ты сейчас уйдёшь, и тогда я точно умру и совсем не по своему желанию. — Арс, — Вцепляюсь в ткань сильнее, зажимая её в кулак. Мне физически больно от того, что ты остановился и просто стоишь так близко, моё сердце мучительно бьётся, разливая что-то ужасно-отчаянное по телу. — Арс… — Я выдыхаю тебе прямо в открытый рот и не могу остановить себя, целую. Твои губы такие влажные и мягкие, ты снова кажешься нереальным, потому что… Ну так не бывает. Ты оттягиваешь нижнюю губу, так легко скользишь в меня и кончиком языка проводишь по моему, вынуждая громко застонать от обычного поцелуя. Такого обычного поцелуя от такого нереального тебя. Но я вру, я бессовестно вру, потому что обычные поцелуи только с обычными, а ты так далёк от всех остальных. Я чувствую, как ты гладишь мою шею, и я не могу отказать себе запустить свободную руку в твои волосы, портя уложенную чёлку. Ещё немного и я упаду, ты, видимо, понимаешь это, иначе почему уже в следующий момент я прижат твоим похудевшим телом к стене, прикусив твой же язык от резкого удара. Ты рычишь, спускаешься одной рукой вниз, разводя мои бёдра в стороны и прижимаясь так пошло, как никогда ещё не было в моей жизни. Я выстанываю в твой рот и тяну чёрные мягкие волосы, пока ты плотно прижимаешься и трёшься так уверенно, так сильно и так горячо. Я не знал, что может быть так прекрасно и невероятно только лишь от нарастающего возбуждения, я не знал, что к тебе можно испытывать такой плавящий изнутри огонь, что тебя можно целовать, как захочется, что я буду зависим от каждого твоего движения бёдрами, что мне будет мало того, что ты просто рядом, что я буду хотеть тебя прижатым к себе… Ты кусаешь, сжимая мои худые бока под старой футболкой в своих ладонях, задеваешь меня собой так болезненно приятно, ответно выдыхая лихорадотчно-нестерпимо в непрекращающийся всё ещё поцелуй. Я не помню, как мы дошли до кровати, как ты оказался сверху, как вся моя (и твоя тоже) шея была разукрашена палитрой глубоких пурпурно-красных оттенков, я не помню, чтобы чувствовал себя столь превосходно рядом с человеком.

Серьезно, ты лучший самый; Слёзы текут по глазам твоим; Не смотри на дураков этих — ты честно красивее! Они дети Масс Медии и жертвы насилия;

В это тяжело было поверить, но я поверил, когда проснулся утром голый вместе с тобой под одним одеялом. Было очень тепло внутри, непривычно тепло. Я повернулся за секунду или две до того, как твои ресницы дрогнули, и голубые глаза сфокусировались на мне. — То-о-ош… — Тянешь ты тихо, сонным голосом. Так красиво и сладко, как никто не звал меня. Никогда. Я застываю статуей и не хочу, чтобы время шло дальше, чтобы секунды влекли за собой минуты, а те часы и далее. Я не хочу, чтобы твои глаза закрывались, я хочу, чтобы ты вечно смотрел на меня как сейчас. Твои глаза такие чистые, они лучше, чем небо, небо серое, всегда, даже летом, даже когда без облаков, а моря или озёра далёкие, неинтересные, не манящие, холодные, даже когда тепература высокая и разрешено купаться. Я хочу… Я не отвечаю, но ты видишь, что я слушаю, что я весь в тебе, что я здесь. — Я люблю тебя. — Выдыхаешь слова. Моё сердце остановилось. Я не преукрашиваю, оно действительно сжалось и на мгновение остановилось. — Если твоё сердце не замирает, как моё, то это нечестно. — Я всегда знал, что тупица. Не могу даже признаться даже в ответ нормально. Ты усмехаешься, по-доброму, как когда пришёл ко мне в кафе, и твои глаза сверкают, напоминая мне блики солнца на воде, или солнечного зайчика, которого еле удалось поймать. — Вот моё сердце, давай свою руку, пойдём по крышам гулять. — Хихикаешь, потягиваясь и улыбаясь. Ты такой красивый. Ты до сих пор такой красивый. Я готов зарыдать от твоей красоты, так не бывает. — Я тупой, и я не знаю, но я чувствую, что люблю тебя. Что я неправильно сильно люблю тебя. — Это как? — Ты чуть дуешь губы, приподнимая брови и придвигаясь немного ближе. — Если тебя не будет, я прыгну с крыши. — Тогда ты перестанешь быть красивым. Асфальт не достоин твоих косточек. Не отвечай на это, не хочу ничего слышать. — Ты тянешься ко мне, и я отвечаю тем же. Я снова ощущаю твои губы на своих, и это прекрасно. Это прекраснее всего вместе взятого в мире. Я сплетаюсь пальцами свободной руки с твоей, пока ты двигаешься ближе и нависаешь сверху, касаясь обнажённым телом моего. Я чувствую твои ноги и бёдра под одеялом, чувствую, как теряется связь с реальностью, чувствую, как тело живёт отдельной от мозга жизнью, чувствую, как просто и быстро ты пробуждаешь меня. Как ты реагируешь так же незамедлительно из-за меня. Твои губы были сухими, но мы слишком разошлись, и теперь они влажные, теперь мы снова мокнем, языки снова встречаются, и теперь нельзя прерывать начавшийся повтор. Нет, никакого смысла жить и браться за голову не появилось, желания спасти себя и тебя, вытащить из происходящего дерьма, тоже не появилось. Я всё ещё не планировал дожить до двадцати трёх, не планировал вообще ничего, потому что всё равно планы всегда рушатся, не стоит никому даже пытаться. Я не собирался жить для кого-то, и ты не изменишь этого. Так же как я не изменю твоего желания «веселиться», чтобы не было скучно. Нет, мы достаточно разные, но при этом всё-таки одинаковые. Мы всё так же не хотим останавливаться и на будущее, и на самих себя, нам глубоко плевать. Теперь мы любим, и если мы скоро умрём от передоза, то хотя бы в чувствах, сильных, новых и самых лучших, зная, что нужны кому-то, а этого уже достаточно для таких, как мы. Мы не живём друг для друга/ради друг друга — мы живём вместе, мы проживаем срок, отведённый каждому из нас, вместе, мы живём как одно целое, как единый организм. Одна жизнь, каждый миг — на двоих. Было сложно, когда о нас узнали некоторые… «Друзья». Пришлось искать новые места, где можно достать наркотиков, новых людей, которые не знали бы нас и о нас от всех этих ебанутых знакомых. Я не могу их винить в том, что они не поддерживают подобные отношения, но я так хотел бы, чтобы они жестоко поплатились, когда избили и оставили нас на мокром асфальте. Я не переживал за себя, с чего бы мне начинать, если и раньше не делал этого, я боялся и переживал за тебя. Не потому что ты единственный близкий человек у меня, и я боюсь остаться один, а потому что к тебе у меня правда та самая любовь. Безрассудная и отчаянная, убивающая любой эгоизм. Я не хотел, чтобы тебе было больно, не хотел, чтобы ты чувствовал страдания и мучения, не хотел, чтобы ты выслушивал те ужасные слова о себе, которые такие мерзкие, такие фальшивые, эти конченные не знают тебя и какой ты, чтобы вот так поливать необоснованными уродливыми словами. — Ты плачешь… — А ты тяжело дышишь, говоришь, хрипя чудовищно-страшно. — Тебе очень плохо? — Мне плохо за тебя… — Как жалко звучит мой голос, блять. — Всё хорошо, Тош, они глупые и не знают, что говорят… Когда люди не понимают — они боятся.

Не плачь! Мы вдвоём, порошок с нами; Не плачь! Мы вдохнём, хорошо станет; Дай руку, и чур никогда,  Мне громко скажи: «Не отпущу, не предам!»;

Мы поднимались по запрещённому опасному списку всё выше, в нас уже были анаболические средства, метадон и кетамин, каннабиз и крэк, дохуя всего другого, но мы не останавливались. Я так и не встретил того, с кем можно пробовать всё подряд, кто согласился бы на такие эксперименты, а ты оказываешься ещё более отбитым, и потому, благодаря тебе, у нас каждый раз что-то новое. Что бы ты не принёс, я сразу без раздумий глотал, точно как без раздумий и промедления заглатывал, стоя на коленях. Было ахуенно в обоих случаях, но с тобой и ты сам вкуснее. Мне нравилось закидываться, а потом трахаться с тобой до пробелов в памяти, до чёрного шипящего экрана, потому что я не помню после какого раза мы выдыхаемся и отключаемся, но я помню, как всё сводит в животе, районе сердца и в голове, помню, как болезненно закатываются глаза, а пальцы на ногах поджимаются, помню, как ты пульсируешь во мне, такой горячий, твёрдый, большой и гладкий, какие тела могут создавать шум, какими громкими могут быть, помню пошло разведённые ноги и распахнутые губы, помню звуки молотка о батарею от соседей и сверху, и снизу, и новые, более громкие стоны, переходящие в крики и визги, потому что ты хочешь, чтобы они нас слышали ещё больше, чтобы они не слышали ничего, кроме меня и тебя, ты ведь знаешь, как они завидуют, у них нет такого невероятного секса, нет такой запредельной любви, им чересчур откровенно, неистово и пронзительно, ибо они привыкли тихо, хуже мышей, и никогда не смогут также, чтобы до сорванного голоса, чтобы до нереальных звёздочек перед глазами (они ведь не принимают, хах), до скрипящей кровати, до затёкших конечностей, до хруста в выгнутой спине, до лучшего наркотически опьянённого оргазма, который только возможен. Мы потерялись друг в друге и совсем не хотели искать дорогу назад. Я помню ссоры из-за ревности, мы настолько привязаны, настолько хотим обладать друг другом во всех смыслах, что не переносим рядом других людей. Были погромы и много разорванных нервов, я понял, что с тобой (а тебе со мной) будет трудно, но очень высоко. Мы мирились всё равно в итоге, но я помню тот день. Мы кричали слишком громко, как ни разу до этого, и ты свалил, хлопнув старой скрипучей дверью. Первые два часа я просто злился, добивая всё уцелевшее, следующие два убирался, а потом сидел на подоконнике и безбожно рыдал. Ты появился под вечер, погладил мои щёки, поцеловал красные глаза, прося прощения, и протянул пакетик с метом, улыбаясь всё так же обворожительно и любимо мной. Это был тот момент, когда мы нашли, кажется, то, что искали. Всё стало ещё проще, ещё ярче. Мы курили, мы доставали таблетки, мы вдыхали. Если мы ругались, то уже совсем не сильно и быстро успокаивались. Мы не понимали ничего и от этого было ещё лучше; нам до сих пор было плевать. Мы валялись на крыше и признавались в любви, в нежелании и страхе бросать и уходить.

Темнеет, мы стоим на балконе; Мы уснём с тобой вместе, улетим в небеса…

Я ещё никогда не видел таких восходов и закатов, звёзды никогда ещё не были ко мне так близко. Ты шептал мне, что у тебя такое тоже впервые. Я всё помню. Всё то, что ты говорил, что я чувствовал, как было, но теперь прожить это вновь я могу только в своей голове, сидя на грязном полу и вкалывая героин. Я сломался, я знал, что сломаюсь, я говорил тебе. Просто однажды ты ушёл и не пришёл назад. Ты сказал, что тебе нужно забрать сценарий и новую порцию мета, что это не особо долго. Но ты не пришёл. Ни вечером, ни ночью. Ни через день, ни через два. Ни через пять и ни через десять. Ни через двенадцать, ни через четырнадцать. Ты просто взял и ушёл. Ты оставил меня одного, ты убил меня. Ты пропал, ничего не сказав. Я не мог пойти искать тебя, потому что забился в угол и задыхался от панических атак, рыдал, царапая стену, стирая ногти в кровь, выл от такой нестерпимой боли. Ты уничтожил меня. Мой старенький побитый и потрескавшийся телефон пиликал, оповещая о сообщениях, в которых нас звали веселиться. Но нас уже не было. Не было тебя, и от меня осталась оболочка. — Знаешь, что самое ужасное и смертельное я могу увидеть? — Тонкие музыкальные пальцы перебирают мягкие волосы лежащего меня на твоих коленках. — Что? — Ты удобней любой кровати. — Твои пустые глаза. Что ж, теперь они пустые, но ты их не видишь. Ты же и не видел их, тогда как же мог умереть? Значит, это был пустой звук, бессмысленное предложение. Я ошибался насчёт всего связанного с тобой. Как жаль, что я сразу не понял, что не нужен. На двадцать первый день моего морального и физического разложения пришёл Дима. Я знаю его давно, с ним мы знакомы ещё со школы, но тем не менее не друзья. Одна тусовка, вот и всё. Он постучал, но когда понял, что не заперто, прошёл внутрь, находя меня всё в том же углу, валяющегося на полу словно недавно захороненный труп. — Привет, — Тянешь ты, осматриваясь и осматривая меня. — Чего произошло? — В твоём голосе столько непонимания и удивления. Эх, хотел бы я знать, Дима. — Всё шикарно. — Боже, какой же хриплый голос. Хотя чему я удивляюсь — столько орать и рыдать. — По тебе не скажешь. — Ты смотришь с сочувствием, но оно ничего мне не даст, спасибо.  — Что-то хотел? — Мои глаза на тебе, но я смотрю сквозь. Я не могу найти сил двигаться. — Ты не отвечаешь никому, я подумал, ты передознулся, вот решил проверить. — Как мило. — А где Арс? Почему вы не вместе? — В тебе столько непонимания, но, о чуткий и внимательный Дима, во мне его ещё больше. — Что? Как это — где? — Мою речь словно замедляют в приложении. Я совсем ничего не понимаю. — Тусуется где-нибудь. С кем-то новым. — Я пытаюсь сделать безразличный тон, пытаюсь сделать вид, что плевать. Это должно быть очень смешно слышать, видя в каком я положении. — Э… Нет. Его нигде нет. Уже больше двух недель ни тебя, ни его нигде не видели. Никто. — Как это — никто его не видел? — Ну, он не тусуется. Его просто нет. Нигде, ни у одного знакомого. Вообще. Я только после его слов осознал. До этого думал, что ты тупо кинул меня, растоптав окончательно, но Дима… Я думал, если ты оставил меня, то просто теперь ходишь и развлекаешься с другими, и, хочешь не хочешь, общие знакомые знали бы это, но Дима объяснил, что не знал никто. Значит, ни у кого и не с кем ты не был всё то время, пока я молился о быстрой смерти. Ты пропал. Ты не использовал меня, ты пропал. Дима поспешил уйти, когда понял, что до меня начало доходить. Следующие приступы и истерика были в разы хуже. Я понял что тебя нет. Что больше я не увижу тебя н и к о г д а. Что я не смогу ничего изменить. Не смогу найти тебя. Не смогу найти тех, кто может помочь, потому что… Потому что тебя нет. Это сильнее, чем когда просто предан. Ты понимаешь, что был счастлив, а теперь твоё счастье… Испарилось. Не казалось вымыслом, бредом, оно было в реальности и оно… Испарилось. Покинуло тебя до самого конца. Было с тобой всё время, было честным и искренним и испарилось. Ты один, и уже не можешь наполниться тем приятным теплом и светом. Потому что он забрал с собой и тепло, и свет, и тебя… Я не жил и не существовал. Не знаю, как это называется, но это невыносимо. Не помню, через сколько я смог выйти из квартиры и не помню, как добрался до наивысшей точки — то есть оказался на максимальной глубине. Мои деньги с последней зарплаты и небольшие сбережения постепенно иссякают, и теперь я валяюсь на полу, содрогаясь в искусственном экстазе. Сейчас пройдёт время, и я снова вколю очередную дозу героина, лишь бы снова ощутить те дни, те чувства и тебя рядом. Мы действительно улетели в небеса, но почему-то обратно вернулся только я…