Метамфетамир

Прочь. Я верю, ну как же; Давайте мне руки свяжите рубашкой; Куда вы меня тащите, прошу, куда?! Зая, вернись — я схожу с ума;

Может быть, это случилось через два месяца, может, через неделю после того, как я перестал считать дни твоего отсутствия, когда те перевалили за тридцать. Может, прошло больше трёх месяцев… Я не считал. Дни заканчивались один за другим, солнце сменялось темнотой, я не общался ни с кем, моим единственным другом стал долбанный героин и больная голова, полная больных воспоминаний. Я не замечал, как мне становится хуже, как жизнь утекает сквозь пальцы, точно песок, только ещё быстрее. Ещё немного и меня бы не было, и это совсем не расстраивало меня, потому что я верил, что тогда снова встречусь с тобой, но, кто бы сомневался, все мои мечты и планы снова обломались, вернее их обломали. Неизвестный человек, хотя, возможно я просто не узнал его, находясь совсем не в этой Вселенной, этот… Парень, мужчина, не знаю, проник в квартиру и, еле дождавшись моего слабого кивка на свой вопрос: «Ты — Антон?», позвал ещё нескольких людей. Они были в белом… Или розовом… Или жёлтом… Всё было так быстро, на сверхзвуковой для моего заторможенного, загрязнённого мозга. Они хватали мои руки и ноги, я пытался вырваться, но они ловили меня снова, их грубые, совсем не как у тебя, ладони крепко держали и связывали, я чувствовал их на каждом участке тела, будто гигантский осьминог душит тебя, опплетая щупальцами всё доступное.

Я был тут один? Поклялись, как же; Вы шутите? Милый, появись щас же; Я типо тут всё выдумал, и видно сразу, Что это не приколы, и не игры разума;

Предметы плыли, двоились, я кричал, но меня никто не слушал, никто не пытался услышать. Мне начало казаться, что это просто ночной кошмар, что скоро я проснусь и ты будешь рядом, будешь успокаивать моё больное сердце, но я не просыпался, а вокруг было искусственное освещение и всё те же монстры в халатах.

Вы все ли виновны? Вы не причём тут; Я знаю о чём я, вы все тут никчёмны; Жизнью моею свели вы здесь счёты; Он был здесь, идите все к чёрту;

Я пытаюсь объяснить. Я пытаюсь рассказать им про тебя, захлёбываясь в слезах, я говорю, что ты самый красивый, что тебя нельзя не узнать, что я был не один, что нас было двое. Я пытаюсь донести до них, что тебя нужно спасти, я прошу их убить меня, если это поможет тебе, во рту так много солёного, мне холодно, я боюсь, тело дрожит, как в лихорадке, но я всё продолжаю говорить про тебя, про нас, но всё бесполезно. Они шепчут какие-то слова, говорят, что всё будет нормально, они снова касаются меня, вкалывают что-то, и я отключаюсь. Прости меня…

Где я? Где? Плохо, прохладно; Где я? Где? Доктор, палата; Я помню всё точно: мы в небе; Но тебя рядом нету, лишь дым и пепел;

Дальше всё ещё более смазано. Воспоминания словно запихнули в стиральную машинку, и они неисправимо смешались. Барабан бездушной машины трепет их, разрывает, смывает, смеётся существовавшим глупостям. Калейдоскопом я вижу первую встречу, а потом тебя с какой-то девушкой, потом ты пьёшь кофе, а потом вино где-то, где много цветных прожекторов. Я ничего не соображал, было так плохо, меня тошнило, кожа горела огнём, хотелось сорвать её заживо. Переодически в голове сами по себе возникали картинки того, как мы лежали на крыше, переплетая пальцы, или гуляли поздней, глубокой ночью, прыгали вверх, пытаясь поймать звёзды, и от этого было ни чуть не легче. Кажется, не было даже и двух часов подряд без страданий, без чувства, что кости выворачивает, что органы хочется выплюнуть, что внутри организм разрывается на мелкие кусочки и скоро можно будет увидеть печень или лёгкие. Так было долго, и я ещё раз подумал, что лучше бы сдох. Я не помню, когда стало лучше. Ну, как лучше, я более менее соображал и мог что-то мычать лечащему меня врачу. Он спрашивал глупые вещи, вроде как самочувствие. Как будто, блять, по мне не видно.

Может нас замели, может кто-то мне скажет: «Что происходит, а? Доктор, мне страшно!» «Где мой милый?» — «Ждёт на входе;» «Нет, вы не реальны!» — Прёт наркотик;

Текли недели, и я всё больше ничего не мог понять. Что я здесь делаю, почему, как я вообще смог оказаться в наркологическом центре, кто тогда пришёл, я помнил только мыльный образ, и… Неужели тебя правда нет? Может, я что-то забыл? Что-то очень важное? Может, накануне ты сказал, что уедешь и вернёшься не скоро? — Антон, ты идёшь на поправку, это очень хорошо. — Ты говоришь это каждый грёбанный день. — Как я оказался тут? — Мне плевать на тебя и на лечение, объясни мне. — Думаю, скоро мы сможем отпустить тебя. — Где он? — Хриплю я. Совсем нет эмоций. Я вижу цвет предметов, я слышу птиц за окном, я вижу и понимаю, что всё вокруг меня живёт, но я не воспринимаю н и ч е г о. Я будто в клетке с ложью, всё наигранно, не по-настоящему, не так, как надо. Всему этому не хватает одной большущей детали — тебя. Врач вздыхает. — Антон, пока никто не может навещать тебя. Ради их и твоей безопасности. Да, конечно, я ведь сумасшедший. Несколько дней подряд втираю каждому про какого-то парня, про чёрную дыру внутри из-за его пропажи, а вы все… Все не понимаете, я просто очередной больной. Я думаю, это иллюзия, очередной глюк, я не верю, что я правда без тебя, это просто мет так играется с сознанием. Глупые шутки, мне казалось, должно быть только хорошо.

Что это прилепили на венах? С метом мы вчера переборщили, наверное; Ладно, хватит, всё, подремали; Просыпайся, пацан, но всё так реально;

— Где он?! — Не слушаю совсем, кричу очень громко, в ушах звенит, не понимаю, почему стёкла целы. — Где Арс?! Вы поймали нас?! Нас кто-то сдал ментам?! — Я знаю, что врач не виновен, но я схожу с ума. Мне не хватает тебя, всё не могло закончиться так, не когда мы по-отдельности! Наверное мы просто приняли очень много, вот и ебашит так сильно. Не рассчитали дозу, со всеми бывает, а? Врываются санитары, но я продолжаю кричать и требовать привести тебя ко мне. Я умоляю, я прошу освободить меня, вернуть обратно, меня снова не слушают, не обращают внимание. Их хватка ощущается слишком правдиво, слишком чётко всё выглядит, во снах не бывает так. Во сне нельзя так ярко проживать забвение, а я снова чётко понимаю, что снова проваливаюсь в темноту…

Лучше другим тут морочьте головы; Вон отошли, все прочь с уколами; Закончится так всё, поверьте летально — Я клянусь, что мы вместе летали;

Врач пытался вывести меня на нормальный диалог, но всё, что мог, всё, что делал — рассказывал о тебе, о том, что между нами было и как это было, о том, что мы не задумывались о передозе, не боясиль смерти, потому что держали руки сцепленными и были готовы в любой момент. Меня уже проверяли на шизофрению и все остальные травмы рассудка. Но, о кто бы сомневался, я здоров. Учитывая, по какой причине я здесь, и мою всё ещё живущую в сердце любовь, надежду и тоску, это звучит абсурдно, но я здоров. Единственный поставленный диагноз — депрессия. Это они так любовь мою к тебе обозвали, глупые. Я больше не психую, понял, что бессмысленно. Я плачу ночами и зову тебя, но ты не приходишь. Я не забыл ничего, ни бабочек в животе, ни твои длинные ресницы, которые щекотали мои щёки по утрам, ничего. Врач сказал, меня не выпустят, пока все результаты не будут отличными. Это значило, что депрессии тоже быть не должно. А я сказал, что оставить тебя в прошлой жизни наркомана не смогу, потому, походу, навсегда застряну в этой палате. Оно, может, и к лучшему: не сорвусь и не убьюсь. Я всё равно об этом думал, но на окнах решётки, а крыша закрыта. Не знаю, что буду делать и как жить, если выйду отсюда. Эх… Лежу и пялю в потолок вот уже… Не знаю сколько. Три месяца? Полгода? Год? Понятия не имею, но по ощущениям дохуя. Стараюсь делать вид, что иду на поправку, больше о тебе я никому не говорю. Они не достойны даже слушать о тебе. Ночью плачу, но чтобы ни одна живая душа не услышала. Врач сказал, я молодец. Какие глупые, они правда верят. Я решил, что лучше выберусь отсюда, буду также получать копейки, жить с тобой в своей голове и сдохну в конце от нищеты. Ммм, перспективы. Лежу и не сразу слышу три стука в дверь. Я привык, что врач не стучится, да и зачем ему это, он же врач. — В-войдите. — Отозвался я неуверенно, приподнимаясь на кровати. В палату вошёл парень, одетый… Ну не простенько, а даже со вкусом. Наверное. Он совсем не напоминал русского, скорее наоборот. В его руках был небольшой пакет, а на голове была смешная гулька. — Привет. — Ты сел на стул напротив моей кровати. Не могу сказать каков твой настрой, дружелюбный или нет, но не враждебный уж точно. — Меня Серёжа зовут. — Э… Привет. Меня Антон. — Я прокручивал в голове все знакомые лица, но тебя среди них не было. — Слушай, я… Не знаю, поступил ли правильно, упекая тебя сюда, но меня… — Что? Стой, что? Ты, — Я сделал ударение. — Меня сюда привёз? Но ты кто? — Ты не помнишь, да? — Печально спросил ты, не обижаясь, что я перебил. — Хотя о чём я, ты же явно под чем-то был. — Добавил ты скорее самому себе, будто исправляясь за сказанную глупость. — В общем, Арс мой давний друг, можно сказать, член семьи… — Но я снова перебиваю. — Арсений? — Тихо повторяю я, обдаваемый холодом со всех сторон. По позвоночнику бегут мурашки. — Арсений… Твой друг? — Так, ты же не шлёпнешься в обморок сейчас? Ты как-то побледнел. — Взволнованно говоришь ты, а я пытаюсь унять шум в голове. — Но Арсений… Арсений же… Его ведь… Нет… — Что значит «нет»? Ещё как есть, так же вот, как ты, валяется овощем, долечивается. — Жмёшь ты плечами, утвердительно кивая, пытаясь этим убедить меня. А я не могу придти в себя. — Спрашивает о тебе постоянно, даже с двадцать пятого объяснения не понимая, что к тебе до этого не пускали, и я никак не мог ничего узнать. — Спрашивает обо мне…? — Ну вы и дебилы, конечно. — Ухмыляешься ты. Прошло около пяти минут прежде, чем я наконец успокоился и смог выслушать тебя, не перебивая и не вздрагивая на его имени. — Итак, с Арсом мы с детства знакомы, наши родители хорошими друзьями были. Но, понятно, что когда они переехали в Москву, а мы остались в Омске, общение, по крайней мере наше с ним, сходило на нет. Но тем не менее, мы созванивались, и были в курсе, у кого что в жизни творится. И в один прекрасный момент, мы так же созвонились, и он сказал, что неожиданно для себя понял, что влюбился в одного человека, с которым уже довольно долго и близко общается. Сказал, что, возможно, будет долго недоступен, ибо… Ну, по понятным причинам. Я думаю, окей, это же круто, я совсем не против и всё понимаю. На том и закончили. И сначала я не думал об этом, а потом прошло два с половиной месяца и… Совсем ничего. Я старался себя успокоить, мол, ну занят другим человеком, но что-то внутри упорно говорило, что не так всё просто. У нас у каждого была своя жизнь, у него новые люди, у меня тоже, но так уж получилось, что какой-то знакомый моего знакомого знал кого-то из окружения Арса, и так до меня дошла информация о весёлых приключениях друга. Арс он… Не такой совсем, не безнадёжный, просто… Ему движение нужно вечное, энергию тратить, сложно ему на одном месте жопу удерживать, вот он и в этот раз нашёл, чем заняться. Видимо, ничего другого не привлекло его, а жаль. Собственно, я как узнал, рванул сюда. Выловил его на его актёрском, думаю, ты знаешь, — как понял, вы вместе жили. Он удивился так, увидев меня, а потом… Когда в машину сажали, пытался вырваться, всё что-то про тебя говорил, я думал, он просто под кайфом и не соображает, но когда… Когда он рыдал, пытался валяться в ногах и умолял спасти Антона… Было страшно. Я не хотел сначала к тебе приходить, потому что думал, что у Арса просто глюки, бред, но он звал тебя, просил за тебя, даже когда сам был, ну, совсем не в лучшем состоянии, и тогда я понял. Спасать его не за чем, если потом не будет тебя. Это было бы бессмысленно, и всё бы с ним повторилось вновь, но исход был бы уже летальным, потому что жить без тебя он не может. Ну, а раз я хотел спасти его, и спасти до конца, то пришлось ехать за тобой. Вот и вся история. Пиздец, да? — Не то слово. — Глухо отзываюсь я. — Арс правда… Правда жив? — Ага, — Ты улыбнулся. Улыбка идёт тебе гораздо больше напыщенной злости и хмурости. — И здоров. Его, как мне говорят, скоро отпустят, а на счёт тебя… Не знаю. У тебя, вроде, депрессняк, поэтому выводы неоднозначны. Но теперь-то, я думаю, учитывая мой рассказ, ты пойдёшь на поправку. — Определённо, точно да. Я просто… Просто не могу поверить, я думал, что потерял его. — Не надо думать плохо раньше времени. Ладно, Антох, у меня ещё куча дел, мне пора. Но я заскочу ещё как-нибудь обязательно. Не кисни, всё ведь уже нормально. — Ты поднялся со стула, поправляя белый халат. — Да, да, конечно. До встречи. — Сам удивляюсь, как забыто громко и красочно звучит мой голос. Ты киваешь и идёшь к двери. — Серёжа, — Зову, пока ты ещё не успел переступить порог. — Спасибо. Большое спасибо. Я… Постепенно всё верну. — Сочтёмся. — Ты весело, по-дружески ухмыляешься, и в этом весь ты. Такой якобы высокомерный, грубый и гордый, а на самом деле ранимый и очень домашний.

***

Прошла, наверное, ещё неделя и я… Не узнавал себя. Всё было настолько… Светлым и чистым, всё ощущалось без какой-либо пелены, я чувствовал по-новому, как в детстве, ничего сбивающего с толку, ничего, что перекрывало бы основное. Всё кажется таким далёким, неизведанным, но всё это настоящее. То настоящее, которого во мне не было. Так странно радоваться самому, не прибегая к стимулирующим счастье средствам. Конечно, я всё равно помню каждый момент до этой «новой жизни», и то время… Всё равно было одним из лучших. Самое худшее, но одно из самых лучших, просто из-за человека рядом. Я не жалею, что принимал, мне было слишком хорошо, к тому же, жалеть вообще глупо, это как надеется, что слёзы соединят осколки любимой кружки, но этого не будет, ты ничего не изменишь из прошлого, из прожитого. Ты можешь либо забыть, либо принять, а забывать я не хочу. Это до сих пор самое сильное из всего испытываемого, но теперь… Теперь я хочу почувствовать эту любовь отдельно от всего. Только её одну, без примесей, без дымки, без постоянных воспоминаний о новой дозе, только её в чистом виде, какой её описывают, рисуют, представляют, рассказывают, её без наваждений. Хочу, чтобы ничего не мешало понять и осознать это влечение, это притяжение, желание не отпускать. Хочу ощутить без наркотиков, как есть, как было изначально создано. Хочу знать, что не ошибся и не жил обманом, что счастье правда есть, у меня оно тоже может быть, и оно не нуждается в поддержке всякими «витаминами». Всё также лёжа на кровати, плюю в потолок, лениво обдумывая — не найти ли другую квартиру, не отчислили ли меня к чёртовой матери и… Да и всё собственно. Единственная цель — выйти отсюда и увидеть тебя. Встреча с тобой — всё, чего я хочу и чего жду. В дверь стучат, и я без опасений разрешаю войти, ибо врачу всё ещё не нужно разрешение, а больше ко мне кроме Матвиенко и приходить некому. Ох, как я ржал над его фамилией. Она ж совсем не описывает его, я думал, меня наёбывают. — Привет, Серый, чё-то давно тебя не было. Всё работал, да? — Я даже не смотрю в его сторону, ибо он привычно присядет на стул и начнёт развлекать меня своими будничными траблами с работы. Мы вполне подружились и уже общались как старые знакомые. — Эх, не жалеешь ты себя, седым так раньше времени будешь. — Я засмеялся, пялясь в потолок. Но мне не отвечали и, бесшумно подойдя к кровати, присели на краешек рядом. — Ого, ты наконец-то бросишь этот неудобный стул и будешь… — Я наконец опустил глаза и… Перестал дышать, а улыбка сама по себе сползла с лица. Рядом сидел ты. Сидел и смотрел голубыми глазами на моё глупое лицо. Оно наверняка сейчас вытянулось до неестественной формы. Хотя мои ощущения сравнимы с камнем. Всё, что я чувствую, как сердце колошматится в грудной клетке, то замедляется, то ускоряется, пытаясь найти спокойствие, которого теперь нет, а тело пусто парализовало, я не могу даже пальцем двинуть. Это и есть любовь? Это когда ты не можешь даже моргнуть, боясь, что за эту миллисекунду человек рядом исчезнет? Это когда кровь останавливается, и ты забываешь, что лежишь, потому что ты не чувствуешь больше собственное тело? Это когда… Ты не веришь своим глазам? Не веришь в правду? Это так ощущается любовь? А где бабочки? А где переполняющая радость? А где чувство, что "отлегло"? А где уверенность? Потому что я хочу рызрыдаться из-за новой дикой паники, что происходящее - злая шутка, и сейчас кто-то будет очень долго смеяться, а я при первой же возможности вскрою вены. А где ваше обещанное головокружительное воссоединение? Где всё лживо-позитивное, почему мне, блять, страшно?! Почему мне кажется, что я сейчас проснусь, это окажется сном, и тогда Вселенная взорвётся?! Внутри меня взорвётся, потому что нереально терпеть такую разлуку и такие вбросы больных фантазий. Мы молчим. Я не знаю, что сказать, в голове пусто и немыслимое количество слов одновременно. Я опасаюсь даже касаться тебя, думая, что так всё испорчу, что ты растворишься в воздухе, как призрак. Я вижу в твоих огромных бездонных глазах тот же страх, но ты перебарываешь его. Ты медленно, очень медленно скользишь ладонью по белому больничному постельному белью, не отрывая от меня взгляда, и замираешь в миллиметре от моей руки — я чувствую, как слегка прогибается место рядом, а в следующую секунду осторожно касаешься подушечек, вздрагивая тут же в один момент со мной, и переплетаешь наши пальцы, выдыхая неверяще через приоткрытый рот. Я держу тебя крепко, до хруста, кажется, будто я прирос к тебе и больше никогда не смогу отпустить. Уже ничего не имеет значение, я не замечаю ничего вокруг, кроме тебя. Мы тянемся одновременно, встречаемся сухими губами, болезненно вдыхая через секунду, и снова соприкасаемся. Хотя… Неправда. Мы сталкиваемся. Резко, быстро, цепляясь зубами, голодно, нетерпеливо. Ты давишь другой рукой на горло, опуская обратно на постель, и нависаешь, всё не убирая руки. Мы сбито дышим, не отлипая друг от друга. Я обхватываю твою шею свободной рукой, прижимая ближе, но моя больничная одежда и твоя личная мешает чувствовать, как раньше. Ладно, не до неё сейчас, вообще не до кого, я наконец целую тебя, спустя целую вечность я снова обхватываю твои губы своими, терзая, вонзаясь в мягкую кожу до крови, вздрагиваю каждый раз, когда кончики языков сталкиваются снова… Невероятно. — Я не хотел не видеть тебя больше. — Ты отрываешься, чтобы сказать, и теперь находишься в миллиметрах, но уже не ужасных, а долгожданных. — Я думал, что сошёл с ума… Ты рядом… Ты снова рядом, Арс… — Я тянусь за очередным поцелуем и, могу гарантировать, что не отлипну от тебя ещё как минимум… Всю жизнь. Мы слишком долго были далеко, и теперь я имею полное право вечность душить твои губы своими. — Тебя выпустят через пять дней. — Зачем ты отрываешься, мне так прекрасно касаться тебя. — А ты… Ты почему вообще… Как ты… — Я запинаюсь, переваривая твои слова. Нужно поговорить, поэтому я сажусь на узкой кровати, придвигаясь так близко, как возможно, и до сих пор не отпуская переплетённых пальцев. Мне нужно чувствовать тебя. Очень нужно. — Меня выписали десять минут назад, я побежал к тебе, как узнал палату. — Но почему… Почему они не сказали мне, что ты тоже где-то здесь, что ты жив? Я же… Я же говорил им, я просил их, я… — Ты перебиваешь меня, поглаживая по щеке, и это успокаивает лучше и гораздо быстрее того, что они вкалывали. Я лоснюсь к тёплой ладони, ни на мгновение не закрывая глаз, потому что не хочу пропустить ни одну эмоцию на твоём лице, и потому что всё ещё боюсь снова потерять тебя. — Тош, они не могли. Мало ли сколько Арсениев тут лежит. — Ты мягко улыбаешься и весь мой мир заканчивается в этом. — Но ты ведь не все, я же говорил им, что тебя нельзя спутать. — Они не видят меня твоими глазами. — Я хмыкаю, напоминая самому себе ребёнка. Ребёнка, который не понимает взрослых и думает, что он умнее. Я не умнее, это просто они не любят и не могут видеть любовь. — Я продам квартиру и мы снимем что-нибудь, ладно? — Ты должен сейчас уйти да? — Я грустно улыбаюсь, потому что понимаю, что это необходимо, тебе нужно разобраться со многим произошедшим за этими стенами, но я не отстраняюсь, прижимаюсь только сильнее. — Да, но пока я не могу. Не хочу оставлять тебя. Слишком долго не слышал твой голос. Уйду, когда будут прогонять, но завтра я приду снова. И послезавтра. Я буду рядом каждый день до выписки. А потом всё будет только лучше. — Я люблю тебя, странный Арсений. — Не больше моего, несмешной Антон.

И наш метамфетамир они не порушат…

Его губы вкуснее без мета, он сам совершеннее без наркотиков. Я думал, тогда был максимум по шкале эмоций, но нет, сейчас ещё выше. Невозможно высоко. Небо не дальше теперь, потому что вот оно, в его глазах. Мне не плевать на жизнь, потому что теперь я хочу быть с ним так долго, насколько это возможно. И Арс тоже. Он говорит об этом каждый раз, говорит, что не верил в любовь, но теперь есть я. Теперь мы чувствуем настоящее, теперь никто не может подумать, что это наваждение, теперь ещё лучше, ещё ближе, ещё глубже. Я всё ещё люблю его. Я люблю его сильнее с каждым днём.