Опиум - как иллюзия потерянных надежд.

      Осенняя изморось смывала с лица частицы грязи, и мелкие ручейки, что оставляли извилистые дорожки, затекали за шиворот плаща грязными дорожками. Спотыкаясь и падая, мужчина бежал вперёд, не оглядываясь, чтобы не видеть сумеречный туман, что стелился за ним по пятам. Он падал, загребая ладонями вязкую грязь, пропуская ее сквозь окоченевшие пальцы, елозил по размытой дождями тропе руками и, рыча от бессилия и усталости, шатаясь, вставал. Но, пройдя несколько шагов, падал и смотрел, как над ним склоняются серые тяжелые тучи, подгоняемые ветром. Как они обрушивали на путника свои обиды и тоску, обвиняя, упрекая, оплакивая. Но мужчина смотрел в небо и не видел ничего.       Лишь серые космы неустанно следовали за ним по пятам. Ударяя по земле кулаками и крича в безразличный небосвод, он вставал, шатаясь, и бежал, бежал дальше. Вокруг, куда ни глянь, бескрайняя пустошь и на десятки миль никого, словно смерть опустошила эту неприветливую землю Девона, оставив после себя лишь холмы, поросшие осокой и мхом.       — Отпусти… — извиваясь, мужчина падает, и холодные воды болота смыкаются над ним, затягивая в свою глубину. Завязки плаща душат, и мужчина открывает рот, чтобы вздохнуть. Легкие тут же обжигает ледяная вода, накрывая его с головой. И он бьет по воде ладонями, карабкается, рвёт завязки, но… зловонная жижа затягивает его, заполняя собой, захватывая, приручая, умерщвляя.       Темные воды, в которых бледным пятном виднеется лицо, искореженное ужасом и болью, все глубже затягивают утопленника. И лишь туман стелется над водой, сетуя на то, что кто-то его опередил…       Дикий крик разрывает тишину замка. Белое от ужаса лицо, покрытое холодным потом, ярким пятном виднеется среди груды подушек и одеял. Мужчина смотрит на узорчатую ткань балдахина пустыми глазами и тяжело дышит, осипшим голосом призывая слуг. Те со страхом топчутся у двери, боясь подойти к хозяину. Они уверены, что он одержим дьяволом и по ночам бродит по замку и его окрестностям, убивая любого, кто попадается на пути.       — Паршивые, никчемные людишки, что вы медлите, сюда быстро, — мужчина тянет костлявую кисть к служанке, отчего та шарахается в страхе и дрожит так сильно, что графин с водой, что был у нее в руках, падает и разбивается.       — Вооооооон, все вон… — свирепый вой мужчины эхом отражается от каменных стен спальни, и вслед прислуге летит всё, что попадается ему под руку, — уволю всех к чертовой матери, вооооон… — мужчину выкручивает, зажав руками виски, он извивается, разбивая заправленную постель и сваливая на пол подушки. Струйка алой крови стекает по губам, пачкая сорочку. — Отпусти… — шипит мужчина и, закрыв глаза, выгибается от новой волны боли, захлёбывается кровью, которая с кашлем вылетает из искривлённого страданием рта.       Сквозь высокие створчатые окна еле пробивался лунный свет, ложась рассеянной дорожкой на каменные полы спальни. Там, за окном, лежала бескрайняя пустошь, затянутая туманом, но стоило выйти в южную часть поместья, и картина менялась до неузнаваемости: дикая роща, увитые виноградником беседки, заросший от времени лабиринт и оранжерея — все это напоминало о былом великолепии этого места. Сейчас же здесь было лишь запустение и вороньё, что кружило над одинокой колокольней и заброшенными надгробиями.       Таким было поместье в графстве Девон, где высоко, в одной из северных спален, забывшись тяжелым сном, спал герцог Вандерер.       Этим вечером, покинув окраины Лондона, молодой мужчина, именуемый известным лекарем, направился в трудную долгую дорогу, в самое сердце Британии. Проливной дождь встретил его тёплыми каплями, затянутое тучами небо не позволяло пробиться лучам долгожданного солнца, и оставалось лишь сделать шаг навстречу неизвестности.       Его путь, его цель и данная дорога ложились к поместью, в которое его определила одна из лучших академий для исцеления тяжелобольных. Он знал косвенно пациента, к которому едет, изучив его историю болезни, но увидит его в первый раз — и это пугало. Слухи, что ходили по академии в отношении тяжелобольного, были, так сказать, далеко не радужные. Вздохнув, молодой врач посмотрел в окно кареты. Минута за минутой он отдалялся от дома, дыша спёртым запахом душного экипажа и наблюдая за бесконечной дорогой, что петляла по холмам, уводя маршрут в не известные ему ранее места. Времени было достаточно для того, чтобы подумать над планом реабилитации его пациента. Представляя в голове образ, он знал, что данный путь лечения будет особенно сложным, но это не пугало, а, наоборот, радовало возможностью показать его охваченный годами профессионализм. Даже несмотря на то, что многие пятились назад при распределении больного, он самонадеянно сделал шаг вперёд, понимая, что этот шаг может оказаться последним в его врачебной карьере. Обнимая себя руками и растирая плечи, он закрыл глаза, вслушиваясь в стук дождя, что так и просился внутрь, размывая дороги и рисуя свои шедевры на запотевшем оконце. Все это уносило его сознание в чуткий сон, укачивая движением поворотов, звуком колёс, нарывающихся на создающие скачки камни, от которых веки поднимались и заставляли уставшего доктора желать скорейшего прибытия.       Время медленно тянулось, увлекая поля лунным светом, останавливая дождь и вновь распуская неустанные капли, пробуждая желание сменить духоту на свежесть чистого воздуха. Кучер сбросил поводья и, открывая дверцу, сообщил о прибытии. Тяжело выдохнув и взяв саквояж и чемодан с вещами, лекарь направился вдоль заброшенного сада к той самой двери, где его встретили встревоженные горничные, проводя внутрь усадьбы. Осмотрев её окрестности и сняв верхнюю одежду, он привёл себя в порядок и был отправлен в комнату, подготовленную для его расположения.       Следуя за горничными, слыша шёпот, в котором читался страх, он, игнорируя данное, разглядывал встречающиеся по пути произведения искусства, собирая информацию о хозяине дома, и наконец остановился у двери своей комнаты.       — Герцог ожидает вас, удачи, сэр, — указав дрожащей рукой путь к покоям герцога, прислуга поспешно удалилась. Лекарь всмотрелся в дальний конец коридора и зашел в свою комнату. Уложив вещи, он подошел к окну, всматриваясь в просторы этих мест, в редкие огни далеких имений и таверн и пейзажи, отличающиеся своей пустотой и безжизненностью. Тяжело вздохнув, он раскрыл саквояж, осмотрел медикаменты и, взяв все необходимое для первичного осмотра, направился на встречу с тем, чью жизнь он обязан был продлить.       Собравшись с мыслями, он вышел из комнаты. Медленно скользя взглядом по стенам здания, мужчина подошел к покоям хозяина дома и, услышав кашель, с тихим стуком открыл дверь. Пройдя внутрь, он увидел разбросанные подушки, осколки стекла и болезненное тело герцога, который, очевидно, был в бреду. Его бледная кожа покрылась бисером пота, на губах отчётливо прослеживались трещины с засохшей кровью, а исхудавшее тело, наполовину укрытое одеялом, содрогалось на кровати. Все это говорило о запущенной форме принятия препарата, который разрушал его изнутри. Подойдя ближе, лекарь приступил к осмотру. Достав из кармана пиджака марлевые салфетки, он избавился от влаги на лице больного. Проходясь пальцами по исколотой, покрытой многочисленными синяками руке, он измерил пульс и взглянул на вторую, менее повреждённую конечность. Необходимо было взять кровь — это было самое важное, но, видя весь этот кавардак, понимая, что пациент не в себе, он принял решение обездвижить больного. Осторожно вытянув чужие руки вдоль туловища, он закончил процедуру связывания и, достав шприц, стал готовить все необходимое для забора крови. Услышав тяжёлый кашель и заметив болезненный взгляд мужчины, он затаил дыхание, переставая выкладывать на стол медикаменты, а затем дернулся от громкого крика.       — Тише, успокойтесь, все хорошо, я не причиню вам вреда, сэр, — взглянув на саквояж и ища взглядом успокоительное, доктор задержался рядом с больным.       Яркий навязчивый свет пробивался под налитые свинцом веки герцога. Резь в глазах стала сильней, когда кто-то, видимо, поднёс канделябр со свечами, и, охнув от прострелившей виски боли, мужчина захрипел:       — Свеееет… — и его лицо искривилось, обнажая ряд ровных зубов.       Когда свет стал менее резким, герцог повернул голову в сторону, смазывая тканью выступившие слезы, и приоткрыл глаза.       Блуждая рассредоточенным взглядом по спальне, мужчина не замечал гостя. Боль притупила внимательность, и сейчас ему хотелось лишь одного — закрыть глаза и уйти в царство Морфея. Уже находясь на грани сна и реальности, герцог услышал тихий голос. Вибрирующий, глубокий, такой он слышал в опере очень давно, будто не в другой жизни. Лба коснулись прохладные пальцы, и герцог вздрогнул, ощущая их холод. От него становится легче, он словно отвлекал боль, притуплял ее.       — Кто вы?.. — дёрнув руками, спросил герцог, открывая глаза и медленно поворачивая голову в сторону связанной руки. — Безграмотные идиоты, опять связали… — рык отразился от стен спальни, и мужчина взглянул на молодого доктора.       Тот стоял в стороне, держа в одной руке стетоскоп, а в другой измятое полотенце. Он не делал попыток подойти ближе или выбежать прочь, а просто стоял и смотрел на больного, как на диковинный экспонат. Если он доктор, значит, уродцев в спирте уже навидался и готов перейти к практике на живых людях.       — Нравлюсь?.. — герцог хмурит брови и стискивает искусанные губы в тонкую линию.— Кто вас прислал? Мне нужно посмотреть ваши рекомендательные письма. Развяжите немедленно, иначе вы и дня здесь не пробудете.       Скинув ногой одеяло на пол, мужчина приподнялся, но тут же рухнул назад, больно вывихнув руку…       — Черт возьми, вот об этом я и говорил, безмозглые твари. Что уставился, развязывай!       Видя в каждом движении герцога, что тот более чем раздражителен и, безусловно, не в себе, мужчина сложил приборы в саквояж и зашторил окно, избавляясь от яркого света уличных фонарей, а затем возвращаясь к больному.       — Случай тяжёлый, но, видимо, придётся отойти от некоторых условностей, — достав градусник и дозу успокоительного, он долго рассматривал Герцога, видя, как тот бьется в мучениях. — Я ваш доктор, сэр, а письма вы получите чуть позже, когда ваши головные боли утихнут. Сейчас вам нужно успокоиться и полностью довериться мне, — опустившись к больному и поставив ему градусник под мышку, он приложил прохладные пальцы к локтю, второй рукой протирая раствором спирта выпирающую вену, и осторожно запустил иглу с успокоительным, смотря на часы. — Вам станет легче, я развяжу вас, но вы должны взять себя в руки и спокойно поговорить со мной, отвечая на мои вопросы, — всмотревшись в темно-синие глаза, видя в них боль, он осторожно коснулся чужого лба ладонью, понимая, что есть небольшой жар. Лекарь проверил градусник, — все в порядке, расскажите мне, сэр, когда вы в последний раз ели, что происходило после еды, была ли тошнота? — он знал, что, возможно, больной герцог не воспримет его беседу всерьёз, но чем дольше тот находился без опиума, периодически срываясь на громкие крики от накатывающей боли, тем больше его сознание прояснялось. Все, что успел заметить доктор, так это то, что стандартное лечение здесь бесполезно, если не привести в норму голову и мысли. Это уже из разряда психологии, но он был разносторонним специалистом, поэтому начал свой эксперимент, убирая ткань в сторону и кидая взгляд на хищный оскал. — Мне нужно осмотреть вас, сэр, поднимите руки вверх, чтобы я снял с вас рубашку. — Элементарная просьба должна была показать, способен ли мозг герцога к сопротивлению, либо подчинению. Первый шаг сделан, мужчина смотрит в сторону двери, медленно проходя к трельяжу, и, набирая себе стакан воды, делает глоток, замечая недовольный взгляд, сменяющийся скрежетом зубов.       — Нет, он что шутит надо мной, — свирепеет внезапно хозяин замка, и, несмотря на отсутствие сил, руки, напрягаясь, рвут путы, оставляя на запястьях дополнительные следы от связываний.       Растирая ладонями поврежденные места, герцог наблюдал за гостем, что спокойно передвигался по его комнате. После укола тяжелая пелена стала наплывать на веки, но это не помешало ему встать с кровати и, шатаясь, направиться к окну. Распахивая огромные створы и опираясь ладонями на каменные плиты широкого парапета, он вдохнул влажный осенний воздух. Спертость воздуха и запах лекарств раздражали чувствительные рецепторы мужчины. Во рту и без того была горечь от нарушения пищеварения, так еще и запахи смешивались в одну какофонию, выдавая порой такие причудливые шлейфы, что герцог успевал лишь нагнуться над посудиной и вывернуть остатки желчи. Повернувшись спиной к окну и переступив с ноги на ногу, он смотрел хмурым, не предвещающим ничего хорошего взглядом… — Письма. Или слуги выведут вас отсюда. Если вы, уважаемый, думаете, что я болен и потому безрассуден, то в этом вы просчитались. Королевская академия, эти тупые псы, медики, все время пытающиеся прибрать к рукам мои работы после моей кончины. Думаете, я последний идиот? Доверить свою жизнь ещё одному выродку из этой псарни… — пройдя к большому дубовому столу, герцог обессиленно сел в высокое кресло, подбитое синим бархатом с вензелями, и, закутавшись в шотландский плед, вытянул руку, постукивая пальцами по столу. — Бумаги…       Мужчина долгое время без слов наблюдал за действиями герцога, безэмоционально вглядываясь в его впалые от болезни щеки и слушая речи о бесценных рукописях, что были собраны в его доме. Но это волновало доктора меньше всего, хотя изначально в голове возникала мысль прочитать его творения, увидеть своими глазами и, возможно, забрать пару шедевров, если таковые действительно найдутся. — Вы слишком устали, не правда ли? Ваши оскорбления ничуть не задели меня. На мой взгляд, вы слишком недоверчивы, но, вероятно, у вас есть на то причины, милорд, — тихо вздохнув и открыв кейс с бумагами, он медленно протянул их герцогу. — Вы могли бы ознакомиться с этим за чашечкой чая, а затем мы бы побеседовали о вашем запущенном лечении этим, — лекарь достал из саквояжа ампулы с опиумом, приготовленные в лаборатории при Королевской академии. Взглянув на герцога, он заметил, как одержимость овладела его взглядом. — Вот и славно, — окинув взглядом дверь, мужчина позвал горничных и попросил их принести чая, а сам, опуская свёрток на стол, сел напротив своего пациента. — Я спрошу вас ещё раз, сэр, как давно вы ели, часто ли вас рвёт? Какие симптомы вы испытываете при принятии данного наркотика? — поражая собеседника холодным взглядом, доктор взял перо и стал заполнять карту больного, описывая симптомы. Не поднимая головы, он произнес: — Уже поздно, мне необходимо вас осмотреть. Результаты анализов будут в пятницу после обеда, а пока я лишь осмотрю вас и постараюсь сделать ваш сон более спокойным.       Когда стопка документов легла на стол, герцог с нескрываемым отвращением осмотрел вензеля на печати Академии.       — Бездари, глупцы… — прошипел мужчина и бросил в камин несколько рекомендательных писем, скомкав их в кулаке. — Сколько эти лжецы заплатили за то, чтобы вы поставляли мне опиум? Дозу вы прекрасно знаете из моего личного дела, поэтому не надо тут трясти передо мной ампулой с этим ядом. Я вам не псина, и, пока у меня нет потребности принимать его, я всегда буду на страже. Ваши письма не имеют никакой ценности, а подписи тех, кто вам их отдал, давно потеряли в моих глазах всякую значимость. Сплюнув в камин кислую слюну, мужчина сложил руки на груди, понимая, что от успокоительного его вновь клонит в сон. — Мне нельзя выпечку, безмозглый кретин, в ней дрожжи и клейковина, которые пагубно влияют на моё пищеварение. Ваше образование такое же, как и ваши никчемные письма, — пошевелив пальцами и взяв со стола колокольчик, герцог пару раз взмахнул им.       — Адель, мне как всегда, — молодая служанка, скромно улыбаясь, махнула головой и стремглав бросилась выполнять приказ. Через пять минут на покрытом узорчатой скатертью столе стояли куриный бульон с крошевом из пресного хлеба и салат из проросшей пшеницы, стручков фасоли и помидоров, посыпанный домашним пармезаном. Тёплый морс из брусники источал такой аромат, что герцог застонал от удовольствия и, не обращая внимания на гостя, принялся за еду.       Тихие движения ножа по тарелке и задумчивый взгляд, устремлённый в камин, говорили о том, что герцог забыл о госте, не желая больше ни о чем говорить. Шум со стороны доктора вывел мужчину из задумчивости, и, сфокусировав взгляд, герцог презрительно выгнул бровь.       — Я вам не доверю лечить и крыс в моем подвале, так что умерьте пыл и отправляйтесь в свои покои. Сегодня, я ручаюсь, приступов не будет, я чувствую их приближение за несколько дней. Оставьте меня, мне нужно составить пару писем и вызвать своего друга из Америки. Он-то и будет заниматься моим дальнейшим лечением, — отвернувшись от опешившего доктора, герцог взялся за тонкую ножку бокала и отпил из него несколько глотков морса. — Адель, проводи нашего гостя в северное крыло… — и, махнув рукой, встал из-за стола и прошёл к секретеру, доставая перья и чернильницу. Развернув свиток с гербом и поправив кольцо на пальце, стал писать письмо.       Резко встав из-за стола, видя, как его документы летят куском смятого клочка бумаги, он лишь поправил манжеты рубашки, холодно поразив взглядом мужчину напротив.       — Да как вы смеете! Мне ничего не нужно от вас, идиот! Думаете, что я так просто покину ваше поместье после того, как ваше недоверие перечеркнуло все границы в моем лице? Довольно! Я не собираюсь более вести вашу игру, милейший! — взяв вещи и все необходимое, игнорируя дальнейший диалог, доктор направился к выходу, выдыхая усталость и нежелание более спорить с этим идиотом. — Вы можете выгнать меня, герцог, отстранить от своего лечения, но ни это, ни уничтожение моих документов, ни ваши оскорбления не помешают мне довести ваше лечение до конца, честь имею.       Выйдя из комнаты, он направился по длинному коридору, забываясь во вспышках недавних действий. Сжимая кулаки от злости, он открыл дверь в темную комнату, зажигая в ней свечи. От мыслей о том, как тяжёл будет завтрашний день, сон как рукой сняло. Взяв перо и чернила, он собрался писать письмо с описанием ситуации больного, но остановился, задумавшись о своих словах. Пусть этот недомерок и дальше провоцирует его на эмоции, видимо, так и было с предыдущими лекарями. Но доктор не позволит ему скатиться в яму, итог которой — бездыханное тело, которое положит конец его собственному присутствию здесь и его врачебной карьере. Отложив атрибуты в сторону, растирая переносицу двумя пальцами, он осторожно вскинул одеяло. Приоткрыв дверь, он увидел девушку, что обходила поместье, проверяя, все ли в порядке, и попросил ее разбудить его завтра рано утром. Он разделся и лёг в кровать, вспоминая об этом идиоте и его жизни. Фыркая от мыслей, приходящих в усталое сознание, гоня их прочь, доктор закрыл глаза, стараясь провалиться в сон.       Ворча на вспышку гнева гостя, герцог откидывается в кресле и водит по губам пером, кусая самый кончик…       — Вас Проводят, Холмс, — и, отвернувшись, хозяин замка вновь быстрым размашистым почерком пишет письмо. Ему надо успеть, пока не накатил приступ, от болей которого он порой терял сознание и забывал, где находится.       Дописав и свернув свиток, перевязав его веревкой, герцог разогрел сургуч и вылил немного на бумагу, прислоняя к кляксе родовой перстень с гербом. Теперь дело оставалось за малым: отправить письмо с единственным человеком, которому он доверял в этом замке. Но надо было собрать все силы и пойти к нему. Это была сложная задача, почти невыполнимая, но единственно верная. Встав из-за секретера, герцог не спеша оделся, стараясь не нагибаться лишний раз, и, позвав служанку, попросил приготовить ванну и чистое белье.       Накинув на плечи плащ с меховой подкладкой и взяв связку ключей, он пошёл по длинному коридору. Витиеватые переходы и увешанные гобеленами и портретами стены навевали скуку на герцога. Подсвечивая путь свечой, он прошёл мимо спальни доктора и пошёл дальше, сворачивая в незаметный коридор. Оглянувшись, подошёл вплотную к стене и нажал на обычный камень. Небольшой проход открылся в самом углу поворота, и, нырнув в проем, герцог стал спускаться по каменным ступеням. Старинные лазы и проходы были построены на случаи осады или пожаров, но использовались всегда не по назначению. В детстве герцог чуть не переломал себе ноги, исследуя тайные ходы, радуясь тому, сколько тайн он открыл, когда днями и ночами сидел в огромной родовой библиотеке.       Много позже, когда родители ушли к праотцам, он забылся и лишь изредка вспоминал о наличии таких ходов. Надобность отпала: не надо было убегать от матери в библиотеку, шлепая босыми ногами по полу, или от отца, который со смехом и притворным гневом бегал за сыном, ругая того за испорченную шпагу, которую его баламут-сын применил как копье, которое торчало в одном из портретов прапрапра-какого-то деда. Вздохнув, герцог до подбородка укутался в плащ и почувствовал, как повеяло холодом и сыростью. Открыв обычную серую от времени дверь, он оказался в южном крыле замка, там, где виднелись вдалеке шпили небольшой колокольни. Самым быстрым шагом, на который был способен, герцог пошёл по заросшей вымощенной камнями дороге. Ветер сбивал с ног, и, накинув на голову капюшон, мужчина пошёл на тусклый огонёк в стрельчатом окне костела.       — Отец Франциск, — хрипло позвал герцог стоящего у алтаря старика, и тот, обернувшись, заулыбался. Встал с колен и пошёл навстречу герцогу.       — Крестник мой, не чаял тебя увидеть так поздно, слухи ходят, что ты совсем рассудок потерял… — старик сжал холодные руки мужчины, и тот, отдавая дань традициям, поцеловал кисть. — Да, падре, болезнь накладывает свой пагубный отпечаток на мои способности, но я ещё поборюсь, с вашими молитвами я ещё поживу. Мужчина выпрямляется и смотрит на старика, жалея того, ведь ему предстоит долгая дорога, возможно, которую тот и не переживёт.       — Отец, мне нужна ваша помощь, кроме вас, я не доверяю никому. Вот письмо, его надо отдать моему поверенному в Лондоне, там все указано, падре, в случае болезни он отвезёт вас в дом, и там вы сможете отдохнуть и восстановить свои силы, чтобы вернуться… — мужчина сел на скамью рядом со стариком и посмотрел на свечи, которые освещали помещение изнутри.       Священник засмеялся скрипучим старческим смехом, хлопая мужчину по руке…       — Найт, я обещал твоему отцу, что обязательно женю тебя на какой-нибудь красотке, так что мое время ещё не пришло, мальчик мой. Давай сюда свой свиток, я как раз собирался по делам в Лондон, вот и ещё один повод проведать главного наместника. А теперь иди, ты очень плохо выглядишь, я слышал, у тебя новый доктор? После смерти Франка ты совсем поник. Будь осторожен с этим лекарем, у него большая власть над тобой… — священник, облокотился на спинку скамьи и встал. — Идём, я тебя провожу, ты опять, шальной, пришёл по южной лестнице, ох, Найт, ну что за ребячество… — и, услышав тихий смех за спиной, старик фыркнул, оборачиваясь. — А помнишь… — они тихо смеялись, пока шли до стен замка, вспоминая эпизоды из прошлого, и каждый был благодарен судьбе за то, что они есть друг у друга.       Из последних сил мужчина ввалился в спальню и заметил бледную служанку, которая подливала в ванну горячую воду…       — Спасибо, Адель, дальше я сам… — мужчина, раздевшись, переступил через край высокой мраморной купели и откинулся на бортик, укрытый полотенцем. Согреваясь, он чувствовал, как холод отпускает, а на смену ему приходит сонливость. Ополоснув голову и тело, мужчина вылез из ванны и, обернув тело в халат, подошёл к камину, подкидывая с десяток брёвен. Сон не шёл. Взяв со стола книгу, он лёг на кровать, раскрывая пожелтевшие от времени страницы.       Эту ночь мужчина провёл в бессмысленности гнетущих его мыслей. Он видел многое, люди, лечение которых он вёл, были весьма благодарны исцелению сложных случаев, благодарили его за тяжёлую работу, проделанную на пути к выздоровлению, но здесь, здесь случай более широкого масштаба.       Это Герцог, человек своих моральных принципов и устоев, который прошёл долгий путь в своих заботах, но сейчас мужчина не задумывался о его болезни. Мысль, которая не давала ему покоя, зародившись в эту ночь, — что привело его к данному положению, что сломало его, почему он опустил руки, предпочитая прожигать свои дни в вспышках, сопровождающихся страданием. Войдя во внутренний диалог с самим собой, он откинул одеяло, взяв свечу, направляясь по длинным коридорам, что были окутаны тишиной и в отдельных участках сопровождались тихим сапом слуг. Осматривая каждый уголок спящего поместья, он удивлённо остановился около его двери, очнувшись от своих мыслей, вслушиваясь в шорохи внутри комнаты. Видимо, герцог спит, ну что ж, раз сон не идёт, оставалось лишь одно — его тайное увлечение. После смерти его родителей он стал писать, но никому никогда он не показывал своих очерков. Проходя мимо его покоев, мужчина направился в просторную залу, рассматривая стеллажи старых книг, осторожно опуская свечу на стол, не найдя пера и чернил он взял в руки книгу, что поразила его своим необычным переплетом. Смахнув пыль с корешка, вчитываясь в название «George Eleot, — The mill on the Floss».       Он услышал шаги, опуская книгу в руке, всматриваясь в проходную часть зала, слыша, как кто-то остановился, мужчина замер, понимая, что в глубокой ночи это мог быть кто угодно: слуги, подчиненные, даже сам герцог, но к чему ему расхаживать в ночи в таком состоянии.       Шорох давал понять, что это было несколько людей. Говорили они тихо, находясь по ту сторону стены. Осторожно, бесшумно направляясь к самому выходу, мужчина прижался к стене, чтобы вслушаться в диалог двоих. Один был слишком возбуждён, что промолвил лишь одно: он желал смерти герцога. Он устал от его бесконечных выходок и решил вспороть ему живот, когда тот будет в бреду. Доктор слышал этот шепот, который порождал странный акцент и сиплость вздохов, и, когда они удалились, шум шагов простыл, он знал одно: он прислан для того, чтобы освободить его от хвори. Но эти двое подставят его личность, ведь новое лицо привлечёт первоначальное подозрение. Что ж, мужчина, недолго думая, откинул гордость, проходя к его комнате, понимая, что рассказывать герцогу о данном бесполезно, он посчитает это глупостью, и поползновение недоверия с его стороны поставит клеймо на его пребывании здесь.       Тихо постучав, он раскрыл дверь и увидел, как герцог спокойно вчитывался во что-то, располагаясь в кровати.       — Сэр, извините меня за такой поздний визит, я бы хотел попросить вас о препровождении моего времени здесь. Мне, увы, не спится, позволите мне присесть в вашем обществе, читая этот роман? — громко выдыхая усталость, мужчина остановился в паре шагов от кровати, поднимая взгляд на уставшего герцога, затаив дыхание, вспоминая слова двоих.       Перелистывая тихо страницы, полностью уйдя в текст, герцог не сразу обратил внимание на стук и открывшуюся дверь. Никто из слуг не дерзнул бы в такое время да и вообще без разрешения зайти в покои герцога. Потерев кулаком уставшие от чтения глаза, мужчина посмотрел из-под вьющейся челки на доктора. Хлопнув книгой и отложив ее на другую сторону кровати, откинулся головой в резное изголовье и сложил руки на груди.       — Вы считаете это приемлемым, сударь, вламываться в покои человека, который вам платит жалование и в чьем доме вы живете по воле судьбы? Я не собираюсь находиться в одной комнате со слугой. Знайте своё место, вы врач, так будьте любезны соблюдать элементарные знаки приличия, — герцог встал с кровати, поправляя отвороты халата, и, пройдя к камину, взял с полки сигары и пепельницу. — Ваша беспринципность меня удивляет, даже не знаю, чего мне ждать от вас через день, может, вы и в кровать ко мне в сапогах залезете… — щёлкнув ножницами для сигар и срезав край, герцог закурил.       Тяжёлый запах дорогой гаванской сигары поплыл по спальне. Усевшись в кресло и закинув ногу на ногу, герцог посмотрел на стоящего в дверях мужчину, с интересом разглядывая его скуластое лицо и вьющиеся волосы. Махнув рукой в кресло напротив, он стряхнул пепел и вновь затянулся.       — Что ж, Бог с вами, расскажите о себе, Холмс. Раз вы так нагло вломились ко мне в спальню, то пусть это время хотя бы не пройдёт впустую, — и, укрыв ноги тёплым пледом, он посмотрел на молодого эскулапа.       Молча слушая герцога, он думал о том, как быть дальше. Он знал, что его жизни грозит опасность и без болезни. Ему было необходимо внедриться в персонал, чтобы выяснить, кто эти двое. Опуская взгляд на книгу, видя склок дыма, проходящего клубнем по воздуху, мужчина закусил губу, стоя как вкопанный, думая о том, какой шаг он допустил, ведь он действительно вышел за рамки приличия, но цена его прихода была слишком высока. Теперь жизнь герцога была в его руках, ему было необходимо лишь правильно составить линию действий в голове для того, чтобы подготовить себя. Слыша одобрение со стороны герцога, мужчина осторожно присел напротив, опуская книгу на край стола, вытянув руки сцепленные в кулаке. Рассматривая ладони напротив, доктор задумался, о чем он мог рассказать ему, да и будет ли интересна судьба обычного человека, для которого работа являлась лучшей отдушиной в его непростой жизни.       — Сэр, я более шести лет работаю в Лондонском госпитале святого Томаса, в свободное время, которого не так много, я отдаюсь в руки поэзии, — затихая, мужчина забирает ладони к груди, вскидывая тревожный взгляд в глаза напротив. — Я не думаю, что вам будет интересна моя судьба, в ней нет ничего захватывающего, — почесав нос, мужчина провёл пальцем по корешку книги, собираясь с мыслями, что были важны для него в эту минуту. — У меня есть к вам один вопрос, и я бы хотел, чтобы вы дали на него ответ. Со своей стороны я обещаю не разглашать данную информацию и, если Богу будет угодно, унести ее с собой в могилу, но этот вопрос мучает мое сознание уже несколько часов, — посмотрев ему в глаза, тихо выдыхая напряжение, мужчина осторожным тоном спросил: — Скажите, сэр, что послужило началом вашей хвори? — замолкая, мужчина сжал ткань рубашки в руке, перемещая взгляд на глубокую ночь за окном, замечая редкие капли дождя на стекле, затаив дыхание.       Посмотрев мельком на доктора, герцог хмурится. Ему не нравится, что кто-то так откровенно желает знать его историю, хоть в ней и нет ничего секретного. Вероятней всего, именно поэтому к мужчине и подсылали разных проходимцев в желании извести или сделать все для скоропостижной смерти. Мужчина ушёл в свои мысли, вспоминая тот день, когда приступ накрыл его в первый раз.       — Мне было семнадцать, когда я впервые почувствовал мимолетную боль в висках и отдаленный шум, словно камнепад осыпается в горах Монблана. Конечно, в силу своей молодости я не обратил на это внимания. И лишь спустя год приступ накрыл меня так сильно, что я потерял сознание, будучи на коне, и, если бы не мой отец, что увидел мое состояние, конь понёс бы меня или скинул. С тех пор это все и началось, что вызвало причину, никто мне так и не сказал, возможно, в роду у нас было такое заболевание и передалось по наследству, возможно, какие-то другие варианты, не знаю. Но лечению оно не поддаётся, лишь притупляется боль благодаря уколам.       Вздрогнув, герцог плотней кутается в плед и подгибает озябшие ноги, вновь расслабляется, ложится в кресле, хотя чувствует, что с каждым разом становится тяжелее держать себя в руках, тупая боль уже скребется в черепной коробке, и взгляд теряет свою сосредоточенность, вызывая слезы и резь. Тугое дыхание срывается в сип, и, взяв бокал дрожащей рукой, герцог выпрямляется так резко, что тонкая ножка хрустит в его ладони от силы сжатия, и отломленный бокал падает на каменный пол.       — Вам надо уйти, это зрелище малоприятное, — сцепив зубы, герцог плюет на этикет и, шатаясь, сбивая по пути мебель, идёт к кровати. Тяжелое тело валится на свежие простыни, и первый приступ ломает, как куклу, длинное тело мужчины. В глазах, что устремлены в потолок балдахина, все ещё теплится осмысленность, но с каждой новой волной боли он истончается, как тающий лёд. И герцог хрипит сквозь сжатые губы: — В самый последний момент, в самый последний… — надеясь на понимание доктора, ведь к боли он привык и будет терпеть ее до главного пика, когда, не выдержав, мозг сдаёт, и кровь из лопнувших капилляров вытекает через нос. Только тогда, на грани смерти, герцог позволяет колоть себе яд, иначе никак.       Вцепившись в простыни руками, он мечется по кровати и в какой-то момент выгибается так сильно, словно в него вселился дьявол, а затем, задрожав, падает обратно на кровать, отключаясь и попадая в чёрную бездну пустоты.       Видя задумчивую фигуру напротив, мужчина понял, что, услышав рассказ, он обязательно дойдёт до истины. Это поможет ему в начале трудного пути лечения, слушая историю, он понимал, что сейчас перед ним сидит вполне вменяемый герцог, его ладони осторожно касаются подбородка, а тихий монотонный голос сопровождается спокойствием. Вслушиваясь в рассказ, доктор понял, что данная болезнь излечима, по крайней мере, он видел подобный случай незадолго до отъезда в своём госпитале. Но его мысли оборвал резкий хрип, и мужчина встал, выбегая из спальни, натыкаясь на Адель.       — Побудьте с ним, лишь мгновение, мисс Адель, не отходите от него, — сломя голову он ворвался за саквояжем с медикаментами, запыхавшись от резких действий, но времени медлить не было. Стремительно вернувшись и открыв препараты, он слышал эти фразы, повторяющиеся несколько раз, видел этот взгляд, пропитанный адской болью, сопровождающийся скручиванием тела. Перед ним встал секундный выбор, какое средство будет более эффективным. Недолго думая, он смешал ампулы успокоительного и обезболивающего, добавив всего три капли опиума. Герцога связывают, он страдальчески бьется в адских конвульсиях и громко просит оставить их вдвоем, заперев на замок его покои. И, когда они остались наедине, доктор сделал укол, крепко обхватив тело герцога. — Тише, не волнуйтесь, я рядом, боль уйдёт, потерпите немного, Найт, — он сглотнул его имя, впервые осмелившись назвать герцога именно так, но его душе было угодно убрать все эти условности, ведь сейчас они на равном пути борьбы, где время — самая ценная субстанция.       Прижав ко лбу холодную ладонь, он остался с ним. Остался, пока герцог не остановился и обессилено не попросил воды сквозь бред, зажимая сухие губы зубами, пуская алые капли, стекающие от порезов вниз. Обработав раны и взяв стакан с водой, он обмакнул губы влагой, развязывая герцога.        — Все будет хорошо, сэр, я вытащу вас из этой хвори, обещаю, а сейчас отдыхайте, — увидев книгу с загнутой страницей, он поставил стул у изголовья кровати и накрыл герцога по грудь одеялом.       Опустив ладонь на его лоб и осторожно поглаживая спутанные волосы, он окунулся в рассказ, что оставил герцог, тихо читая ему. Спокойный голос и осторожные движения руки сейчас более чем уместны, подумал доктор, читая, пока силы не оставили его. Облокотившись на поручни кровати, он незаметно для самого себя провалился в сон, слушая тихие звуки часов и растворяясь в отдыхе после тяжёлой дороги.       Адский холод впитывается в каждую клетку изможденного тела, карабкаясь на вершину холма, мужчина цепляется пальцами за камни и корни. Дождь стеной заливает его худое лицо, он хмурится, отбрасывает назад ветки и мелкие камни, ползёт вверх. Но руки срываются, и с криком он скатывается вниз, царапая щеку и плечо. Поломанные ногти, под которые забилась грязь, кровоточат, и, свернувшись у подножия горы, мужчина рычит раненным зверем. Отдышавшись и посмотрев вверх, он вонзает израненные пальцы в камни, не чувствуя боли, начинает снова и снова свой подъем. Ведь лишь там, за стеной этих возвышений, он уверен, есть что-то такое, что ведёт его вперёд, не давая остаться у подножия склона.       Открыв отяжелевшие от лекарств веки, герцог туманным взглядом обводит комнату: все также горит камин, поднос с водой и склянками стоит на прикроватном столике, брошенная на пол книга, знакомая и незнакомая одновременно, лежит переплетом вверх. За окном дрожит рассвет, далеко-далеко над горизонтом поднимается солнце. Сколько он был в беспамятстве, герцог не знает и, прикрыв глаза, прислушивается к внутренним ощущениям. Тело болит от мышечных судорог, а горло скребёт от сухости и привкуса кислой крови и лекарств, но голова, голова лишь отдаленно напоминает о себе болью, изредка выстреливая искрами по чувствительным сейчас глазам.       Повернув голову в сторону, герцог почти носом сталкивается с доктором, который, захватив соседнюю подушку руками, беспокойно спит на другой половине кровати.       — Все же залез, мерзавец, в обуви… — улыбается герцог, видя, как гость лежит одетым, хотя ноги находятся в подвешенном состоянии над полом.       Закатив глаза и прикрыв их ладонью, мужчина ведёт рукой вдоль столика и берет графин, отпивая несколько глотков. Слабая рука дёргается и слишком громко ставит сосуд на стол, от чего спящий визитёр начинает хмуриться и, видимо, просыпаться. Напустив на себя взгляд праведного гнева, мужчина наблюдает, как доктор начинает приходить в себя ото сна. Растирая глаза, он слышал грохот сквозь беспокойный сон, отчего, подлетев, поправил одежду, сглатывая от неудобства положения, непростительного с его стороны.        — Я прошу извинить меня, сэр… я… я не знаю, как это получилось, я читал вам и… — сжимая переносицу, поправляя манжеты рубашки, мужчина поднимает лежащие на полу книги, опуская их на стул. — Завтрак? Как вы себя чувствуете, герцог? Позвольте мне осмотреть вас, а после я освобожу вас от своего настойчивого общества, — тяжело выдохнув, ощущая головную боль от недосыпа, он подозвал Адель, попросив принести завтрак, а после, обработав ладони горячей водой и мылом, вернулся к кровати герцога.       Прощупывая пульс, смотря на болезненный вид, что был немного лучше, чем вчера, мужчина коснулся кончиками пальцев скул Герцога, осматривая синяки и ссадины на его лице.       — У меня есть мысль, сэр, что, если вы позавтракаете, а после процедур и принятия лекарства ненадолго оставите поместье? В такой тёплый солнечный день можно выйти в ваш сад, когда в последний раз вы посещали его? — подойдя к дальнему окну, всматриваясь в заросшие сорняками, покрытые ветками и бурьяном просторы, он вздохнул, повернувшись лицом к Его светлости. — Вам стоит выйти, я уверен, вам станет легче. У меня никогда не было сада, но я всегда хотел иметь его, мечтая о прекрасных цветах усеянных вдоль дороги, деревьях, что распускают цветы, неся нежный аромат с шелестом листьев, — забывшись, доктор замечтался, видя красочную картину оживленного сада, но после, очнувшись от слишком личных фраз, он затих, выдав: — Простите, я слишком неприлично себя веду, прикажете мне удалиться? — собрав использованные ампулы и записав их в листе больного, доктор щёлкает замком саквояжа, отставляя его на край стола, видя хмурое лицо герцога, ожидая ответа.       Сощурив глаза, герцог видит странные перемены в поведении доктора: накануне он навязчиво просил остаться, а сейчас не смотрел в глаза и пытался улизнуть. Решив пока понаблюдать за действиями гостя, мужчина вслушивался в голос лекаря и видел, как плечи того опустились, и то, как он, обняв себя за них, смотрел на заросший сад. Времени не было ухаживать за ним, а хорошего садовника не было в окрестности. Раньше садом занималась мать, но после ее смерти он опустел.       — Не думаю, что это хорошая идея, учитывая, какой собачий холод сейчас на улице, а вот весной — да, можно и прогуляться. Вы не в то место приехали, молодой человек, чтобы любоваться магнолиями, здесь они редкость. Но, если вы такой ценитель прекрасного, в южном крыле есть зимний сад, там вы найдёте всё, что вашей душе угодно, — с сарказмом герцог вздернул бровь и посмотрел на хмурое лицо доктора. — Можете отдыхать, эта ночь вымотала вас, на вас лица нет. Всего доброго. — герцог окликнул служанку и приказал приготовить гостю ванну и завтрак. — Я спущусь через час, мистер Холмс. Хочу услышать то, что вас гложет, и не надо отрицать очевидного, я, может, и болен, но не глуп. А теперь отдыхайте.       Всмотревшись в его глаза, мужчина покидает комнату герцога, направляясь по длинному коридору, пребывая в своих мыслях. Сказать о своих тревогах, зачем ему это? Да и как сказать ему о том, что он никогда не спал с кем-то рядом, а сейчас, сгорая от стыда от позволения себе такой роскоши, он расскажет о данном едва знакомому человеку, который, скорее всего, растопчет его признание в громком смехе. Всю свою жизнь он был предоставлен самому себе. Мечтая о тепле и заботе, не имея их, а видя лишь в кусочках своей жизни, он решает остановиться на профессии исцеления, дабы быть нужным и закрыть эту дыру в душе данной деятельностью. Резко остановившись около кухни, он перевел строгий взгляд на двух громких мужчин, слыша тот самый акцент, принимая ответный взор, проходя мимо, ускоряя шаг, мужчина останавливает Адель.        — Могу я попросить вас об услуге, прошу вас, мисс, это важно, — увидев кивок, мужчина просит ее в момент его отсутствия не оставлять герцога одного, объясняя это тем, что в любую минуту возможны приливы приступа.       Он не мог сказать никому истинную причину своего волнения, закрывая ее другими, но он знал, что не простит себе данного молчания, если с ним что-то случится. Увидев одобрительный жест, он покинул Адель, проходя к заполняющей горячей водной ванне, опускаясь на ее дно уставшим телом, согреваясь, снимая усталость с тела. Приводя себя в порядок, он думал о саде, думал о том, каков он может быть, когда земля согреется под солнечным зноем. Обдумывал момент приведения его в должный вид, но все его грезы занимало главное — болезнь герцога и его защита. Он знал, что покинет этот дом в случае его полного выздоровления. Спустя время, одевшись в надлежащий наряд, поправив рубашку, он спустился в столовую, готовясь к завтраку, обрабатывая в голове информацию о препаратах, которых необходимо принять герцогу после полудня.       Встав с кровати, герцог прошёл к ванной и, ополоснув тело и лицо, переоделся к завтраку. Этот доктор странно вёл себя, его переменчивое настроение выдавало его с головой. Тревога в глазах явно не вязалась с его профессиональной деятельностью. В моменты вопросов и ответов на тему болезни он был предельно собран и словно записывал все в память, а тут было что-то иное. Как всегда. Подойдя к окну, мужчина вздохнул, вспоминая, сколько раз его пытались отправить на тот свет. Но всегда некое провидение берегло его от этой участи. Его недоброжелатели сделали все, чтобы герцог потерял веру не только в людей, что окружают его, но и в себя. Находясь среди волков, начинаешь сам становиться зверем или поджимаешь хвост. Мужчина знал, что лучше быть одиночкой, отшельником с небольшим кругом приближённых, чем вновь довериться кому-то и впустить в сердце и душу, чтобы вновь получить удар. Скомкав в руке пергамент, мужчина бросил его в огонь. Недописанные строки сонета сразу занялись пламенем, в них ничего нет. Этот юнец тоже занимается поэзией, какая ирония, и, грустно усмехнувшись, мужчина смахивает ресницами остатки воспоминаний. Открыв дверь, мужчина видит сидящую на кушетке служанку.       — Адель? Ты что тут делаешь, у тебя нет работы? — нахмурившись, мужчина подошёл к девушке, которая мяла в ладонях фартук и прятала взгляд в пол.       — Милорд, ваш гость просил меня присматривать за вами, он был бледен, когда спускался в столовую, милорд, — девушка тихо тараторила, извиняясь и делая книксен.       — Иди, все хорошо, наш гость устал с дороги, вот и мерещится ему всякое, иди по делам, — герцог прошёл мимо служанки и стал спускаться по винтовой лестнице вниз.       Огромный сводчатый зал был погружён в полутьму, лишь несколько канделябров и камин были запалены, но даже их не хватало, чтобы полностью осветить убранство главного помещения замка. Пройдя в боковую арку, герцог увидел гостя, который задумчиво сложил руки на подлокотниках кресла и ждал его.       — На вас так действует атмосфера этого места, сударь, или вы раздумываете о том, какой экзекуции меня подвергнуть в следующий раз? — сев за стол и махнув слугам, герцог взялся за приборы. — Милости прошу, приятного аппетита.       Устремив взгляд на герцога, оторвавшись от своих мыслей, мужчина встал, встречая его почтением, после чего они принялись завтракать.       — Нет, сэр, я совершенно незнаком с вашим людьми, с вашими владениями, и мне немного неловко встречаться немыми взглядами с вашим персоналом, — взяв морс, мужчина сделал несколько глотков, закусывая губу, слегка улыбнувшись, ловя взгляд герцога. — Вам лучше? Как вы себя чувствуете, герцог? Я бы хотел отправиться с вами в ваши покои для того, чтобы вы приняли… — сглотнув последнее слово, мужчина вслушался в шорох, понимая, что их подслушивают.       Что же за люди скрываются под маской доброжелателей, какие у них мотивы? Вряд ли эта мысль пришла от невыносимого отношения герцога, здесь что-то другое, но как разобраться в данном, не выдавая эту информацию ему? Спокойно взглянув в глаза, отведя их вновь к месту шороха, он дал понять герцогу, что они не одни. Видя, как тот хотел нарушить атмосферу вызовом этого человека, он покрутил головой, молча прося герцога не замечать данного момента.       — После завтрака я прошу вас вернуться в вашу комнату, дабы я мог осмотреть вас, — сказав это в обстановке сосредоточенности, он промокнул губы салфеткой, укладывая столовые приборы поверх тарелки.       Откинувшись на спинку кресла и крутя между пальцев бокал с вином, герцог смотрел на доктора пронзительным взглядом. Он давно знал, что среди его приближённых полно крыс, но лучше врага держать при себе, зная, что он задумал, чем накликать себе новых и не знать, что те могу сделать в очередной раз. Злость его приближённых была очевидна, многие работали поколениями в этом замке и ждали, когда получат причитающиеся им деньги после смерти герцога. Так было записано в посмертном завещании ещё отца герцога, поэтому любой в замке мог желать скорой кончины хозяина.       — Идемте, чай нам подадут в моих покоях. Смотрю, вам, доктор, не терпится вновь оказаться в моей кровати, что ж, выбор хороший, возможно, лучший из тех, что вы когда-либо делали, — и, засмеявшись, герцог указал рукой на выход из столовой. — Изволите? — увидев, как вспыхнули румянцем щеки мужчины, он немало удивился и вздёрнул бровь. — М-м-м… Вы смущены? Что ж, вам идёт, значит, благодетель ещё не покинула вашего тела, это радует.       Услышав о чае, мужчина встал из-за стола, задумчиво ответив, понимая смысл продолжения фразы, не успев остановить свою.       — Да, сэр, то есть нет, что? — ощущая, как щеки вспыхнули пожаром, мужчина отвлёкся от мыслей об убийстве герцога. Он готов был провалиться сквозь землю, чтобы только герцог не увидел его румянец, но это было бесполезно, и он лишь опустил голову, поднимаясь на второй этаж, оглядываясь по сторонам. — Я бы попросил вас оставить данную тему ваших, безусловно, светлых мыслей и дать мне высказаться, раз ранее вы желали данного, сэр, — открыв перед герцогом дверь, доктор прошёл к саквояжу и, достав порошкообразное лекарство, приводящее нервную систему в норму, развернул второй конверт. Он достал душистые травы для чая, что будет подан с минуты на минуту. — Герцог, прошлой ночью я слышал разговор двоих, но по известным причинам не осмелился прийти к вам с данной новостью. Их встреча подразумевает заговор, и причина тому — вы, — встревоженно взглянув в глаза, он уже составил план действий и желал лишь одного: одобрения со стороны герцога, — от вас хотят избавиться, сэр, — тихо проговорил доктор и остановился около кресла, в котором расположился его светлость, продолжив: — Я хочу, чтобы вы знали, что я приехал вернуть вам здравие, но в первую очередь оградить вас от тех людей! Сегодня я встретился с ними вновь и без труда покажу вам их, но было бы намного легче, если бы они сами сняли маску позора перед вами. Я понимаю, что в моих дальнейших словах содержаться не совсем угодная для вас информация, но я бы хотел проучить этих людей, дав им урок, который они запомнят надолго! Вы позволите мне огласить свои мысли, сэр? — подняв стакан с водой, высыпав лекарство на кончик ложки, доктор поднёс данное к ладоням герцога. — Выпейте, сэр.       Пройдя в спальню следом за доктором, герцог прошёл к секретеру, доставая сигары. От услышанных слов он лишь пожал плечами и усмехнулся, медленно поворачиваясь к гостю.       — Тоже мне, тайны мадридского двора… — подойдя почти вплотную к мужчине, герцог указательным пальцем поднял его лицо за подбородок. — Неужели вы думаете, сударь, что я не знаю, что творится в стенах моего дома? — Погладив щетинистый подбородок пальцем и всматриваясь в лучики морщинок, ответвленных от самых глаз, продолжил, — но то, что вы не стали скрывать от меня это, делает вам честь, и я благодарен вам за честность и, возможно, преданность, хотя об этом рано говорить, — сжав подбородок сильными пальцами, герцог посмотрел в светлые глаза мужчины. — Не ожидал и приятно удивлён, что на второй день вы показали чудеса эквилибристики в дедукции. Бертильон бы гордился вами, будь вы знакомы. — Улыбнувшись, герцог отошел от гостя, чувствуя на кончиках пальцев жар и колючесть молодого мужчины. Спрятав руку в карман халата, он пожал плечами. — Убить они меня не посмеют, а вот навредить смогут. Но оставим их, сударь, это всего лишь беззубое шипение мелких змей, — отмахнулся герцог и поковырялся пальцем в засушенных листьях, что лежали на столе. Вербена, ромашка, цветы василька и семена тимьяна. Обычный успокоительный набор. — Только это вас тревожит, Шерлок? — повернувшись к доктору и уперевшись бёдрами в стол, герцог пригласил того сесть в кресло. Служанка стукнув в дверь, занесла чайник и разные закуски и, поклонившись, быстро убежала.       Нахмурившись от услышанного, мужчина поймал себя на мысли о том, что, оказывается, герцог знает! Но почему он держит этих людей в своём доме? Вопрос возник вновь, но не успел мужчина открыть уста, как герцог подходит почти вплотную, заставляя окунуться в его взгляд. И доктор забывает, как дышать, он смотрит, не отрывая взгляд, точно в глаза, чувствуя, как его пальцы обжигают его подбородок. Мысли мужчины испарились в этом моменте близости, он широко распахнул глаза, опуская взгляд в пол, касаясь подбородка руками, располагаясь в кресле, сглатывая странные ощущения. Что это было, он не знал, но, ощущая прилив бодрости, он вернулся в диалог.       — Я рад, сэр, что мои действия приносят мне в ответ улыбку на ваших устах. Благодарю вас за столь щедрый отзыв, но почему же вы не отстраните данных людей, сняв с них полномочия ваших слуг? Объясните мне, — мужчина проследил взглядом за действиями герцога, поправляя крылья воротника и откидываясь на спинку кресла, — я буду рядом, сэр, в случае, если они осмелятся посягнуть на ваше здоровье. Знайте, я не позволю совершить данное действие, — взяв чашку чая и свернув сбор трав в шарик из марлевой ткани, он осторожно опустил его в чашку. Мужчина замер, слыша вопрос, который последовал за остальными. Подняв взгляд, он спокойно улыбнулся, щуря глаза. Его целью было что-то узнать, возможно, он знал что-то ещё, но что? — Нет, сэр, в остальном я совершенно спокоен, ваша реабилитация в моих руках, и я уверен в своих силах. Что же ещё должно волновать мое сознание, позвольте узнать?       — А зачем, лучше знать одну продажную овцу, чем иметь многочисленное стадо и не знать, чего ожидать. Мои люди смотрят за ними, и в своё время они получат по заслугам, — герцог подходит к столу и смотрит на принесённую еду. — Если бы меня хотели отравить, давно бы это сделали, уж поверьте, сударь, слишком много для этого вариантов, но в открытую они этого не сделают, а слуги мои не настолько глупы, чтобы не знать, на кого падет подозрение королевского прокурора, — сев в кресло напротив доктора, герцог взял чашку с чаем и не церемонясь закинул горсть трав. — А вот то, что вы узнали об этом, подвергает вас риску. Вы-то не облечены властью и деньгами, так что, думаю, вам грозит опасность даже больше, чем мне. Не догадываетесь, почему, Холмс? — отпив чаю и похрустев травинками, герцог оскалил ровные зубы в улыбке.       Осторожно поднимая чашку с чаем, вдыхая душистый аромат трав, доктор раскрывает глаза, ловя взгляд напротив. Расширенные зрачки опаляют взгляд герцога, и доктор затихает.       — Ну что ж, раз суждено мне здесь закончить свою службу, значит, так тому и быть. Вы правы, я лечу вас во время того, как данная группа людей желает вашей смерти, страданий и ещё черт знает чего, — задумавшись о словах герцога, доктор опустил взгляд. Медленно поднявшись, он направился к окну и остановился, всматриваясь в даль и водя пальцем по краям чашки. Власть и деньги… он никогда не видел роскоши и не нуждался в ней. Все, что было ценно для него, — это его работа, его очерки и пара ценных купюр, что он собирал всю свою жизнь, откладывая их для непредвиденных ситуаций. Тяжело выдохнув усталость, он вернулся к столу, опуская на него чашку. — Позвольте я проверю ваш пульс, сэр, — подойдя к герцогу, мужчина наклонился, опуская два длинных пальца и прижимая их к шее. Слушая пульс, что был несколько учащён, опуская ладонь вниз, он сел рядом, задумчиво вглядываясь в личную карточку герцога. — Ваш пульс пришёл в норму, сэр, даже немного разошёлся. Что ж, это радует меня, — более мужчина не мог поднять взгляда в его глаза. Он чувствовал блок, внутренний блок, что не пускает его взор к глазам напротив. Записывая показания на листе, он понимает, что что-то произошло, но что… это ему предстоит выяснить у самого себя.       Чуть дрожащие пальцы касаются кожи герцога, и тот хмурится. Действия лекаря слишком хаотичны, никаких предпосылок для волнения он не показывал, зачем же проверять пульс? Мужчина смотрит снизу вверх на гостя и видит все тот же румянец на щеках.       — Почему вы прячете взгляд, я вас смущаю? Думаю, в моем бессознательном состоянии вы видели все более чем подробно, чтобы сейчас смущаться простого прикосновения, — рука герцога накрывает дрогнувшие пальцы доктора, а затем сжимает, убирая их с шеи. Холмс вскидывает взгляд, и герцог видит чёрные глаза и упёрто сжатые в полоску губы. — Я не держу вас здесь, Шерлок, вы вольны делать все, что вам угодно. Вы вольнонаемный, и, если вас устроит другая служба при более сговорчивом пациенте, я настаивать не собираюсь, — развернувшись к камину лицом, герцог взял сигару и закурил. — Думаю, вам надо осмыслить все и отдохнуть, Холмс. Ночь была у вас не слишком спокойной. Сегодня приступа на будет, он чередуется день через два или четыре, так что в ваших услугах я пока не нуждаюсь, — забившись в глубокое кресло, герцог гнал от себя этого юнца. Следы от его пальцев на шее все ещё горели на коже, и причину сего герцог не понимал. Он не был святым, и любая шлюха могла удовлетворить его самые неожиданные запросы, но в этом парне было что-то такое, от чего хотелось… высадить заново этот чертов сад и… — Уходите, нам обоим нужен отдых. Хороших снов, мистер Холмс.       — Я останусь подле вас, сэр! Мое решение было окончательно принято, как только я переступил порог ваших владений. Вы правы, я выбит из колеи и мне необходим отдых, но я вернусь к вам вечером, мне необходимо будет проверить ваше самочувствие, — громко выдыхая нервозность, доктор сложил свои препараты, осторожно закрывая саквояж и понимая, что не хочет снова уходить в холодную комнату. Но после слов герцога ему ничего не оставалось, кроме как пожелать мужчине всех благ и удалиться, оставив его одного. — Я приготовил вам вечерний сбор ваших лекарств, попрошу вас принять их до захода солнца, сэр, — неспешно поворачиваясь к выходу, останавливаясь в проеме, мужчина окидывает взглядом спину герцога, будто оттягивая момент тепла, что хранит атмосфера этой комнаты. — Хорошего отдыха, сэр, — осторожно прикрывая дверь, мужчина оглядывается по сторонам, медленно следуя в свою комнату по темному прохладному коридору.       Открыв дверь темной комнаты и пройдя внутрь, он осторожно закрывает ее спиной, поднимая ладонь на сердце, которое неуемно выбивало усиленный стук. Что же происходит, Шерлок? Он никогда ранее не испытывал таких ощущений. Медленно раздеваясь, снимая с себя верхнюю одежду, он направляется в холодную постель. Накрывшись тяжелым одеялом до бровей, он всматривался в прорези света меж штор, ловя вспышки жара от одной только мысли о мгновении, которое он сохранит в своей памяти. «Взгляд и прикосновение герцога», не что иное, как тепло. Тепло, которое накрыло его с головой, оставляя наедине со своими мыслями.       Когда дверь за доктором закрылась, мужчина медленно коснулся шеи горячими дрожащими пальцами. Этот мальчишка своими руками творил такое с его телом, что ни одной опытной бордельной шлюхе не удавалось за часы разврата и блуда. Сбросив с себя плед и встав с кресла, герцог подошёл к камину и разворошил жарко горящие поленья. Языки пламени лизали брёвна, и жар от камина оседал на худых щеках мужчины. Тёплая шкура медведя глушила шаги, и, сев на неё, он уткнулся подбородком в колени. Как давно он не подпускал к себе ни единой живой души… После последнего случая, когда любовник пытался задушить его, герцог спал только со шлюхами. Безголосые падкие на деньги пустые куклы, которые были готовы на все. На все, кроме чувств, и герцог, приезжая в Лондон, давал им этого сполна. Но каждый раз, возвращаясь обратно и забираясь в холодную постель, он долго лежал, всматриваясь в резной потолок, и думал, что его жизнь слишком никчёмна, раз он прожигает ее в объятиях доступных лиц.       — Он уедет, рано или поздно город сманивает всех. Стоит мне только почувствовать себя лучше, и он… — мысленно ударив себя наотмашь, герцог зарычал сам на себя. — Заткнись, ты думаешь только о себе, эгоистичная мразь. Привык, что тебе все достаётся легко, так попробуй сперва сделать хоть что-то, — мужчина прижал ладони к пылающим от жара щекам, чувствуя их влагу, и злобно оскалил зубы.       — А кто мне помешает взять то, что я хочу? — дикий смех раскатисто отскакивает от стен спальни и, ударяясь о тело возле камина, рассыпается искрами.       — Ты не посмеешь, никчемный монстр, причинить этому мальчишке вред. Ты сам потом посадишь себя на цепь и будешь скулить, проклиная своих демонов, опомнись, — герцог, вздрагивая от искр, что попадают на голую ногу, отдергивает ее от камина.       — Я только взгляну на него одним глазком, одним… — тихий, сдавшийся голос шелестит в спальне. Тяжело поднявшись, мужчина подходит к камину и, нажав на голову льва, открывает тайный проход. Шлепая босыми ногами, он идёт в спальню доктора. Огонёк свечи, словно зайчик, прыгает в каменном переходе, и длинные тени, словно волхвы, идут следом за герцогом. Он косится на них, фыркает и, завернув в серый каземат, тихо открывает железный засов, задувая свечу. Несколько шагов, и он останавливается у кровати, смотрит, как бледное лицо доктора ярким пятном выделяется на груде подушек, и рука тянется убрать волнистую прядь с лица, но, так и не добравшись, дёргается и прижимается к груди герцога.       Слизывая с губ сухость, мужчина лежал тихо, не шевелясь. Он слишком устал, устал от тех дней, что он провёл в Лондоне, пребывая на службе без права на отдых. А сейчас он нашёл своё тепло, и, думая об этом, он тотчас невольно улыбался, шептал сквозь сон его имя, смотрел ему в глаза, сидя на ручке кресла, видя, как герцог улыбается ему. Ему хотелось запомнить эту улыбку, но холод выбил его из сна, и мужчина резко развернулся, дабы дотянуться до свечи, как его рука коснулась пальцев человека. Сердце забилось в диком ритме, а страх в глазах повис пеленой, но доктор моментально среагировал, схватив чужую руку, и, встав с кровати, прижал человека в капюшоне к стене.       — Кто вы? Как вы сюда попали? — ощутив знакомый запах кожи, он почувствовал, будто его окатили холодной водой, а тело вздрогнуло от догадки. Сердце сжимается в груди, и мужчина скидывает капюшон, видя черты лица герцога в лунном свете. — Сэр, я… я не узнал вас! — выдал мужчина, громко сглотнув дрожь от неожиданности. — Прошу вас, сядьте, вы в порядке? Просто так вы бы не пришли. Что-то случилось? — доктор зажигает свечу, опуская ее на край стола и поворачиваясь к герцогу. И вновь их взгляды встречаются. Доктор опускает ладонь на кровать, накрывая ладонь герцога, забывая о том, что в голове возникло множество вопросов, но главный он задал сейчас и ждал ответа мужчины, что молча наблюдал за действиями своего лекаря.       — Да, черт бы вас побрал, Холмс, я пришёл за успокоительным, которое вы мне не оставили, когда уходили, а вы тут устроили чуть ли не допрос с пристрастием… — выдохнул герцог, на ходу придумывая ложь, которая могла сойти хоть и за корявую, но правду. Запахнувшись в плащ, он прошёл к столу лекаря и ткнул пальцем в пакет с травами, который видел раньше. Он смотрит на недоуменное лицо доктора и дергающуюся свечу в руке. — Да поставьте вы ее уже, Боже, что вы такой нервный, кто из нас болен-то… — передернув плечами от холода, герцог посмотрел на затухающий камин и оглянулся. — Вы в своём уме, Холмс? — злобно рыкнул герцог и озябшими ногами прошёл к камину, запаливая поленья и разжигая огонь. — Хватит стоять, как исполин, я сейчас заберу травы и уйду, как и пришёл, — схватив пакет с гербарием, герцог попятился к незаметному за портьерой входу.       Доктор наблюдает за герцогом, и в данную минуту его охватывают совершенно иные мысли. Он видит, как огонь от запала поленьев разжигает пламя и в нем самом, но он знал, что любое самовольство положит конец его пребыванию в этом поместье. Видя, как герцог потирает ладони, он вновь забывает, как дышать, слыша его громкий голос, улыбаясь ему вслед, и лишь рука ложится на плечо герцога с тихим шепотом. Он не в силах более сдерживать себя, он знал, что его тянет к этому человеку и он будет готов умереть от стыда, если следующий жест будет осмеян.       — Останьтесь со мной, сэр, прошу вас, мне будет спокойнее с вами, — доктор медленно сокращает расстояние между ними, и его шумное горячее дыхание ложится у раковины уха герцога. Доктор замирает, словно видит его впервые спустя долгие годы разлуки. Ведя ладонью по лопатке, сквозь шелковую ткань плаща он ощущает тепло, исходящее от его тела.       Шёпот, что струится в самое нутро, останавливает герцога, и он замирает, сжимая несчастный пакет в ладони. Он проклинал свою двуличную натуру, которая неуемно подставляла его, и сейчас этот мальчишка, не осознавая, подливал масла в огонь. Медленно развернувшись, герцог тяжёлым взглядом посмотрел на мужчину перед собой. Лихорадочный румянец сжигал острые скулы, а светлые глаза с темными зрачками говорили сами за себя.       Мальчишка, в глазах которого плескались не то страх, не то борьба, стоял так близко, что дико пульсирующая вена у самого края сорочки была видна слишком отчетливо, и, прижав ее подушечкой большого пальца, герцог прошептал:       — Это вряд ли… — коснувшись другой рукой подбородка, мужчина ведет по пухлой нижней губе, теряясь в глазах напротив, а рука скользит по шее, сжимаясь в сильной хватке. — Не искушайте меня, mon cher, оставьте благодетель свою для более чистого человека, — с сожалением оторвав палец от губы, герцог улыбнулся.       В глазах мужчины загорается пламя, которое расставляет на свои места все то, что ещё пару часов назад являлось для него загадкой. Его взгляд, прикосновения, улыбка, похожая на хищный оскал, давали юноше мощный разряд тока, вьющийся по тонким венам, разогревающий кровь, заставляющий сердце биться в бешеном ритме. Схватив ладонь герцога, что секунду назад в открытой провокации тешила его уста, он делает шаг вперёд, прислоняясь своим лбом к его, слыша, как герцог тяжело дышит, впуская хищный взгляд в его не менее безумный.       — Останьтесь, Найт, — шепча его имя, он осторожно прикасается к его губам, чувствуя, как сердце сжимается в бешеном потоке ярких вспышек, а внутри все горит от одного его касания. Вдыхая запах долгожданного поцелуя, он опускает вторую ладонь на его скулу, опаляя горячими подушечками прохладные щёки, углубляясь в осторожном касании губ, тяжело дыша, роняя тихий стон в его губы.       Борьба, в которую погрузился герцог, метаясь между соблазном и разумом, кипятила его и без того буйную кровь. Сердце стучало под рёбрами, чувствуя, как напротив бьется такое же молодое. Мгновение мыслей, сожалений, что мелькали перед глазами мужчины, тонули в расширенных зрачках напротив. Молодой, неопытный мотылёк летел на огонь, обжигая свои тонкие крылья, и мужчина незаметно попытался отступить, дать хоть единственный шанс мальчишке сохранить себя, но тот, словно боясь, что огонь погаснет, делает шаг вперёд и касается лбом лба герцога. Горьковатый запах полыни, что исходит от волос доктора, кружит голову, и герцог бьет наотмашь своего светлого ангела, впиваясь губами в невинную плоть, разрывая на груди тонкий шёлк сорочки, чтобы провести рукой по голой груди и почувствовать, как за частоколом рёбер бьется сердце. Тонкие руки стаскивают с плеч герцога плащ с халатом, и два тела рушатся на прохладные простыни. Губы горят в знойном прикосновении, и языки, как жала, впиваются друг в друга, разглаживая, сминая, тараня.       Мужчина отрывается от припухших губ и смотрит в глаза напротив. Без слов и кивков, все и так читаемо в диком взоре. Холмс цепляется за плечи, тянет на себя, привставая, и тут же валится назад, стоит герцогу лишь толкнуться навстречу бёдрам. Сквозь тонкие одежды пульсируют напряжённые члены, и, впившись в белую шею, там, где неистово бьется вена, мужчина ведёт по бедру Холмса ногтями, прижимая к своему боку, сжимает ягодицу пальцами и, резко встав, сажает на согнутые колени молодое тело. Руки скользят по лопаткам и пояснице и ложатся на ягодицы, сминая их, раздвигая. Герцог смотрит снизу вверх, раскачивая парня на себе, чувствуя, как его плоть трется о живот мужчины. Громкий стон от откровенной ласки вливается в уши герцога, и он дрожит вместе с доктором, который, запрокинув голову назад, двигается, словно в безумном танце, шалея от пальцев, что поглаживают нежные складки между ягодиц.       — Мммм… Шерлок, твой огонь сжигает меня изнутри, — целуя губы, рычит герцог, и палец преодолевает упругое кольцо, скользя внутрь горячей темноты.       Громкий стон поражает уста герцога, дрожь по телу плескается вспышками конвульсий, он рвётся к его губам, словно в последний раз целует их мягкость. Просясь углубиться внутрь, кусая его губы, он слышит, как уста рвут тягостные стоны. Горячими прикосновениями ладони скользят по его телу, и мужчина срывает верх одежды с герцога, проходясь по груди, заводя руки за спину, царапая нежную кожу, вспарывая ее от желания разливаться в нем и захлебнутся в каждом вздохе. Вдыхая, насыщаясь его запахом, он выгибается навстречу телу герцога, втираясь возбужденным телом в границы его паха, тяжело хватая воздух.       — Насладитесь моим огнём, Найт, отпустите себя, — тихо шепчет доктор, вдыхая глоток безумия, дрожа в его руках, покрываясь мурашками от желанного момента. Ощущая, как его пальцы растирают кольцо тесноты, он расслабляется в его нежности, и громкий рык врезается в шею герцога багровой отметиной. Как только доктор чувствует его палец внутри себя, он сжимается от непонятного ощущения, кусая его плечи от наслаждения, расслабляясь, впуская медленно углубившийся палец в самую глубь, и влага возбуждения растекается, пачкая белье герцога. Шум в голове сопровождается пожаром, обжигающим все тело и заставляющим двигать бёдрами в ответ на его движения.       Отзывчивый, горячий, податливый в руках герцога молодой мужчина пылает огнём, отдавая своё тепло давно оледеневшему телу напротив. И герцог смотрит на прикрытые веки, сцеловывает румянец с щёк, впускает в свой рот завоевателя и оживает. Двигается навстречу, слыша, как трещат одежды, которые комом валятся на пол спальни, он укладывает парня, прижимая того ладонью к кровати. Ведёт руками по длинным ногам, сгибая их в коленях; горячие губы касаются тёплой кожи с внутренней стороны бёдра, и язык поглаживает выпирающую косточку. Его любовник дрожит и, закидывая руки за голову, цепляется пальцами за изголовье.       — Не надо, Шерлок, тихо, — герцог разводит ноги парня, и руки скользят вдоль паха, накрывая пальцами стоящий член. — Смотри на меня, Шерлок. В этом весь ты, не зажимайся. Ты огонь, вулкан, который спал и пробудился, — и, нагнувшись, герцог вбирает сочащуюся плоть в рот, со стоном всасывая в себя все до основания. Мужчина под ним кричит, кусая ладонь, извивается от новых неизведанных чувств, а герцог все плотней сжимает вокруг головки губы, ласкает щелку языком и с причмокиванием выпускает член из рта, проходится по яйцам языком, посасывая каждое. — От тебя пахнет травами, боже… — со стоном вдыхая запах парня, герцог целует самый кончик головки и привстает. Руки удерживают бёдра, и большими пальцами герцог ласкает бедренные косточки.       Наклонившись, он достаёт склянку с мазью и, зачерпнув пальцами, смазывает свой член и область между ягодиц парня. Тот дёргается от скользкой тёплой руки и ногами ерзает по простыне, словно только сейчас осознавая, что делает. Герцог закусывает губу и подаётся вперёд, нависая над парнем, соприкасается своим членом с его, поглаживает, трется, увлажняя, и целует стонущие губы.       — Смотри на меня, я буду нежен, — и, направив член в упругое кольцо, надавливает головкой на вход. Напряжённое тело покрывается испариной, в голове зарождается боль, и герцог шипит от тесноты, что сжимает лишь самый кончик члена. Он делает поступательное движение назад и вперёд и шепчет на ухо мужчине все, что приходит на ум: — Мой мотылёк… — вздрагивает мужчина, когда упругие мышцы впускают его, и плоть рвётся вперёд, разгоняясь под обоюдный крик обоих мужчин. Два огня, схлестнувшись, двигаются навстречу друг другу, поглощая собой. — Да, вот так, гори, Шерлок… — шепчет герцог, выйдя из узкой дырочки, ставит парня на колени и, скользя руками по спине, шепчет, чтобы тот лёг. Член врывается в тело, такое горячее и тесное, что герцогу больно, и он кричит, двигаясь хаотично, шлепая яйцами и бёдрами, рыча, натягивая невинное тело и распарывая ягодицы ногтями. Рвётся вперёд, покрывая спину грудью и кусая плечи, вколачивается в нежную дырочку. — О боже, давай, мальчик мой, вот так, освободи своих демонов, кричи, ты же этого хотел, — и герцог ускоряется, меняя угол проникновения, наваливаясь всем телом на парня, тараня нерв головкой, разливая внутри горячую смазку.       Впиваясь пальцами в простыни, сжимая их в кулаках, мужчина рвётся навстречу громким шлепкам, ощущая боль, желание, грубую хватку. В нем просыпается мощная внутренняя звериная форма темной стороны души, и, кусая губы в кровь, он резко поворачивается к герцогу через плечо, врезаясь бёдрами в его плоть.       — А теперь покажи мне свой внутренний мир, Мой Король, — облизывая губы, мужчина напрягается всем телом, чувствуя, как герцог вздрагивает от слов, и узость темноты поглощает его член в тесной хватке. Из глаз льётся горячая влага, на лице хищный оскал, и мужчина срывается, выгоняя герцога из себя, толкает его на подушки и переворачивает на живот, шлепая ладонями по упругим ягодицам. Ладонь движется к волосам, наматывая их на кулак, выгибая спину дугой; твёрдый член, стремится к полулунию ягодиц, смазывая нитью смазки с текущей головки вздрагивающую дырочку, медленно втираясь плотью между ягодиц. — Кто-то слишком плохо себя вёл, — наклоняясь к ушку, прикусывая мочку, мужчина рычит, посасывая мочку меж зубов, натягивая волосы на себя. — Мой Огонь, — рыком выдаёт мужчина, осторожно входя внутрь тесноты герцога с грудным рыком, углубляясь в его темноту, медленно раскачиваясь. Губы ласкают нежную кожу шеи, цепляя ее участки остриём клыков, оставляя мощные засосы. Наклоняя силой голову герцога вбок, освобождая места скопившихся родинок, он слизывает с них запах, что разрывал на части. — Хочу услышать стон, вот такой, — резко толкнувшись в тесноту, мужчина заходится в бешеном ритме, будто сорвавшись с цепи, тараня нерв внутри тесноты под остриём угла, опуская ладонь на грудь, крепко обнимая второй, цепляясь за бедро.       Раскачиваясь, словно в бешеном забеге, слыша рык и громкое дыхание, он срывается на и вовсе грубые толчки, что разрывают тесноту в горячей смазке, растирая влагу кончиком головки по чувствительным участкам. Ладонь скользит с бёдра по вспотевшему телу, обхватывая его плоть, лаская ее в быстрых движениях руки, смахивая влагу с горячей головки. Сердце разрядами отдаёт бешеный стук в спину герцога, а безумный ритм порождает в голове доктора фейерверк вспышек, и он громко стонет, вырывая с наслаждением имя, врезающееся в его сердце на всю его жизнь:       — Наааайт!       Мальчишка меняется в лице, и мужчина видит, как невинное лицо искажается похотью и страстью, как все маски, ломаясь, падают, как и капли пота со вспотевших тел. Горячие ладони накрывают пальцы герцога и рвут на себя, роняя мужчину на кровать, подминая под себя. Герцог дышит загнанно, тяжело хрипя от возбуждения, и, когда мальчишка проводит ребром ладони между ягодиц, озноб прокатывается вдоль спины. На мгновение задержав дыхание, мужчина хочет уйти от прикосновения, но тело сводит огнём и сладкими пытками. Оно само льнет к настойчивой руке и вспоминает, каково это — тлеть и желать быть покоренным. Боль вспарывает все внутренности, и мужчина задыхается от боли. Сухая, почти не смазанная внутренне теснота рвётся, и тёплая кровь смазывает все изнутри. Горячее тело на нем дрожит, мечется, вколачивается длинными толчками, раздирая, получая свою награду. Парень стонет, оставляя метки на коже герцога, и тот расслабляется, заменяя одну боль другой.       — Шерлок… — сухими губами хрипит герцог, принимая в себя все больше демонской страсти.       Мужчина не слышит герцога, грубый оскал порождает безумие в его чёрных зрачках. Твёрдая плоть течёт от мощной рвущейся в движении ладони доктора, вбирающей влагу, снятую с головки члена. Отпуская его плоть, мужчина рвётся к его руке, приводя ее к его члену, медленно захватывая двумя ладонями горячий стояк, сплетая движения в грубой хватке. Его несёт, и его не остановить. Пот слетает с висков, опаляя спину герцога, и мужчина выгибается, насаживая свой твёрдый член на упругую задницу.       — Да, Мой Король, громче, я хочу слышать вас, громче, прошу, вот так, — растирая упругую задницу двумя ладонями, мужчина выгибается, врезаясь в тесноту под остриём угла, выбивая дробь бешеных шлепков, напрягаясь всем телом, впиваясь в бёдра влажными ладонями, имея его с громким стоном, втрахивая в кровать по самые яйца, отбивающие упругую задницую. Тело дрожит от сильных толчков, заполняя разум вспышкой пожара, что вызывает эйфорию, разливая по телу первую в жизни доктора волну оргазма. В сладостных конвульсиях он поражает его взрывом горячей спермы, что опаляет его ребристые стенки, шлепая в безумном ритме горячей любви. Сердце стучит, выбивая его имя, и сквозь рык мужчина выдаёт: — Найти, сделайте это для меня, дайте мне испить вас, — щеки горят красным пожаром, а тело рвётся в горячем ритме безумия, выдавая сексуальные стоны вперемешку с рычанием в сознание герцога.       Безумие — одно на двоих — накрывает мужчин, и они, словно дикие, рвутся навстречу друг другу. Два зверя рычат, не желая уступать, и, насаживаясь на упругую плоть, герцог стонет, поднимаясь на локтях, виляет задницей, лаская теснотой текущую плоть.       — Горячий какой, ещё, трахни сильней, излейся, Шерлок… — герцог оплетает сковавшие его руки, и два тела танцуют в едином порыве. Лишь стоны, горячие шлепки и скрипы кровати наполняют спальню. Сжав на стволе пальцы и скользнув ими вдоль стенок, герцог закрывает глаза и падает в пропасть, которая, словно водоворот, закручивает его в приближающийся оргазм. — Быстрей, черт тебя дери, не останавливайся, ещё, — мужчина рвётся назад, с рыком насаживаясь до конца и вздрогнув всем телом, напрягается изнутри, взрываясь оргазмом.       Тёплые капли падают на батист простыни, и доктор рушится следом на спину герцога, продолжая вколачиваться в дрожащее тело, кусая плечи и бессвязно шепча слова. Собрав ладонью сперму с члена, доктор слизывает тёплые подтеки и обнимает мужчину, продевает руки под грудь и со стоном кончает, неистово раздирая розовую дырочку горячей плотью. Трется лбом о лопатки герцога, размазывает головкой по ягодицам свою сперму и вновь входит вырывая сладкий стон у мужчины.       Губы мужчины горячо размазывают тихий рык по спине герцога. Дрожь атакует огненное тело, накрывая его роем крупных мурашек, что раскатываются в момент соединения их тел. Осторожно выходя из герцога, он сцепляет кольцо объятий на его буйной груди, опуская сверху одеяло и водя подушечками пальцев по влажной коже. В ушах стоит звон, неистовое послевкусие греет его душу, и, возможно, завтра герцог и не вспомнит этой ночи, но сегодня, сейчас, в эту горячую ночь, пропитанную эмоциями, искренностью в глазах доктора, ласкающего осторожными движениями губ своего избранника, он ощущал спокойствие и греющее чувство под рёбрами, сопровождающееся живым биением сердца от чистоты его чувств. Ему хотелось остановить время, молчать, смотря на него, видеть, как его улыбка расплывается на устах, а в синеве глаз блестит жизнь, разливая в нем новые рассветы и закаты, увлекая их обоих в тёплую ночь. Мужчина осторожно опускается на лопатки, забирая в объятия горячее тело герцога и срывая желанный поцелуй с его губ. Растворяясь в нем, ощущая сонливость слипающихся глаз, он закрывает их, вдыхая аромат человека, который за недолгий срок стал для мужчины его личной вселенной, отражающей в его душе драгоценные мгновения этой ночи.       Сон смыкает глаза мужчин, и два обнажённых тела, сплетенных воедино, в лунном свете белеют в сумраке спальни. Тонкие, прозрачные занавеси на балдахине скрывают их от лунного взора, даруя лишь размытые очертания и полумесяц, который, словно от застенчивости, запорашивает себя облаками и, ухмыляясь, оставляет их наедине. Приподняв голову, мужчина осматривается и останавливает свой сонный взор на свернувшемся теле подле себя. В комнате стало прохладно от выгоревшего практически полностью камина, и, осторожно приподняв одеяло, герцог накрывает по плечи молодого любовника, который выдыхает во сне и вытягивается под тяжестью одеяла. Его руки опутывают подушку, а приоткрытые губы что-то шепчут. Чтобы не разбудить его, герцог осторожно встаёт и подходит к камину, складывая в тот брёвна и щепки.       Огонь слизывает с брёвен сучки и кору, жадно заглатывает головешки. Встав с корточек, герцог идёт обратно и садится на край кровати, едва касается косточки на ноге мужчины там, где округлая пятка розовеет из-под одеяла. Он мечется между желанием остаться и сойти с ума окончательно и возможностью, как мышь, уйти тайным проходом и сделать вид, что ничего не было, и им обоим это лишь приснилось. И, обняв колени руками, положив на них голову, герцог смотрел на мужчину, не замечая, как уснул, устраиваясь в ногах доктора, обнимая того и прижимая к себе.       В эту ночь мужчина спал, словно дитя, увитый в тёплое одеяло, согретое жаром камина и объятиями простого человека, того, кого он полюбил, сняв с него в своих глазах все титулы, присвоенные судьбой. Медленно двигая ресницами, видя подле себя его, тихо спящего, крепко держащего в своих объятиях мужчину, доктор роняет тихую улыбку, забирая герцога под одеяло. Видя, как тот во сне забирает подушку, обнимая ее с сладким сапом и замирая в удобной позе, мужчина любуется его телом, касаясь горячими пальцами его волос. Они исследуют его тело медленными прикосновениями, скользящими по искусанной в порыве страсти шее, опускаясь на сильные усыпанные укусами плечи. Ластясь полной ладонью по диагонали тела, сплетая их ноги, крепко обнимая его за грудь, прижимаясь всем телом к его спине, доктор сцеловывает сладкий запах с шейных позвонков, потираясь кончиком носа меж вороха волос, не желая отпускать его ни на минуту. Он обнимает так крепко, будто боится солнечных лучей, с приходом которых он растворится, словно сон. Тяжело вздыхая, он готовится к восходу солнца, в котором он вновь встретит синеву глаз, услышит этот голос, вызывающий румянец на щеках мужчины, дав ему новый глоток воздуха. Всматриваясь в даль оконца, видя, как начинает светать, он вновь закрывает глаза, крепко засыпая, видя его во сне, шепча его имя и растворяясь в самом счастливом моменте его серых будней.       Проснувшись, словно от толчка, герцог чуть не чихнул, когда его нос уткнулся в ворох кудрявых волос. Молодой мужчина спал на его груди, обнимая руками и закинув ногу на его бедро. Рука герцога покоилась на тёплой, покрытой родинками спине и поглаживала нежную кожу. Горячая волна воспоминаний о проведённой вместе ночи нахлынула так стремительно, что щеки обожгло огнём и в паху загорелся было затихший огонь. Благо тяжелое одеяло скрывало неудобное положение мужчины, и он попытался выскользнуть из объятий доктора. Тот заворочался, лёг на бок, обнимая подушку руками, и сладко заулыбался во сне.       Изгибы молодого тела будоражили герцога своей притягательностью, и, застонав, он коснулся губами округлого бёдра и упругой ягодицы, провел языком по боку и поцеловал в тёплую шею, зарываясь в неё носом. Твёрдая плоть стоит так, словно и не было этой ночи. Герцог идёт в ванную комнату, делает интимные процедуры и моет руки. Немного придя в себя, он возвращается обратно и ищет свой халат. Доктор должен скоро проснуться, и мало ли какая реакция ожидает герцога.       Нужно было уходить из комнаты мужчины. Скомпрометировать его подобной связью герцогу не хотелось, со вздохом он касается плеча поцелуем и встаёт с кровати, смотря на парня.       — Мне пора, малыш, это было чудесно, — шепчет герцог и, пройдя в незаметный проем за камином, закрывает его за собой с другой стороны.       Холодные стены и полы сразу остужают весь жар герцога, и он с сочувствием понимает, что хочет быть там с ним всегда и никогда не уходить вот так тайно. Потираясь носом о простынь, пропитанную запахом его тела, доктор открывает глаза, разворачиваясь к пустому месту, на котором ещё недавно лежал герцог. Видя, что он покинул его комнату, он валится на подушку, крепко обнимая ее, вдыхая полной грудью его аромат. Ему не хотелось отрываться от теплоты, что подарила ему сегодняшняя ночь, но новый день принёс новые заботы, и он, медленно встав с кровати, подходит к зеркалу. В отражении он видит разводы багровых пятен, расцветших на его груди и шее, улыбаясь тому, что это был не сон. Вспоминая себя таким, каким он никогда себя не видел, горячим безумцем, он вздрагивает, заполняя комнату тихим смехом. Не желая смывать с себя остатки запаха его губ, он моет руки и лицо, смывая с кудрей засохший пот, обтираясь полотенцем, надевая новый костюм. Вдохновлённый новым днём, он следует по коридору, здороваясь с подчиненными герцога, ловя на себе удивленные взгляды, ведь для этих людей его настроение являлось почти недоступным и редко встречающимся среди персонала. Но ему плевать, он занят мыслями о нем в желании вылечить его. Он замечает Адель, что несёт герцогу завтрак, передавая ему пакет, в котором с гонцом переданы результаты анализа крови. Зайдя в его покои, видя, как слуги наводят порядок, а его домоправительница ставит пред ним завтрак, он осторожно вскрывает пакет, стоя к нему спиной. Видя, что все в норме, он, хмуря брови и довольно улыбаясь, вчитывается в каждое слово.       — Доброе утро, сэр, — медленный поворот сопровождается блестящим взглядом, что трудно смыть с лица, но мужчина продолжает. — Как вы чувствуете себя сегодня? Вижу, вам намного лучше, сэр? — раскрывая саквояж с новой порцией трав, он дозирует их, распределяя в емкости для их настоя, задумчиво поднимая пальцы левой руки к пухлым губам, растирая нижнюю в своих думах.       Дойдя до своих покоев, герцог вовремя вошел в спальню и через мгновение услышал за дверью голос служанки. Осмотрев спальню беглым взглядом и сев в кресло, герцог позволили ей войти. Девушка держала с руках письма и графин с водой. Быстро выслушав указания мужчины, она побежала исполнять приказ, оставив герцога одного. Приняв ванну и одевшись, мужчина сел за стол и стал рассматривать письма. Пара из них его заинтересовала, его старый знакомый и компаньон по бизнесу ждал встречи с ним в одном из отелей Лондона, куда он прибывает через неделю. Герцог знал графа давно, какое-то время они были слишком близки, но граф своей ветреностью и волочением как за юбками, так и за брюками охладил пыл молодого герцога, и скрепя сердце мужчина уехал в поместье. Это было так давно, и сейчас — словно гром среди ясного неба. Стоит ли возвращаться в старое, когда там лишь призраки прошлых обид и разочарований? Задумавшись, мужчина всматривался в ровный почерк своего бывшего любовника, и мысли его были очень далеко. Вздрогнув от тихого голоса доктора, он скомкал письмо и положил его в карман халата, оборачиваясь и отвечая на вопрос лекаря.       — Доброе утро, сударь, сегодня я отлично себя чувствую, хоть и есть небольшая усталость с теле, — усмехнувшись на вспыхнувшие щеки доктора, герцог перекинул ногу на ногу и пригласил того сесть в кресло напротив. — Как вообще самочувствие, милейший? Что за свёрток у вас в руках, наверное, что-то весьма интересное, раз у вас такое одухотворённое лицо? — мужчина смотрел, как молодой врач идёт к креслу, слизывая с его шеи взглядом едва заметные следы синяков, которые тот замаскировал шейным платком, и, улыбнувшись шире, сложил руки у губ, пряча довольную гримасу.       Сев в кресло, мужчина одухотворенно поднимает ладонь, протягивая герцогу результаты его анализов.       — Вы здоровы, сэр, меня радует тот факт, что физически вы вполне здоровы, и здесь медицина уже не нужна, — перекидывая ногу на ногу, мужчина складывает ладони у подбородка, направляя указательный палец к его голове. — Все в ней, верно? Ваша болезнь в вашей голове, сэр, данное расстройство сужает кровеносные сосуды, закрывая доступ к кислороду, отсюда и возникает приступ. А теперь о лечении — свежий воздух, положительные эмоции, травяной чай и несложная диета вернут ваше состояние в норму. Я прослежу за этим, — широкая улыбка сменяется взглядом на выпирающий карман, в котором виден клочок бумаги. Мужчина хмурится, откидываясь в кресле, бросая взгляд в сторону нетронутого завтрака. — Самое время хорошо позавтракать, сэр, а я займусь вашим напитком, — осторожно встав, пройдя к чашке, заполняя ее ароматными травами, доктор продолжил: — Сегодня Адель разрывали в получении корреспонденции, столько писем и газет, вы решили организовать бал? — шутливо спросил мужчина, опуская чашку около тарелки герцога, вновь опускаясь в кресло напротив.       Герцог смотрит в глаза мужчине и видит ликование вперемешку с гордостью. Этот юнец добрался до сути проблемы за несколько дней, чего не могли сделать другие за годы. Герцог подозревал, что, возможно, тот случай и дал толчок развитию сильной боли, но теперь это подтвердилось, и это меняло все. Абсолютно все. Встав из-за стола, герцог подошёл к окну, складывая руки на груди, всматриваясь в вересковые пустоши. Весна вступала в свои права, и суровая местность приобретала совсем иные краски, превращая холмы и горы в разноцветный цветочный ковёр.       — Это должно радовать вас намного больше, чем меня, доктор, вы наконец-то сможете вернуться к привычному образу жизни лондонского врача и не прозябать в заброшенном замке в Девоне. Герцог знал, что рано или поздно это все закончится, и старался не привязываться к юноше. Порицание за мужеложство в Англии было сильным, и церковь преследовала подобные связи. А доктор был слишком хорош собой и молод, чтобы погрязнуть в больном, пусть и не физически, но душевно нездоровом мужчине. Да и герцог помнил первичную неприязнь молодого мужчины к этому месту. Что ж, пришлось платить по счетам и отдавать долги. — Сколько я вам должен за труды, Холмс? Не мелочитесь, вы сделали гораздо больше, чем вся эта псарская академия. Хоть это и ваш альма-матер, все же, как только надумаете, я выпишу вам чек, и карета с шестеркой лошадей отвезёт вас в Лондон. Кстати, да, в ближайшие дни мне придётся уехать на несколько дней по делам, и я был бы очень признателен, если бы вы дали мне запас ваших трав и успокоительного, а я постараюсь соблюдать по возможности ваши рекомендации, Холмс.       Мужчин встал с кресла, совсем не ожидая такого поворота событий. В его голове, словно пленкой, пролетела прошлая ночь, и сейчас он врос в то место, где тихо осмысливал все то, что сказал герцог.       — Вы должны мне дать обещание, сэр, что избавитесь от этого недуга. Я все же прошу у вас дать мне время остаться до вашего отъезда. Я бы сопровождал вас, возвращаясь в Лондон, для того, чтобы дать некоторые рекомендации в дополнение к лекарствам, которые помогут вам закрепить мои труды, Найт, — все рушилось с каждым словом, доктор приходил в себя, понимая, что все, что было прошлой ночью между двумя горящими телами, останется лишь в воспоминаниях. Конечно, идиот, зачем ему ты, обычный человек, слуга, что погряз в своих желаниях, обжигаясь его словами, принимая горячую влагу из глаз, что обжигала границы щёк и слетая в тишине. Опомнившись, мужчина отворачивается от герцога, нерасторопно приводя в порядок склянки, расставленные около саквояжа, крутя их в ладонях и опуская влажные глаза, пряча их за густыми кудрями. — Что я могу сделать для вас перед отъездом, сэр? — тихо произнёс доктор, закрывая саквояж с лекарствами и замирая в данном положении.       Сердце герцога разрывалось на части от вида поникшего мужчины. Словно выключили его персональное солнце, которое ещё светило несколько минут назад, а теперь, нервно перебирая склянки, не знал, куда себя деть, осознавая свою ненужность. Закрыв глаза, мужчина вздохнул и сделал несколько шагов, находясь за спиной юноши. Его рука ложится на тонкую ткань сорочки, там, где острые крылья лопаток почти сведены вместе от напряжения.       — Шерлок, — шепчет герцог и обнимает тонкое тело, утапливая лицо в ворохе волос, — тебе нужна семья. Что я могу дать тебе, кроме своего тела, Шерлок? Тебе нужно учиться дальше, чтобы добиться академических высот, и, если ты мне позволишь, я буду помогать тебе в этом. Но ты слишком молод для того, чтобы о тебе поползли слухи о том, что ты мужеложствуешь, это поставит крест на твоей карьере. У меня есть в Лондоне дом, он небольшой, не такой, как Девон-хаус, но… — герцог боится предложить то, из-за чего молодой доктор мог просто вызвать его на дуэль за попирание своей чести. — Я буду счастлив, если ты поедешь со мной обратно в Лондон, хотя без тебя здесь станет холодно, — мужчина прижимается щекой к волосам доктора, втягивая запах полыни и вербены с них. Словно комок нервов, молодое тело напрягается в его руках и вырывается, он наотмашь бьет его по щеке, от чего герцог вздрагивает и поправляет упавшую на лоб прядь волос. — Это значит нет, — он сминает письмо рукой, и сердце отзывается болью за рёбрами.       — Зачем все это, сэр, зачем? Скажите сразу. Мне было хорошо, но пора бы это закончить, я все пойму. Да и вы правы, меж неравных не уживается любовь, откройте глаза, я никто! Обычный слуга, сэр! Я ничего не смогу дать вам, ничего, кроме никому не нужного сердца. Опомнитесь же, не это вы искали в жизни, я никто, слышите?! — доктор тормозит себя, срываясь из комнаты прочь, в беспамятстве покидая поместье.       Свежий воздух рвёт его и без того раненую душу, он хотел сбежать, уйти от боли, что разъедала его изнутри, бежать по полям куда глаза глядят, только от себя не убежишь. Не убежишь от его прикосновений, обжигающих кожу, заставляющих сердце бешено разрываться в громком рваном ритме. Он упирается ладонями в стену, загнанно дыша, ощущая холод и разворачиваясь к стене. Отдышавшись, он сорвался в холл небольшого задворья. Видя инструменты, опустевшие горшки и приспособления для ухода за садом, он следует туда, лишь бы отвлечь себя от всего того, что не укладывается в его голове. Ему тяжело это понять, он не знаком с теми эмоциями, что гонит от себя, гонит через боль, которая не даёт дышать. Уехать отсюда, уехать и забыть все то, что было между ним и герцогом. Он проклинал себя, хватаясь за неуемное сердце, сжимая ткань сорочки около него в кулак. Собравшись с мыслями, он решает покинуть поместье сегодня. Направляясь в свою комнату, медленно собирая вещи, он желал лишь одного — ещё раз увидеть его взгляд.       Зажмурившись от боли, которую причиняли слова, что слетают с губ парня, мужчина оседает в кресло после того, как тот убегает в порыве гнева и ненависти. Он так и не понял того, что сказал ему герцог. Молодость так неопытна, так наивна, он не раз обжигался, и никто не подавал ему руку, не помогал нужным советом бескорыстно, никто не любил беззаветно. Он обязательно поймёт спустя годы, когда, возможно, седина пустит в волосах первые корни. Но сейчас он обижен и растоптан, разбит в своём чувстве и не замечает ничего и никого вокруг себя. Сложив руки крест накрест, герцог опускает голову на них и обдумывает свои действия. Нет желания здесь оставаться, и тело, и душа рвутся в комнату, где они горели вместе, где он впервые за долгие годы был счастлив, поддавшись порыву, отпустив себя и позволив другому взять над собой верх. Но что ждёт его там? Остывшая постель и догоревший закат с камином. Прочь из этого места, подальше отсюда, туда, где много огней, разгулье и реки вин, где он забудется в объятиях рук и перестанет думать о нем. Зарычав и взъерошив волосы, герцог достаёт чернильницу и бумагу, быстро отписывая друзьям в Европу, чтобы они ждали его с визитом. Он знал, что бежал от себя, от него, но в одном юноша был не прав — герцогу было плевать на его безродность. Он предложил ему свою помощь, хотел помочь добиться успеха, чтобы тот не чувствовал себя зависимым от академии, но молодость так горяча. Прижав кулак к губам, герцог смотрел, как за горизонт заходит солнце, вот так и его Солнце уйдёт от него, не поняв да и не простив.       Сев за стол, доктор долго писал, писал, расписывая все то, что необходимо принимать, все точнейшие дозировки, и ещё он писал ему письмо. Письмо, в котором выложил все свои эмоции. Глупо было скрывать что-то после того, как он горел прошлой ночью от чувств, а сейчас… Что сейчас, лишь болезненный взгляд на постель, а скоро и дорога, возвращающая его пустым и разбитым в его небольшую комнатку при госпитале. Скрутив письма в трубочку, обвязав их красной нитью, он одевается, долго смотря на себя в зеркало. Он должен увидеть его, возможно, это последняя встреча с ним, и мужчина спешит к его комнате, доходя и с тихим стуком открывая ее. Направляясь к саквояжу, открыв его, доставая все необходимые лекарства в безмолвии, укладывая две трубочки писем около него, он вновь смотрит на герцога, видя его пустой взгляд вдаль.       — Мне пора, сэр, — сглатывая горечь, разъедающую душу, он осторожно подходит к его спине, опуская на плечо ладонь, и словно шёпот воспоминаний ведёт его по коридору прошлого с одним словом «останьтесь». Почти не дыша, он ловит этот взгляд, пытаясь насытиться им, отпечатать в своих глазах, остановить время, как в эту ночь. Снова по рукам пробегает дрожь, и доктор вновь опускает взгляд вниз, забирая его в объятия. Ладони следуют по спине, молчание даёт возможность слышать стук сердца и рвение души, но разум говорит другое, и доктор полной грудью вдыхает запах, собирая его с его шеи, прижимаясь так крепко, словно боясь оторваться, шепча его имя в заходе солнца.       Тихий стук так и не нарушил задумчивость герцога. Взгляд туманной дымкой блуждал по знакомой до боли местности. Он слишком много позволил себе в эти дни, слишком отпустил поводья чувств, и сейчас они несли его галопом, в любую минуту рискуя скинуть в пропасть. Он не знал, что ещё может дать ему, если даже от простого тот отказался, ведь его честолюбие и гордость не позволят парню стать фаворитом и жить за счёт герцога. Мужчина не мог спуститься на его уровень социальной лестницы, но мог поднять его, позволив приблизиться к своему статусу, вращаться в более весомых кругах, но как объяснить это так, чтобы не оскорбить? Тёплая ладонь легла на плечо, и, вздрогнув от сжатия, герцог вскидывает голову и смотрит на больные убитые глаза. Парень одет в походную одежду, склянки с пергаментами рецептов и советов уже лежат на тумбочке у кровати. Он встаёт и смотрит в эти глаза, которые ещё этой ночью горели огнём, а сегодня, словно потухшие угли, были серы и невзрачны.       — Все же уезжаешь? — Парень рвётся в объятия, и герцог обнимает так сильно, прижимая тело к себе, что не верит в то, что оно живое, льнет к нему, а не растворилось в закатных лучах солнца.       Горячая волна накатывает так стремительно, что герцог задыхается от ее силы. Чувство собственности и ревности от мысли, что кто-то будет вот так обнимать его, даже будь эта молодая особа женского пола, выбивает стон, а следом и рык из его груди. И, схватив мальчишку чуть ниже плеч за руки, он трясёт его, как куклу, шепча в горячие губы:       — Что ты хочешь, Шерлок? Что, скажи мне, и я сделаю это, только не смотри на меня этим пустым взглядом, не смотри, — он прижимается лбом ко лбу своего доктора и смотрит, как дрожат зрачки напротив, как влага собирается в уголках глаз и блестит на длинных ресницах. Губы парня шепчут, но герцог не слышит, лишь чувствует, как жар молодого тела пробирается под его одежды, вновь распаляя затухшие было угли, и, стиснув зубы, герцог рвёт завязки на одеянии мужчины, отворачивая кружевной платок, и впивается губами в дрожащую от рыданий шею, целуя, как в последний раз, срываясь в пропасть. И вновь руки борются за доминирование, оглаживают, сжимают, бьют, притягивают тела друг друга, и тяжёлые одежды некрасивой грудой падают на шкуру у камина. Герцог резко поднимает парня, сжимая ладонями ягодицы, и несет в кровать, туда, где не было никого и никогда, где по преданиям и родовым традициям должна лежать только жена герцога и больше никто. Молодое тело изгибается в руках герцога, как ивовая ветвь, и лишь тихие стоны без слов и обещаний вырываются из голодных ртов. Два тела сливаются в одно, пытаясь сложиться, как пазлы, запомнить каждый изгиб, каждое сладко покрывшееся мурашками местечко, чтобы потом холодными ночами жить этими воспоминаниями, каждый в своём мире, каждый в своей кровати. И, войдя в содрогнувшееся под герцогом тело, мужчина неотрывно смотрит в глаза, понимая, что вот она перед ним, та холодная пропасть, трясина из его кошмарных снов, что тянет его, поглощает и топит в себе. От которой он бежит, но она все равно накрывает его и утягивает за собой. И, вцепившись в кудри, он горячо и страстно целует рычащие кровоточащие губы, и слезы рвутся из глаз, полностью отражая чувства напротив.       — Это ты, всегда был ты, Шерлок, все эти годы в моей голове… — шепчет герцог, отпуская наконец свои страхи и боль, получая новую.       — Тшшш… тише, Найт, не нужно слов, прошу, — шепчет доктор, медленно собирая губами дыхание герцога, лаская его щеки алыми губами, втягивая запах с горячей шеи, собирая солёные капли чистых чувств. Они вновь оба горят, сплетаясь телами, в неистовом возбуждении теряясь во времени. Губы доктора рвут печати запретов с уст его возлюбленного, и он, набираясь смелости, разворачивает его на лопатки, зажигая его взгляд своим, опускаясь и шепча на ушко: — Я люблю вас, Найт, слышите, люблю! — и больше ни слова, лишь горячие стоны, сопровождающиеся громким рычанием.       Он впивается в грудь герцога руками, освобождая его от до невозможности лишней сейчас одежды, медленно опускаясь линией поцелуев все ниже, лаская его внутреннюю часть бёдер, поглаживая тазовую косточку, прижимаясь к паховой части, осторожно целуя головку твёрдого члена. Медленно заводя пальцы к основанию плоти, двигаясь ниже, лаская налитые яйца, всасывая их в рот, перебирая остриём язычка, он вновь горит, чувствуя дрожь герцога, его хватку и растворение пальцев в непослушных кудрях. Он прижимается теснее, стоит доктору медленно опуститься по основанию плоти, лаская язычком пульсирующую венку. Загоняя его в глотку, мыча от наслаждения, возбужденно разбирая герцога на атомы, он чувствует, как герцог двигает бёдрами. Доктор наращивает плавный ритм, забывая все, наслаждаясь его запахом, вкусом, и дрожащая ладонь ложится на ягодицы. Раскрывая их длинными пальцами, касаясь вздрагивающей звёздочки, медленно лаская ее подушечкой, желая окунуться в него полностью, слышать крики, стоны, видеть, как в порыве страсти его уносит за пределы сознания, загораться от него и гореть самому. Сейчас, оставаясь подле него, пока будет нужен, пока он хочет быть с ним, это то, что говорило сердце, то, что просила душа, то, что раскрывал разум, стоило лишь коснуться его губ, собирая с них горячие вздохи.       Дрожь струится по обоим телам, перетекая друг в друга, и герцог, выгибаясь, шепчет искусанными губами, пропуская сквозь пальцы пряди шёлковых волос:       — Останься, Шерлок, не здесь, так где захочешь, только не оставляй меня вновь тонуть, не оставляй, — громкий крик наполняет комнату, когда по головке, царапая и сводя с ума, проходятся ровные зубы, выбивая дух из тела мужчины. Он бьет руками по гладкой поверхности кровати, пытаясь зацепиться, но знакомые длинные пальцы переплетаются с его, и плен горячего рта становится невероятно жарким. От нетерпения и страсти герцог, вздрогнув, изливается в рот, с воем насаживая на свой член кудрявую голову, и, вздёрнув ее вверх, целует, слизывая с губ своё семя, тянет на себя, расставляя шире ноги. — Хочу чувствовать тебя в себе, быть с тобой одним целым, тонуть в тебе, как в своих снах, Шерлок, — словно в бреду шепчет полусумасшедший герцог, боясь, что с рассветом не застанет его рядом. Знает, что так и будет, и ловит последние моменты, чтобы успеть, урвать, запомнить, каково это — быть любимым и любить в ответ. — Ты любишь сейчас, а я люблю всегда, — мужчина рвёт на себя молодое тело и, закинув ноги на поясницу, смотрит, ждет.       Слыша голос, срывающийся в громком хрипе, каждое слово, что отдаётся эхом, проносящимся разрядом в голове, «останься…» протяжно проносится в мыслях, и разум отключается в желании вдыхать его, задыхаться его горячими вздохами, отдавать всего себя, испить до последней капли, заставляя герцога терять сознание в его желаниях, движениях. Доктор поднимается по стенкам плоти, ощущая, как горячая волна оргазма заполняет его темноту спермой. Жадно испивая каждую каплю, зажигая громкое дыхание яркой вспышкой желания, он испивает его, впиваясь ногтями в его ягодицы, царапая нежную кожу, ощущая, как его рвёт на частицы. И он хватает доктора, сливаясь в сумасшедший, желанный поцелуй, где губы сладостно охватывают его уста, желая насладиться мягким касанием, прикусывая их мягкость, оттягивать на себя, видя голодный взгляд, в котором разливалась горячая любовь.       — Найт, — рвано выдаёт доктор, опускаясь на него всем телом, растирая член меж полулуний, пачкая звездочку влагой, врываясь медленными движениями, цепляясь за шею, сжимая ее, раскачиваясь в его темноте, задыхаясь, хватая воздух, выгибаясь во время быстрых толчков, ловя дрожь, что сводила с ума их тела, пускала ток по венам, давая жизненный разряд, который свёл их двоих в момент безумия. Громкие шлепки, взрыв горячей плоти, признания в рваных толчках, шёпот, разливающий их имена, все это оставила эта ночь, эта атмосфера, что пропахла желанием, спермой, громкими стонами, потом, смешанным с запахом его тела. Он знал, что погибнет без него, станет мертвой оболочкой без чувств и эмоций, без желания просыпаться по утрам. Холод и боль ждут его в случае, если он уедет так скоро. Осталось совсем немного, время слишком быстро неслось, и, крепко обняв герцога, он больше не боялся, он знал, что они необходимы друг другу. — Я буду лишь вашим, Найт, только вашим. Я буду ждать вас, ждать и надеяться на нашу скорейшую встречу! А сейчас я хочу быть рядом, рядом с вами, любимый мой, — улыбка с дрожью вновь касается уст мужчины, и он целует его губы мягко, глубоко, до болевых порезов, не желая отпускать, желая раствориться в нем снова, желая подарить ему бессонную ночь, где его взгляд будет прикован к его синеве, где его запах будет снят горячими губами, где обе души найдут покой, делясь теплом, горя одним огнём в эту драгоценную ночь перед отъездом доктора.       Словно сон, дикий, необузданный сон, в котором все проносилось так стремительно, что взор не успевал запечатлеть малейшие детали. И лишь горячий стон, опаляющий уста, дрожал эхом в замершем мозгу. Рассыпаясь и уходя, исчезая в ночной дымке ночи. Герцог спал, измученный своими видениями и болью, что отпустили его в эту ночь. Спал так крепко, что не слышал, как за окнами стремительно сорвалась шестерка лошадей и унесла его личное Солнце. Он всё ещё грезил и ловил его ускользающее тепло, шаря по измятым простыням, вдыхал терпкий запах полыни с подушек и бредил его губами. Но ветер, налетевший с вересковых пустошей, развеял морок ночи, и мужчина открыл глаза, ища взглядом тонкое лицо, но только ветер знает, где он сейчас. И герцог, впиваясь ногтями в подушку напротив, дрожит крупной дрожью, и глухой громогласный рык впитывается в стены замка. Он вновь один. Его вновь оставили. Зачем все это, все эти слова, когда превыше них лишь действия, а герцог видит и желает ослепнуть, чтобы никогда больше не видеть ложное солнце, что встаёт над горизонтом. Оно уже не согреет, лишь испепелит его тело там, на пустошах или в горных долинах, или в песках Марокко. Но греть?       — Мой мальчик, что же ты? Зачем? — мужчина смотрит на оставленные пергаменты и откидывается на подушки. Безразличие и холод наполняют его изнутри, и, резко вскочив, он собирает бумаги в охапку и бросает их в камин, который тут же вспыхивает.