Бабочки и Васильки

Цок. Цок. Цок. Лошадиные копыта отбивали никому не известную мелодию, являющуюся мерилом отведённых Фёдору минут, страх потерять каждую из которых впустую, подобно смоле, растекался по сердцу. Один пейзаж сменялся другим, приоткрывая красу необъятной русской земли. Оголённые ветви, которые казались ещё темнее на фоне снежного полотна, сотканного словно из самого света, сплетались между собой, образуя прутья деревянной клетки. Только вот даже птиц в ней не было, и привычное пение снегирей сменила тишина: давящая, выбивающая из лёгких воздух, которого в них почти не осталось. Повозка практически не останавливалась, оставляя за собой необычные следы на снегу: вмятины вперемешку с цветами и кровью. Для проходящих мимо крестьян это, наверное, покажется чудом: увидеть васильки, которые в этом лесу не растут, да ещё и зимой! Другие же, заприметив кровь, подумают на проклятье или бесовщину. Басманов ничего такого не думал. С некоторых пор для него это стало неотъемлемой частью жизни; он знал, что сетовать на божью кару или, наоборот, молить небеса не имеет смысла. Согнувшись в очередном приступе кашля, парень расстёгивает парчовое платье и слегка торопит коней, дёрнув за промёрзшие вожжи. Снег белым пеплом начинает кружится в своём причудливом танце, падая на длинные ресницы, украшая чёрные волосы, точно жемчуг. Чуть поморщив нос от холодного дождя, юноша скрывает поалевшие щёки в соболином мехе. Лоб, усеянный складками от вечной боли, старившими молодого Фёдора, разглаживается, и сон медленно завлекает в свои тёплые объятия. Чьи-то нежные руки коснулись подбородка, а затем и макушки, немного взъерошив и без того спутанные локоны. Едва слышен запах, который Басманов ни с чем не перепутает: лампада, которую матушка подвесила в их с отцом спальне. Светом своим она дарила чувство защиты, которое подпитывал до боли родной голос. Каждый раз, когда мальчишке снился дурной сон, он прибегал в эту комнату и легонько дёргал маму за ночную сорочку. Ей было не важно, что было сегодня и как она устала или что будет завтра и как рано ей нужно встать, ей был важен маленький, напуганный сынишка, в глазах которого блестели капельки слёз. И вот она зажигала лампаду и, усадив ребёнка поближе или даже на колени, поглаживая по голове, открывала старенькую книжку то ли матери своей, то ли бабушки и читала молитву. «Всегда помни, Феденька, - говорила она после этого, глядя в самую душу, - Господь тебя от всего убережёт, даже когда меня не будет рядом, когда тебе покажется, что ты совсем один. Верь, Феденька, и всё будет хорошо». Это были те слова, которые Басманов запомнил, потому что просто не мог позволить себе забыть. Не мог позволить забыть, как её бледная рука сжимала его собственную, и она произносила это в последний раз, а глаза, в которых уже не осталось жизни, искали отрады в его лице. Лампадка эта давно уже продана, обменена на очередную бутылку водки, а книжка спрятана под одной из половиц комнаты брата. Пусть он и не верит, но в тяжёлые дни, когда злосчастных цветов становится целое поле, он приходит. Помогает и держит волосы, чтобы в них не путались кровавые лепестки. Затем они садятся у скрипучей кровати и вместе читают уже выученную молитву. Пальцы медленно перебирают волосы, смахивают запутавшиеся в них снежинки, а женский голос еле слышно напевает колыбельную. «Матушка», - произносит юноша, не размыкая губ. Он чувствует её ласку, её любовь, и ему хочется прижаться к ней, сомкнуть свои руки в объятьях и никуда не отпускать. Но руки его не слушаются, глаза не открываются, и он не видит её лица, такого счастливого, такого доброго и родного. Нет, он не представляет уставшую, сломленную болезнью женщину, ведь даже тогда она находила в себе силы улыбаться, вытирать слёзы с худых, впалых щёк и успокаивать двух своих мальчиков. Она говорила, что всё будет хорошо, а поэтому и они в это верили, почти до последнего. Зачем она давала им надежду, неужели и правда не знала, что у этой сказки будет плохой финал? И вот у его уха, совсем тихо, произносит она: «Верь, Феденька, - и только услышав своё имя из её уст, её голосом, хочется плакать, - и всё будет хорошо». Через силу Басманов распахивает свои веки и не видит ничего, кроме бескрайнего поля, сливающегося с небом. Кажется, что ему не хватило одной секунды, чтобы оказаться там: в стенах родного дома, в крохотной спальне, погружённой во мрак, сквозь который пробивается свет. Холодный ветер бьёт навстречу мощным порывом, сдувая остатки наваждения, всё ещё так живо стоящего перед глазами. Трясущимися руками Фёдор застёгивает серебряные пуговицы, прежде достав бронзовый крестик, с которого на него смотрел архангел Михаил. Черты его лица размыты, поэтому юноше нравилось искать в нём то, что не смог изобразить мастер. Небожитель мог смотреть с укоризной, когда молодой Басманов в порыве гнева говорил что-то грубое брату, поэтому он всегда спешил извиниться, хотя даже после этого совесть долго грызла душу, и ночью ему виделся полный презрения взгляд. Но в тяжёлые минуты, подобные этой, Михаил сочувствовал, успокаивал, заменял мать и брата, которые не могли быть сейчас рядом с ним. Поцеловав тельник и убрав поближе к сердцу, Фёдор вытер невольно появившиеся слёзы и, пока очередной приступ не настиг его, вновь погрузился в сон.