Бабочки и Васильки

Едва утреннее солнце успело подняться над горизонтом, как Федя уже запрягал лошадь. Он не любил прощаться, слишком больно. А вдруг передумает? Ему не хотелось доставлять ещё больше неприятностей своей семье. Они заслужили счастье, и какая разница, что с ним. Однако что-то все же тревожило душу, и хоть не сразу, но до парня дошло: отец Дмитрий. Сегодня воскресенье, скоро начнется исповедь, а он так и не сходил на нее ни разу за последние полгода. Даже матери свечку не поставил. Этого она ждала от своего сына, на воспитание которого убила свои лучшие годы? В груди росли злоба и отвращение. - Нет, не успею. Как вернусь, так сразу схожу, но не сегодня, - зачем-то проговорил Федя вслух, поглаживая вороную лошадь. Морозный ветер ударил в лицо нежданным порывом, распахнув теплую одежду. Холод освежил разум, выметая из головы ненужные мысли. - Негодник, хотел уехать, не сказав ни слова? - брат проснулся раньше обычного и, прокричав еще что-то невнятное из окна, спустился по лестнице. Младший уже был готов придумывать оправдания и терпеть долгие объятья, как горло начало драть жгучей болью. Упав на колени в холодный снег, Федя видел, как с его губ падает кровь, словно краска на чистый холст неписаной картины. Цветок отказывался вылезать наружу, зацепившись стеблем за основание языка. Каждый вдох давался с огромным усилием, пока дышать и вовсе стало невозможно; в глазах потемнело. -Боже мой, Федя! - Петр подоспел вовремя, схватив брата сзади, и, надавливая кулаком на живот, помог избавится от василька. Земля была усыпана голубыми лепестками. -И после этого ты хочешь, чтобы я тебя отпустил? В Москву одного? Да ты, видимо, из ума выжил! - слушать очередные нотации не хотелось: Федя знал, что его отпустят. Его отпустят, или он сбежит сам темной ночью, даже не оставив записки. Небо было ясным, таким, какое можно встретить только зимой, вдали от городского шума. Казалось он был готов пролежать на снегу целую вечность, забыв про свои планы и болезни и любуясь этим бескрайним небом, скрывающим в себе все тяготы мира. И он бы, наверное, так и сделал, если бы губы не посинели от холода, а очередной приступ не убил бы его раньше мороза; остекленевшие глаза продолжили бы смотреть вникуда, в это небо. Но у его старшего брата были другие планы. - Ты хоть когда-нибудь начнёшь меня слушать? - сказал тот, протягивая Феде руку. - Только когда ты перестанешь нести околесицу, - приняв его помощь, младший поднялся на затёкшие ноги и отряхнулся от снега. - Так, значит, я начал нести околесицу? - А ты разве заканчивал? - парни рассмеялись, тут же обняв друг друга. - Ты взял все, что нужно? - Я еду на два дня, а не на два месяца! Сутки туда, сутки обратно - ты даже не заметишь, как я буду дома. - Такого, как ты, сложно не заметить, авось сам царь внимание обратит. - Хватит тебе! - щеки парня покраснели не то от мороза, не то от смущения. Ржание застоявшейся на холоде лошади вывело обоих братьев из раздумий, и младший поспешил усесться в упряжку. - Ты хоть знаешь, что ему скажешь? Одно неловкое слово - и тебя удушит петля, а не цветок. - Если честно, понятия не имею, но будет над чем подумать в дороге, - и с этими словами лошадь потянула за постромки. Петр провожал брата взглядом, покуда упряжь не скрылась за деревьями. На сердце было неспокойно.