Араси — новый герой?

      13 мая

      Дождь ещё шуршал по крыше, но уже не бил, затихал, словно выдыхался. Монотонный шёпот воды въелся в сон раньше, чем я поняла, что просыпаюсь. Пахло сыростью, пылью и застоявшимся одиночеством. Тело ломило, будто по нему проехалась телега. Правая рука ныла привычной, тупой болью, напоминая о старой травме, которая всегда просыпалась в непогоду. На лбу, под спутанной чёлкой, пульсировала свежая шишка.              «Заслужила. Нечего было буянить в источниках».              Я не открывала глаз. Зарылась носом в одеяло, сворачиваясь в клубок, и попыталась провалиться обратно в темноту. Не получилось.              Стук. Резкий, настойчивый. Когти по дереву. Потом снова, громче, требовательнее.              «Улетай. Я умерла».              Ястреб не улетел. Застучал с утроенной силой, и мне почудилось в этом стуке раздражение, почти человеческое.              Пришлось открыть глаза. Серость ударила по зрачкам, мир был размытым, как старая акварель. Я села, чувствуя, как каждое движение отдаётся болью в мышцах, и босиком прошлёпала по холодному полу к окну. Рванула створку на себя.              В комнату ворвался колючий, мокрый ветер, швырнув в лицо пригоршню ледяных капель. Ястреб — огромный, взъерошенный, злой — ввалился на подоконник, брезгливо отряхиваясь.              — Прости-прости, в следующий раз шуми сильнее, красавчик.              Он сверкнул жёлтым глазом и выставил лапу с привязанным крошечным футляром.              Пальцы, заледеневшие на ветру, плохо слушались. Я справилась с застёжкой, выудила мелко свёрнутый листок. Бумага была влажной, пахла дождём и тревогой. Развернула.              Строчки, написанные знакомым, чуть ленивым почерком, заплясали перед глазами:       

«Арасияма!

Утром на совещании Джирайя-сама сообщил, что Саске убил Орочимару и теперь находится в бегах. Вероятно, в поисках Итачи.

Цунаде-сама отдала приказ об их розыске и поимке. Команды №7 и №8 к моменту твоего пробуждения уже отправятся в путь.

Прости за подъём в дождь, но нам бы не помешала твоя помощь...»

      Имя ударило, как молния.              Где-то глубоко, под рёбрами, что-то дёрнулось. Не сердце, глубже. Там, где годами копилась пустота, которую я заливала саке, забивала миссиями, засыпала пеплом сгоревших поселений.              «Итачи».              Я не произносила это имя вслух три года. Но выцарапывала когтями в памяти, боясь, что оно сотрётся, как старая фотография. Шептала в подушку ночами, когда никто не слышал. Ради него я стала капитаном АНБУ. Ради него убивала, шпионила, улыбалась старейшинам в лицо и собирала их грязные секреты, как монетки в копилку.              «Дождалась. Этот день настал».              Страха не было, лишь холодная решимость. Всё, что я делала эти три бесконечных года, вело к этому моменту. Каждая миссия, каждая капля крови, каждая ложь.              Пальцы сжали бумагу сильнее, чем нужно. Я смотрела на расплывающиеся чернила и видела не буквы, а его лицо. Чёрные глаза. Красивые губы, которые так редко изгибались в улыбке.              «Я тебя не забыла. Искала. Нашла способ. Я тебя спасу. Чего бы это ни стоило».              Где-то на задворках сознания мелькнул образ: перебинтованный старик с единственным буравящим глазом. Данзо. Его скрипучий голос прошелестел в голове, как сухие листья по камню: «Если ты спасёшь предателя, я уничтожу тебя».              Я стиснула зубы так, что заныли челюсти. Когти свободной руки впились в ладонь, оставляя полумесяцы на коже.              «Плевать. У меня есть улики. У меня есть план. Я тебе не бездомная кошка, которую можно пнуть. Я — Буря. И смету любого, кто встанет у меня на пути».              Ястреб, всё это время сидевший на подоконнике и чистивший перья, недовольно курлыкнул. Я резко выдохнула, разжала пальцы. Смятый листок выпал из руки, спланировав на пол.              Сердце колотилось где-то в горле, но руки не дрожали. Они были холодны и спокойны, как у хирурга перед операцией.              «Нужно спешить. Он там, в лесу, под этим серым небом».              Я развернулась к комнате. Сонная, разбитая кошка, что ещё минуту назад пряталась под одеялом, исчезла. Её место заняла другая — хищница, почуявшая добычу.              Охота началась.       

* * *

      Солдатские пилюли на завтрак. Чёрные, безвкусные, пахнущие пылью и горечью. Закинула одну в рот, даже не поморщившись, запила ледяной водой из-под крана.              «Ненавижу. Потом поем. Когда всё закончится».              Тёмно-синее кимоно привычно легло на плечи, скользнуло по бёдрам. Бежевый плащ, насквозь пропахший дорожной пылью и старыми тревогами, накинула на ходу, не застёгивая. Окобо — деревянные, высокие, неуклюжие — подхватила с порога.              Снаружи небо оставалось затянутым тяжёлыми тучами, но ливень уже выдохся, превратившись в противную моросящую взвесь. Я вдохнула полной грудью — влажный воздух пах мокрой землёй и прелыми листьями. Накинула капюшон и побежала.              Чакра привычно запульсировала в ногах, подбрасывая тело вверх, на крыши. Мокрые черепицы скользили под окобо, но я не замедлялась. Ветер трепал чёлку, швырял в лицо холодную морось, забирался под незастёгнутый плащ.              «Они ушли не так давно. Часа два, не больше. Нагоню».              У ворот Конохи я остановилась, прикрыла глаза. Сложила печати, вытягивая сенсорное восприятие, как кошка вытягивает лапу, пробуя воздух. Пять километров. Всего пять. Ино своим ментальным чутьём охватывает целые регионы. Хината видит сквозь стены на двадцать километров вперёд. А я — позор.              Стиснула зубы и побежала уже по лесу, перепрыгивая с ветки на ветку. Под кронами дождь почти не ощущался, только тяжёлые капли изредка срывались с листьев, звонко шлёпая по плащу. Земля под ногами была рыхлой, напитанной влагой, и пахла грибами и прелью.              Следы чакры путались, расходились, таяли. Я блуждала, петляла, как слепой котёнок.              «Да где же? Куда они все подевались?»              Замерла на толстой ветке, вцепившись пальцами в мокрую кору. Закрыла глаза, отсекая всё лишнее: шум ветра, шелест листьев, стук собственного сердца.              И в этой пустоте, на самой границе восприятия, затрепетало что-то... другое.              Не размытое пятно. Не привычная чакра Конохи. Тяжёлая, тёмная, густая, как дым после пожара. Но в самой сердцевине, под слоем пепла и боли, теплился жар. Тлеющие угли, которые не гаснут даже под проливным дождём.              «Он. Это он. Итачи».              Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле: гулко, часто, почти болезненно. Короткие пряди на макушке встали торчком. Воображаемый хвост дёрнулся. Тело узнало его раньше, чем разум успел подобрать слова.              Я распахнула глаза. Серый лес больше не казался унылым. В каждой капле, повисшей на листьях, отражалось обещание.              Сорвалась с места, уже не думая о направлении. Просто следуя за этим зовом, как мотылёк летит на пламя.              Поляна открылась внезапно. Круг света среди мрачных стволов, залитый влагой и тишиной. Я замерла на краю, вжимаясь спиной в шершавый ствол. Кора впивалась в кожу сквозь мокрое кимоно.              «Три года. Три года я представляла эту встречу. И вот. Он здесь. В нескольких шагах».              Чакра Итачи пульсировала совсем близко, обволакивая поляну тёмным, горьковатым теплом. Я чувствовала его каждой клеточкой тела. Осталось только шагнуть вперёд.              Ноги вдруг налились свинцом. Приросли к мокрой земле.              «Боюсь? Нет. Просто… Что я ему скажу? «Привет, я тебя спасу, теперь ты мой кошак»? Глупо. Как всё, что я делаю».              Глубокий вдох. Я отлепилась от дерева, оставляя на коре следы когтей.              И шагнула в круг света.       

* * *

      Дождь обрушился на меня, забарабанил по капюшону, потёк по лицу. Я шла, не отрывая взгляда от фигуры, проступившей сквозь пелену.              Он стоял ко мне спиной. Высокий, прямой, в чёрном плаще с алыми облаками. Вода стекала по его длинным, собранным в низкий хвост волосам, капала с кончиков пальцев. Он не шевелился. Словно изваяние. Словно ждал.              «Итачи...»              Имя застряло в горле, как острый осколок. Я сделала шаг. Ещё один.              И в этот миг воздух за моей спиной дрогнул. Сгустился. Стал плотным и горячим. Чужое дыхание коснулось затылка.              Тело среагировало само. Я рухнула вниз, перекатилась по мокрой траве и замерла на четвереньках в трёх метрах от него. Капюшон слетел. Сердце билось о рёбра.              «Не узнал».              Мысль ударила наотмашь, прежде чем я успела что-то почувствовать. Просто факт. Острый, как лезвие.              «Я для него — угроза. Цель. Враг».              А потом горячей волной, почти яростью:              «Глупый кошак!»              И сразу понимание. Холодное, отрезвляющее.              «Это не атака, а рефлекс. Загнанный зверь бросается на любой шорох. Он не хотел меня убить. Он просто... выживал. Все эти три года выживал».              Я подняла голову.              Он стоял там, где я только что была. Рука с кунаем замерла в воздухе — он не завершил движение. Его глаза, мутные, несфокусированные, скользнули по моему лицу, по плечам, по мокрому плащу. И замерли на макушке.              Короткие бирюзовые пряди, намокшие под дождём, встали колом от выброса адреналина. Торчали в стороны, наэлектризованные, как уши дикой кошки, почуявшей опасность.              Он смотрел на них. И в его глазах дрогнуло узнавание.              Он медленно опустил руку. Кунай исчез в складках плаща.              И тогда я увидела его. По-настоящему.              Не Учиха Итачи, предатель, S-ранг из списка Бинго. Не тот опасный, дикий кошак, каким он был три года назад.              Я не двигалась. Просто смотрела.              Капля сорвалась с его подбородка, упала в траву. Ветер качнул мокрую прядь у его виска. За спиной шумели кроны, но здесь, на поляне, стояла глухая, ватная тишина. Только дыхание. Его и моё. Неровное, сбивчивое, но в одном ритме.              «Он здесь».              Холодная вода потекла за шиворот, отрезвляя. Я не шевельнулась.              Он прищурился, вглядываясь в меня, будто шёл против солнца, хотя небо было затянуто тучами. Сделал шаг. Медленный. Осторожный. Как к дикому зверю, который может сорваться и убежать.              Я не двинулась. Так и осталась на четвереньках, вцепившись пальцами в мокрую траву. Смотрела, как он приближается.              Он остановился в шаге. Близко. Слишком близко.              И я почувствовала его запах даже сквозь сырость. Дым. Пепел. Что-то терпкое, с горьковатой ноткой — тот самый запах, который снился мне ночами, от которого сводило живот и плавился мозг. Под ним прятался металл. Кровь. И ещё что-то, слабое, почти неуловимое.              Я втянула воздух глубже, сама не заметив, как подалась вперёд. Лекарственные травы. Мята. Ромашка. Шалфей. Те самые, что росли на моих грядках. Те, что снимают боль в лёгких.              «Травы. Он использует травы. Сам».              Картинка сложилась мгновенно: не просто болен, а лечится подручными средствами. Организм пожирал сам себя, а он пытался заглушить боль тем, что мог найти в лесу.              Он похудел с нашей последней встречи. Не просто похудел — высох.              Мой взгляд скользнул по его лицу. Уставший, бродячий кошак, прошедший через ад и едва держащийся на лапах. Волосы, блестящие как вороново крыло, сейчас потускнели, висели мокрыми, спутанными прядями. Капли стекали по ним, прилипали к шее, к плечам. Усы — невидимые, но я чувствовала их — обвисли, потеряли прежнюю гордую линию. Плечи, всегда такие прямые, были чуть опущены — не от слабости, от тяжести.              И глаза. Его прекрасные чёрные глаза. Они смотрели на меня, но не фокусировались. Словно он видел не лицо, а размытое пятно. Цеплялся за бирюзовые пряди, за силуэт на четвереньках в грязи. Угли, подёрнутые серым пеплом.              «Он слепнет. Пресвятые котятки, он слепнет. Шаринган выжигает его изнутри».              Губы Итачи шевельнулись, и сквозь шум дождя до меня донёсся его голос. Тихий. Хриплый. Надломленный.              — Араси…              Я помнила этот голос. Бархатный, низкий, пробирающий до дрожи в коленях. Но теперь в нём появилась надломленная нота, будто он говорил через боль, через сжатое спазмом горло.              «Три года. Три года я представляла эту встречу. Представляла, как он войдёт в ворота Конохи: сильный, непобедимый, мой. А он… он умирает».              Внутри что-то оборвалось. Не от жалости, а от ярости. Чистой, раскалённой добела. На Данзо, который послал его на смерть. На деревню, которая сделала его козлом отпущения. На себя, глупую кошку, что не была рядом эти три года, пока он умирал здесь, в одиночестве.              «Я тебя спасу. Ты мой. Ты не имеешь права просто взять и исчезнуть».              Я поднялась. Медленно, не сводя с него глаз.              Он протянул руку. Пальцы, тёплые и дрожащие, коснулись моей щеки. Провели по скуле, стирая каплю, касаясь, будто боялся, что я исчезну.              — Ты пришла, — прошептал он. Словно сам себе не верил.              «Ты мой, — хотела крикнуть. — Я пришла. Я здесь. Я тебя не отпущу».              Захотелось его ударить. Сильно. Ладонью в грудь. Так, чтобы он покачнулся. Чтобы почувствовал.              «Три года не давал о себе знать. Я искала. А ты… ждал смерти?»              Я сжала кулак. Ногти впились в ладонь. Боль отрезвила.              «Нельзя. Он умирает. Он едва стоит. Ударь и он упадёт».              Разжала пальцы. Медленно. И просто ответила:              — Я пришла.              Он смотрел на меня, или сквозь меня, и молчал. А потом уголок его губ дрогнул. Не улыбка, лишь тень. Горькая. Усталая. Живая.              — Ты так выросла за эти годы, Араси.              Я задохнулась. Не от комплимента, от того, как он это сказал. С гордостью. С нежностью. С сожалением. Так говорят с теми, кого больше никогда не надеются увидеть.              «Он прощается. Он уже всё решил. Решил умереть здесь, в грязи. А я?»              Я вскинула подбородок. Взгляд прямой, дерзкий. Лицо каменное. Как учили. Шагнула к нему сама, сократив расстояние до нуля. Встала так близко, что почувствовала жар его тела сквозь мокрую ткань плаща. Задрала голову, глядя прямо в его мутные глаза.              — А ты, — голос сорвался, предательски дрогнул, — выглядишь так, будто тебя кошки драли.              Он моргнул. Медленно. А потом уголок его губ приподнялся на миллиметр, и я увидела то, что казалось невозможным. Улыбку. Слабую, едва заметную, но настоящую.              — Возможно, так и было, — ответил он, и в его хриплом голосе прорезалась тёплая ирония. — Ты пришла закончить начатое?              Я упёрлась ладонью в его грудь. Толкнула.              Он не дрогнул, но под моей рукой напряглись мышцы. И его дыхание сбилось. Резкий, короткий выдох, будто он не ожидал. Наверняка никто не смел так с ним обращаться. Мне показалось, что у него это вместо смеха.              — Я пришла, чтобы надрать тебе задницу и притащить домой, — выпалила я, и в голосе ни намёка на дрожь, хотя внутри всё сжалось от его близости. — Ты мой должник, глупый кошак. И я пришла за долгом.              Он смотрел на меня. Долго. Внимательно. Его взгляд, несмотря на слепоту, казалось, проникал в самую душу, читая там то, что я не могла высказать словами.              А потом его губы дрогнули снова. Едва заметно.              — Глупый кошак, — повторил он тихо, словно пробуя слова на вкус. Почти нежно. — Ты права.              Я замерла. Он принял это имя. Моё имя для него. Моё дурацкое, тёплое, кошачье имя.              А потом он замолчал. Надолго. Смотрел на меня, и молчание становилось тяжёлым, как промокший плащ.              — Понятно, — сказал он наконец.              И в этом слове прозвучал приговор. Будто он надеялся на другой ответ. Будто боялся, что я и правда пришла за ним.              «Правильно боишься. Я тебя не отпущу. Ты мой кошак. И я буду драть тебя, лечить тебя, вычёсывать из твоей шерсти колтуны боли и пепла до тех пор, пока ты снова не начнёшь мурлыкать».              Ливень усилился, забарабанил по листьям, по капюшону, по его чёрному плащу. Капли стекали по его бледному лицу, как слёзы, которые он никогда не позволял себе пролить.              Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает знакомая смесь ярости и нежности: хотелось одновременно вцепиться когтями в его лицо и замурлыкать, уткнувшись носом в его грудь.              «Глупый, глупый кошак. Ты даже не представляешь, на что я готова пойти, чтобы спасти тебя».              Он смотрел на меня и молчал. Дождь стекал по его бледному лицу, заливал глаза, но он даже не моргал.              «Ты мой. И я тебя никому не отдам».              Я открыла рот, чтобы сказать это вслух. Чтобы выпалить всё: про три года подготовки, про улики против Данзо, про технику «ВС». Слова уже вертелись на языке.              Он не дал мне сказать. Его глаза вспыхнули алым. Шаринган.       

* * *

      Даже пискнуть не успела. Мир завертелся, потерял краски, звуки, запахи. Дождь исчез, растворился в мягкой, обволакивающей темноте. Тёплой. Как одеяло.              «Опять. Он опять это делает».              А потом темнота расступилась.              Я стояла посреди… нигде. Не было ни черноты, ни луны. Просто мягкий, рассеянный свет, без источника, без теней. И в этом свете он. Итачи.              Не тот, что стоял передо мной в лесу: измождённый, слепнущий, умирающий. Другой. Тот, которого я запомнила три года назад. Чёрные глаза ясные, глубокие, живые. Лицо спокойное, но не каменное, в уголках губ прячется тень той самой, редкой, драгоценной улыбки. Плащ с алыми облаками лежит на плечах, как вторая кожа.              А на макушке острые, навостренные уши. Чёрные, как его волосы. Хвост — длинный, гладкий — лениво огибает его бедро и замирает.              «Мой кошак. Таким я хочу его видеть. Сильным. Гордым. Живым».              Он смотрел на меня. Прямо в глаза. И улыбался.              «Это не его иллюзия. Это моё. То, что я хочу видеть. То, что я помню».              Его ладонь легла на мою щёку: горячая, шершавая, настоящая. Большой палец провёл по скуле. Я зажмурилась, подаваясь навстречу. Заурчала.              — Араси, — произнёс он.              Просто Араси. Так, как никто не звал меня. Так, как звал только он. Тогда, три года назад. И сейчас.              Он стоял близко. Я видела каждую ресницу, каждую тонкую морщинку у глаз, каждую чёрточку его губ. Он был настоящим. Моим.              «Это неправда. Это иллюзия. Но как же хорошо».              Я потянулась к нему. Пальцы коснулись его щеки: тёплой, гладкой, без следов усталости и боли. Он не отстранился. Наоборот, чуть склонил голову, прижимаясь щекой к моей ладони, ища тепла. Как кот, который замёрз и наконец нашёл хозяина. Но перед этим, на долю секунды, его бровь приподнялась. Едва заметно. Будто он удивился тому, что позволил себе это.              Он просто открыл дверь в моей памяти. И я увидела то, что всегда носила в себе. Его лицо. Его голос. Его прикосновения. Всё, что прятала три года под маской «Акане», под слоями лжи и крови. Всё, что осталось от той глупой девчонки, которая влюбилась в предателя и не смогла разлюбить.              «Он видит это. Он видит меня. Настоящую».              По щеке потекла горячая капля. Слеза. А потом ещё одна. Я плакала, не отрывая от него взгляда, и не могла остановиться.              Он смотрел на меня. Долго. Молча. А потом его губы дрогнули, и он произнёс тихо, почти неслышно, будто для самого себя:              — Всё такая же… хорошая девочка.              Я хотела ответить, но не успела.              Что-то изменилось. Не сразу, постепенно, как гаснет закат. Свет стал резче, тени длиннее. Тепло, исходившее от него, дрогнуло и начало отступать, как волна от берега. Воздух между нами стал плотнее, не враждебный, но чужой. Его чакра, только что обволакивающая и родная, переменила оттенок: в ней проступил холод. Не ледяной, а стальной. Контроль.              «Это больше не моё. Это он. Он перехватывает».              Его лицо, только что тёплое и живое, застыло, превратилось в маску. Глаза, смотревшие на меня с нежностью, стали отстранёнными, но не пустыми, а сосредоточенными. Как у хирурга перед операцией. Как у человека, который принял решение и больше не позволит себе колебаться.              — Спи, — сказал он. Голос звучал иначе: твёрдо, без прежней мягкости. — Я всё сделаю сам.              «Нет. Нет-нет-нет. Ты идёшь умирать. Ты не веришь, что я могу тебя спасти».              Попыталась закричать, но звук застрял в горле. Попыталась двинуться, но тело не слушалось. Он держал меня в этой иллюзии, как в клетке, не давая вырваться.              Его рука поднялась. Пальцы коснулись моей щеки в последний раз. Тепло. Знакомое. Желанное.              А потом он приблизился. Медленно, словно преодолевая сопротивление. Его губы коснулись моего лба. Легко, почти невесомо. Я почувствовала, как они дрожат. И как по моему лицу скользнуло что-то влажное и горячее. Слеза? Моя или его? Она скатилась по моей щеке и скользнула с подбородка.              — Прощай, моя драгоценная Араси.              Темнота. Густая, беспамятная, удушающая. Я провалилась в неё, чувствуя, как по его ладони, всё ещё лежащей на моей щеке, пробегает мелкая, едва заметная дрожь — последнее, что он позволил себе, прежде чем отпустить.              «Глупый кошак… Я тебя спасу. Даже если ты этого не хочешь. Даже если для этого придётся выцарапать тебя с того света. Я — Буря. А буря не спрашивает разрешения».              Глубоко, в самом центре груди, горел огонь. Маленький, упрямый, не желающий гаснуть.              «Я не сдамся. Я найду его. Я вытащу его. Он будет жить».              Потому что я так решила.       

* * *

      Сознание возвращалось рывками, как выныриваешь из-под толщи ледяной воды.              Вокруг глухой, утробный грохот, от которого дрожала земля. Едкий запах, режущий ноздри. Озон и гарь.              Я распахнула глаза.              Мир стал чужим. Низкое серое небо кипело, разрываемое вспышками, дождь хлестал косыми струями, заливая глаза. В самом сердце этого ада, на руинах древнего здания, сражались двое.              Саске и Итачи.              «Божечки кошечки… Я проспала».              Попыталась вскочить, но тело предало. Мышцы затекли, будто меня придавило бетонной плитой. Гендзюцу всё ещё держало в своих цепких лапах, не желая отпускать. Пришлось ползти на четвереньках, цепляясь когтями за мокрую траву и острые обломки камней.              А потом я увидела его.              Итачи сражался. Но это была не битва — агония.              Я смотрела, как он двигается, и видела то, чего не видел ослеплённый ненавистью Саске. Каждое движение давалось Итачи с трудом, с мучительной задержкой, будто он толкал перед собой толщу воды. Он прикрывал левый бок, когда думал, что никто не смотрит. Его дыхание даже на расстоянии было слишком частым, слишком поверхностным для шиноби его уровня. Поверхностным и влажным.              «Лёгкие. У него сожжены лёгкие. Каждый вдох — это пытка. А он всё равно дерётся. Для него. Для Саске».              Шаринган горел алым, но я видела, как он щурится. Он смотрел сквозь мутную плёнку собственной слепоты, пытаясь разглядеть размытый силуэт брата. Он дрался не с Саске. Он дрался с собственным телом, которое предавало его с каждым ударом сердца.              «Он умирает. Он пришёл не победить, а отдать свою жизнь, свою силу, свои глаза брату. Чтобы тот стал сильнее. Чтобы отомстил. Чтобы жил».              От этой мысли меня захлестнула ярость. Холодная. Чистая. Настолько сильная, что я на миг забыла о грозе. О страхе. Обо всём.              «Нет. Ты не умрёшь. Я не позволю».              А потом небо раскололось.              Не гром. Сама ткань мира треснула, и в эту трещину хлынул мёртвый свет Кирин. Белый. Ослепительный.              Я не успела даже закричать.              Тело сжалось само, вдавливая меня в мокрую ветку. Пальцы впились в кору, колени поджались к груди — маленький, дрожащий комок шерсти, застигнутый бурей в чистом поле. Каждая молния, разрывающая небо, отзывалась в позвоночнике животной дрожью, парализующей волю. Я заткнула уши, пытаясь спрятаться от этого всепоглощающего ужаса.              А потом я увидела Итачи.              Он стоял, окутанный алым сиянием Сусаноо. Скелет из чистой чакры, огромный, пугающий, но в то же время… тёплый. Не как огонь, а как закатное солнце, пробивающееся сквозь грозовые тучи, обещая покой и конец бури.              Мой страх не исчез. Но отступил на шаг, давая место другому чувству. Острому, как лезвие, вонзившееся прямо в сердце.              «Он тратит последние крохи жизни. А я... здесь, дрожу, и ничего не делаю».              И это оказалось страшнее любой молнии.              Я заставила себя разжать пальцы, вцепившиеся в кору. Подняться на колени. Потом на ноги. Они не слушались, дрожали, подкашивались, но я пошла. Побежала. Спотыкаясь о корни, падая, разбивая ладони в кровь, снова вставая.              Потому что он умирал. А я поклялась. Там, в гендзюцу. И не собиралась нарушать эту клятву.              Саске атаковал снова и снова. Его молнии, его огонь, его отчаяние — всё обрушивалось на алый щит, но не могло его пробить.              Итачи медленно, шаг за шагом, приближался к брату. Не атакуя. Только защищаясь. Его лицо, скрытое за пеленой дождя и чакры, было умиротворённым.              «Он идёт к нему. Не чтобы убить. Чтобы… отдать свою жизнь».              Я была уже близко. Ещё несколько шагов и смогу докричаться, остановить это безумие, влить «ВС», вытащить с того света…              Сусаноо погасло.              Алое сияние истаяло, растворилось в ливне, оставив после себя лишь сгорбленную, пошатывающуюся фигуру.              Итачи сделал ещё один шаг. Протянул руку. Его дрожащие, окровавленные пальцы коснулись лба младшего брата.              — Прости, Саске… следующего раза не будет…              Тело покачнулось, потеряло опору и рухнуло вперёд, прямо в грязь, к ногам брата. Глухо. Безвольно. Лбом в пыль. Не как падают воины: с достоинством, медленно, сопротивляясь. А как падает тело, из которого ушла вся воля. Вся жизнь. Всё.              «Он не проиграл. Он просто закончился. Дошёл до конца. Сделал всё, что должен был, и позволил себе отпустить».              Три года. Три года он ждал этого момента. Не смерти — конца. Права не бороться больше. Права на покой.              Ноги сами понесли меня к нему. Я не чувствовала боли от разбитых коленей, не слышала криков Саске, не видела молний, разрывающих небо. Только его. Неподвижного, бледного, с едва заметной, умиротворённой улыбкой на губах.              «Ты всё сделал правильно. Ты справился. А теперь моя очередь».       

* * *

      Я рухнула на колени рядом с ним. Острые камни впились в кожу, но я не чувствовала. Дождь хлестал по лицу, заливал глаза, а я не могла моргнуть. Смотрела только на него: бледное, заострившееся лицо, посиневшие губы, открытые, помутневшие глаза. Алый Шаринган погас.              «Нет. Нет-нет-нет. Только не сейчас».              Дрожащие пальцы легли на его шею, где должна биться жилка. Я замерла, перестав дышать. Тишина. Только дождь барабанил по лужам, только ветер выл в руинах, только моё сердце колотилось где-то в горле.              Слабый, едва уловимый толчок. Ещё один. Медленный, неровный.              «Жив. Кошечки мои, он жив».              Из груди вырвался всхлип, то ли смех, то ли рыдание. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с дождём. Руки сами потянулись за пазуху, туда, где в потайном кармане, прижатая к сердцу, лежала она. Пробирка «ВС».              Пальцы дрожали, но я заставила их слушаться. Три года. Три года экспериментов над собственными слезами, над чакрой. Три года молитв всем кошачьим богам, чтобы это сработало именно сейчас. Именно для него.              Его губы были холодными, почти синими. Я раздвинула их и влила мутную жидкость.              «Пей. Пожалуйста, пей. Это всё, что у меня есть. Всё, что я могу тебе дать. Моя жизнь. Моя сила. Моя…»              Мысль оборвалась. Не сейчас. Шиноби не думают о таком на задании.              Но слово уже прозвучало, обожгло сознание.              «Любовь».              Я зажала его, как зажимают кровоточащую рану.              «Потом. Всё потом. Сначала спасти».              Он сглотнул. Рефлекторно. Кадык дёрнулся, жидкость исчезла, впиталась в него.              Тишина. Только дождь и моё бешеное сердце, разрывающееся от надежды и ужаса.              «Ну же. Ты же Учиха. Ты не можешь просто взять и умереть. Я тебе не разрешала».              — Не смей!              Голос Саске ударил, как хлыст. Я дёрнулась, оборачиваясь.              А потом пришла боль.              Раскалённая игла ворвалась в грудь, заставив выгнуться дугой. Я опустила взгляд. Из грудины торчала рукоять куная. Его кунай. Тёмная, почти чёрная кровь стекала по кимоно, тёплая, липкая, заливая живот.              «Ах ты, глупый мыш…»              — Не прикасайся к нему! — голос Саске срывался.              — Сас… ке, — прохрипела я, поднимаясь.              Он стоял в нескольких шагах. Бледный. Глаза расширены от шока. Рука всё ещё занесена для атаки, но он замер, глядя на рукоять в моей груди.              — Ты… — выдохнул он. — Ты что…              — Заткнись.              Ноги сами шагнули вперёд. Не быстро, но неотвратимо. Каждое движение отдавалось вспышкой боли, словно внутри разрывали живую плоть когтями. Он был вымотан боем, я на адреналине и чистом бешенстве. Инстинкт, вбитый годами тренировок в АНБУ.              Чакру не тратила. Моя ладонь ударила Саске под дых. Воздух с хрипом вырвался из лёгких. Он согнулся. Я добавила коленом в грудь, отбрасывая его в стену. Удар вышел смазанным — сил почти не осталось, но для измотанного Учихи хватило. Он сполз по камню в грязь, хватая ртом воздух.              Я навалилась сверху. Схватила за мокрые волосы, рывком подняла голову.              — Ты, безмозглый мыш, — прошипела, чувствуя, как по подбородку течёт горячая струйка. — Я спасаю твоего брата, а ты втыкаешь в меня кунай?              — Он… убил… — забормотал Саске, заходясь кашлем. — Он убил наш клан…              — Он спас тебя, идиот! — рявкнула я, вложив в голос остатки сил. — Спас тебя, спас Коноху, спас всех нас. А тебе удобнее ненавидеть, чем думать!              Отшвырнула его голову. Он безвольным кулём повалился в грязь. Отключился.              «Всё. Больше никто не помешает».              Я опустила взгляд на кунай, всё ещё торчащий из груди. Пальцы дрожали, обхватывая рукоять. Рывок. Лезвие вышло с влажным, чавкающим звуком, от которого замутило. Кровь хлынула сильнее, заливая кимоно. Боль взорвалась внутри фейерверком: тупая, разливающаяся, как горячее масло под кожей. Я закашлялась, на губах запузырилась солёная кровь, с металлическим привкусом.              Левая ладонь легла на рану. Пальцы засветились зелёным, целительная чакра потекла в ткани быстрее мысли. Рефлекс, вбитый Цунаде. Тело лечило себя само, пока сознание было занято другим.              «Не время падать. Он ещё не в безопасности».              Поднесла лезвие к губам. Кончик языка коснулся металла. Вкус ударил мгновенно: горький, химический, с привкусом тухлой воды и трав. Тех самых, названия которых зубрила ночами после того, как Цунаде впервые назвала меня «убийцей» за ошибку в дозировке.              «Орочимару. Сложный синтетический состав. Противоядия нет. Но я могу замедлить действие, и моя регенерация справится... всегда справлялась».              Сплюнула кровь с ядом, отбросила кунай и сложила печати. Пальцы стали чужими, задеревеневшими. Свиток появился в облаке дыма, развернулся, являя ряды надписей. Зубами сорвала колпачки с двух пробирок, влила в рот обжигающую горечь. Заставила себя проглотить.              «Блокаторы. Замедлят распространение яда, пока организм будет выжигать его сам. Хватит на пару часов. Достаточно, чтобы довезти его до Конохи».              Я снова склонилась над Итачи. Прижала окровавленную ладонь к его груди. Сердце билось, с каждым ударом увереннее. Дыхание, ещё минуту назад почти незаметное, становилось глубже. «ВС» работали. Вливали в него жизнь, каплю за каплей, вытягивая с того света.              «Получилось. Ты будешь жить, глупый кошак».              По щеке скатилась слеза. Я стёрла её быстрым движением, будто это был просто дождь.              Краем глаза я уловила движение в трещине пространства. Растение с двухцветным человеком внутри. Акацуки следили за боем.              Я взвизгнула от неожиданности, метнула в него молнию, но там уже было пусто.              «Плевать. Сейчас главное — он».       

* * *

      — Араси-и!              Наруто бежал через руины, размахивая руками. За ним Сакура, Какаши, остальные.              Я стиснула зубы. Рывком накинула вымокший плащ, застегнула до самого горла. Ткань неприятно прилипла к ране, но этого хватило, чтобы скрыть пропитанное кровью кимоно.              «Нельзя, чтобы увидели. Особенно Какаши. Особенно Цунаде. Больница, допросы, щелбаны. Нет. Сначала… Данзо».              — Араси… — Сакура подлетела первой, но тут же кинулась к стене. — Саске-кун!              — Саске! — Наруто заметался вокруг бессознательного тела, не зная, за что хвататься.              — Ты в порядке, Арасияма? — Какаши приземлился рядом со мной и Итачи.              Его единственный видимый глаз скользнул по моему лицу, по слишком прямой спине, по тёмным каплям на плаще.              Я натянула самую безмятежную, самую обманчивую из своих улыбок. Коронную улыбку гейши Акане.              — Мр-р-ня? Конечно-конечно. А вы где были? Пропустили такую эпичную сцену, драка была что надо, а техники!..              Он прищурился. Чуял кровь — запах стоял густой, перебивая даже сырость. Но вокруг было столько раненых, столько луж, что вычленить именно мой почти невозможно.              «Не смотри на меня так. Я в порядке. Почти».              — Хорошо уходишь от ответа, как и всегда, — вздохнул он.              По виску скатилась капля. Не разобрать пот или дождь. В груди горело, дышать становилось всё тяжелее. Я держалась. Ради него. Ради этого глупого, упрямого кошака, который даже сейчас, без сознания, оставался центром моего мира.              «Потерпи. Ещё немного. Довезём до Конохи, а там… отдохну».              Я выпрямилась, и мир перед глазами предательски качнулся. Сложила печати. Огромная чёрная пума появилась из дыма, фыркнула от запаха крови, но промолчала.              — Курой-нян, подбрось нас до Конохи, — попросила я, сдавленно кашлянув в кулак.              На ладони остался алый след. Я незаметно вытерла его о плащ.              — Слушаюсь! — кивнула пума.              Забралась первой, дрожа всем телом. Итачи, всё ещё без сознания, лежал рядом. Я смотрела на его бледное, спокойное лицо. Слабость накрывала. Глаза слипались, мир плыл.              «Только не сейчас. Только не здесь».              Придвинулась к Какаши. Он сидел у головы пумы, уткнувшись в книгу. Я улеглась рядом, положила голову ему на бедро, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. Тепло его тела и знакомый запах успокаивали. Здесь, рядом с ним, я всё ещё была той маленькой девочкой, которую не тронет беда. Он был моим опекуном. Моим якорем. Моим единственным неизменным «домом», когда всё остальное рушилось.              Его ладонь привычно легла на мои волосы, гладила, перебирала пряди. А потом скользнула ниже, поправляя край плаща. Пальцы наткнулись на липкое. Он замер ровно на долю удара сердца. Я почувствовала, как его рука едва заметно дрогнула. Ни слова. Ни вопроса. Только пальцы сжались чуть крепче на моём плече, притягивая ближе, и он снова погладил меня по голове, будто ничего не заметил.              «Знает. Конечно, знает. Но молчит. Потому что я прошу».              — Вот-вот, хорошая девочка, — тихо ответил он.              — Хвали меня, хвали… — прошептала я.              И я позволила себе уплыть. В темноту. В покой. В безопасность его рук.              Последнее, что почувствовала — холодные пальцы, кажется, Итачи, слабо, едва заметно сжали мою ладонь.              «Он жив. Он будет жить. А я… я отдохну. Совсем чуть-чуть».              Темнота сомкнулась, тёплая и мягкая, как шерсть на боку любимого кошака.       

* * *

      Итачи открыл глаза.              Над ним серое, затянутое тучами небо. Край облака светился — закатное солнце пробивалось сквозь разрыв. Он моргнул. Потом ещё раз, медленно, проверяя фокусировку. Зрачки сузились, подстраиваясь под свет. Каждая ворсинка чёрного меха под щекой, каждая капля дождя в шерсти, даже мокрый лист, сорванный ветром с пролетающей внизу ветки, — всё это обрушилось на него одновременно, без Шарингана. Чётко. Ярко. Лучше, чем когда-либо.              Он замер.              Взгляд скользнул в сторону и наткнулся на собственную тень. Солнце вышло из-за туч, и на мехе проступил контур. Раньше там было только размытое пятно. Теперь каждый палец, каждая прядь его длинных волос. Итачи смотрел на свою тень на два удара сердца дольше, чем требовалось для идентификации.              Мех под ним ритмично вздымался. Тёплый. Живой. Призывное животное её. Пума. Она двигалась широкими, размеренными прыжками. С высокой скоростью. Направление на восток, к Конохе.              Он повернул голову.              Она лежала рядом. Голова покоилась на бедре Какаши. Длинные бирюзовые волосы разметались по чёрному меху: мокрые, взъерошенные, с запутавшимися в них каплями дождя.              Он вдохнул.              Намокшая шерсть. Слабый, вчерашний, почти выветрившийся след саке. И под всем этим, едва уловимо, металл. Кровь. Не тот кошачий аромат, что был в лесу. Не мыло, минералы источников и солнце. Не она.              Итачи перевёл взгляд на её лицо.              Глаза закрыты. Ресницы лежали на бледных щеках, чуть подрагивая в такт неровному дыханию. Уголок рта дёргался, она хмурилась даже во сне. Кожа у губ отливала серым. На лбу, под прилипшей от влаги чёлкой, испарина. Капли скатывались по вискам, исчезая в волосах.              Плащ застёгнут до самого горла. Край ткани, прижатый телом, потемнел от влаги. У груди пятно было темнее и шире, почти чёрное.              Он смотрел на это пятно. Потом снова на её лицо.              Она дышала. Ровно, но слишком поверхностно. Грудь под плащом поднималась и опускалась часто, неглубоко.              Пальцы Итачи приподнялись над коленом. Замерли. Он медленно, словно пробуя реальность на ощупь, сжал и разжал кулак. Движение плавное, точное. Боли не было. Он повторил медленнее, с усилием, ожидая привычного прострела от локтя до запястья. Ничего. Рука, годами нывшая после одной из стычек в Акацуки, двигалась свободно, как в детстве. Ладонь опустилась обратно на колено.              В груди не жгло. Дыхание выровнялось само собой — глубокое, полное. Лёгкие работали без сбоев. Он не помнил, когда в последний раз не приходилось считать вдохи, распределяя их на день.              Итачи посмотрел вдаль, на горы, окружавшие Коноху. Видел каждую трещину в скалах, каждое дерево на склонах. Шаринган не был активирован. Обычное зрение.              Опустил взгляд на свои ладони. Перевернул их. Чистые. Целые. Ни ожогов, ни крови. Чужие руки.              Саске лежал поодаль, укрытый плащом. Живой. Не отомстивший.              План, державший на ногах последние десять лет, перестал существовать. В груди не появилось облегчения. Только пустота. Глухая, непривычная, звенящая.              Он отметил это и отложил.              Она сделала это. Вмешалась. Вытащила его. Он не знал её плана. Не знал, что будет дальше. Впервые за долгие годы не контролировал ситуацию. И впервые это знание не вызвало немедленного импульса просчитать варианты.              Пума перепрыгнула овраг. Она не пошевелилась. Какаши перевернул страницу.              Итачи снова посмотрел на неё. Не анализировал. Не строил тактических планов. Смотрел на растрёпанные бирюзовые пряди. На острые, как у котёнка, клыки, чуть выглядывающие из-под приоткрытых губ. На упрямо нахмуренные даже во сне широкие брови.              Его рука двинулась сама. Пальцы накрыли её ладонь, сжатую в кулак. Осторожно, едва касаясь. Кожа её была холодной. Слишком холодной.              Она не проснулась. Но пальцы дрогнули. Медленно, неуверенно разжались и сомкнулись вокруг его пальцев. Слабо, едва заметно, ища тепло во сне.              Итачи замер. Смотрел на их сплетённые руки. На её маленькую ладонь в своей. На то, как она держалась за него, даже не просыпаясь.              Вторая рука поднялась сама. Пальцы коснулись её щеки. Холодная. Он провёл кончиками пальцев от скулы к подбородку, стирая каплю дождя, запутавшуюся в бирюзовой пряди.              — Итачи.              Голос Какаши прозвучал ровно, почти лениво, но с металлом под ним. Итачи поднял взгляд. Какаши смотрел на него поверх книги. Единственный видимый глаз фиксировал всё: его руку на её щеке, их сплетённые пальцы, то, как долго он не убирал ладонь.              — Ты пришёл в себя.              — Да.              Какаши помолчал. Перевёл взгляд на спящую.              — Арасияма призвала Курой. После Ивагакуре поклялась не делать этого без крайней необходимости. — Пауза. — Значит, что-то серьёзное. Но она молчит. Делает вид, что всё в порядке.              Он снова посмотрел на Итачи. В глазах мелькнуло что-то, похожее на усталую просьбу.              — Ты знаешь, что с ней?              Итачи опустил взгляд на её бледное лицо. На плащ, застёгнутый слишком плотно. На каплю пота, скатившуюся по виску, несмотря на холодный ветер. На их пальцы, всё ещё сплетённые.              — Нет. Но узнаю.              Какаши кивнул. Коротко, понимающе. Открыл книгу, но плечи остались напряжёнными.              Итачи не убрал руку.              Где-то впереди, за пеленой облаков, уже виделись знакомые очертания гор, окружающих Коноху. Пума бежала ровно, мощно, сокращая расстояние до дома. Сакура и Наруто о чём-то тихо переговаривались, склонившись над всё ещё бессознательным Саске. Остальные молча следили за пленниками.              Она не просыпалась.              Итачи не двигался. Спина прямая. Одна рука на колене. Вторая в её ладони. Взгляд не отрывался от её лица. Смотрел, как заходящее солнце золотит бирюзовые волосы, как ветер треплет непослушные пряди, как под глазами залегли тени, что появляются после потери крови и действия яда.              Он остался.              Показались высокие ворота Конохи. Створки открыты, стража у входа в усиленном составе, четверо АНБУ на крышах ближайших зданий. За воротами стояли люди.              Пума остановилась.              Какаши спрыгнул первым. Бесшумно, несмотря на усталость. Оглядел площадь.              Итачи поднялся. Тело слушалось легко, будто и не было боя. Будто не выжигал каждую клетку, не тратил чакру до дна, не падал замертво у ног брата. Он уже держал её, когда успел поднять, не помнил. Руки сами.              Вес был другим. Не таким, как он помнил. Мокрые волосы до щиколоток, намокший плащ, тяжёлое от влаги кимоно, но и что-то ещё. Плотность её тела. Мягкость там, где три года назад были только углы.              Она не пошевелилась. Голова безвольно упала на его плечо. Дыхание такое же поверхностное, частое.              Какаши обернулся. Взгляд скользнул по спящей, по рукам Итачи, сомкнутым под ней. Глаз сузился — не угроза, оценка.              — Я сам, — сказал Итачи.              Какаши помолчал. Потом кивнул.              — Неси.              Итачи спрыгнул. Приземление вышло мягким, пружинистым, как в лучшие годы. Она даже не вздрогнула.              АНБУ возникли сразу. Четверо. Окружили, держа дистанцию. Руки на оружии. Взгляды прикованы к нему. К ней в его руках.              Краем глаза Итачи отметил: Саске укладывали на носилки. Наруто суетился рядом, то забегая вперёд, то отставая, мешая медикам. Сакура шла следом, лицо бледное, губы сжаты. Суйгецу что-то говорил — слишком громко, — но слов было не разобрать. Карин молчала, глядя в землю. Джуго всё ещё был без сознания.              Итачи пошёл к воротам. Какаши справа, на полшага позади. Пума исчезла в облаке дыма.              На площади их ждали. Цунаде стояла впереди, руки скрещены под грудью. Рядом Шизуне, четверо медиков с носилками, двое АНБУ. Чуть поодаль Данзо, старейшина Хомура, старейшина Кохару. За их спинами шестеро шиноби в масках. Корень.              Данзо стоял неподвижно, взгляд направлен на них.              Итачи приближался. Цунаде смотрела на неё. Зрачки расширены, челюсть сжата.              — В больницу, — резко приказала Цунаде. — Немедленно.              Медики двинулись. Часть к нему, с носилками для неё. Часть к Саске, которого уже поднимали. Наруто продолжал мельтешить, заглядывая то в лицо Саске, то в сторону Итачи. В его взгляде, брошенном на мгновение, читалось: растерянность, тревога, вопрос.              Итачи не остановился. Прошёл мимо, продолжая нести её.              — Итачи, — окликнул Какаши.              Он замер. Обернулся.              Данзо шагнул вперёд. Трость стукнула о камень.              — Учиха Итачи, — сухо, без интонаций. — Ты арестован за нарушение условий пребывания в Конохе. Самовольное оставление деревни, участие в несанкционированной боевой операции, контакт с вражескими шиноби без санкции Хокаге.              Пауза. Взгляд переместился на неё.              — Марисе Арасияма будет задержана для выяснения обстоятельств. Её действия подпадают под статью о превышении полномочий и содействии предателю.              Итачи не двигался.              Цунаде шагнула вперёд, встав между ними.              — Данзо. Ты забываешься. Арест производится только с моего приказа. Приказа не было.              — Хокаге-сама, — голос Данзо не изменился, — вы покрываете предателя и его сообщницу. Это ставит под угрозу безопасность деревни. Совет старейшин имеет право на экстренные меры.              — Совет старейшин, — повторила Цунаде. Её голос стал ниже. — Хорошо. Пусть Совет решает. — Она обернулась к Хомуре и Кохару. — Вы поддерживаете это?              Они переглянулись. Хомура поправил очки.              — Ситуация неоднозначная, Цунаде. Нужно разобраться.              — Неоднозначная, — повторила Цунаде. — Понятно.              Где-то за спиной, в глубине больничного коридора, раздался голос Наруто — громкий, требовательный. Слов не разобрать, но интонация ясна: он спорил.Итачи отметил это и отложил.       

* * *

      Голоса пробивались сквозь густой туман, как звуки под водой.              Я висела в пустоте, тёплая тяжесть держала меня, не давая упасть. Знакомый запах — дым, пепел, что-то терпкое — обволакивал, убаюкивал.              «Итачи. Он жив. Он держит меня».              А потом я услышала его голос. Сухой, как шорох змеиной чешуи по камню. Данзо: «Марисе Арасияма будет задержана... содействие предателю».              Злость ударила, как разряд молнии, пронзила туман, выдернула на поверхность.              Я распахнула глаза.              Мир был размытым, нечётким. Свет резал, как осколки стекла. Я моргнула, пытаясь сфокусироваться. Лицо Итачи близко, слишком близко. Чёрные глаза смотрели на меня. Ясные. Чёткие. Без той мутной пелены, что была раньше.              «Он видит. Слава кошкам, он видит».              Уголок моих губ дрогнул сам собой. Хотелось замурлыкать, уткнуться носом в его плечо, забыть обо всём. Но голос Данзо всё ещё звучал в ушах, как заноза под когтем.              Я повернула голову.              Он стоял там. Перебинтованный старик с единственным глазом. Рядом Хомура и Кохару, два старых гриба, вечно выглядывающих из его тени. За ними шестеро в масках. Корень. Его личная свора.              «Пришёл. Как всегда вовремя. Как стервятник на запах падали».              Мышцы напряглись. Я упёрлась ладонями в плечи Итачи, оттолкнулась. Он не удерживал, и я спрыгнула на землю. Ноги подкосились, мир качнулся, но я устояла. Выпрямилась.              — Арасияма, — начал Какаши.              Я не слушала. Сделала шаг к Данзо. Не размашисто, не торопливо, а мягко, с лёгким стуком окобо о камень. Расправила плечи, гордо выпятив грудь, и ткань плаща скрыла тёмное пятно. Вдох. Выдох.              «Не показывать слабость. Не показывать боль. Они чуют её, как акулы кровь в воде».              На губах расцвела улыбка: лёгкая, чужая, та, которой меня научили. Маска «Акане» легла на лицо плотнее, чем когда-либо, и я почувствовала, как внутри всё замирает, уступая место холодной, расчётливой любезности.              — Данзо-сама, — мой голос прозвучал ровно, мелодично. — Старейшины. Какая приятная встреча.              Ещё шаг. Бёдра качнулись сами собой, будто невидимый хвост вильнул, привлекая внимание. Я остановилась.              Краем глаза я заметила, как Итачи чуть сместил вес. Переступил с ноги на ногу, будто хотел шагнуть следом, но удержался. Его взгляд стал острее. Сканирующим. Он видел маску и не узнавал. Не вмешался.              «Всё потом. Сначала его свобода».              — Вы хотите поговорить? — я склонила голову к плечу, изображая милую, безобидную дурочку. — Давайте поговорим. У меня как раз есть что обсудить.              Данзо смотрел на меня. Его единственный глаз был пуст, как дохлая рыбина. Но я знала: за этой пустотой работает холодный ум. Он просчитывал. Оценивал. Искал трещину.              — Твои действия, Арасияма...              — Мои действия, — перебила я. Голос оставался мягким, но внутри уже клокотала ярость, как лава под тонкой коркой льда. — Мои действия всегда были направлены на защиту Конохи. Вы это знаете. Вы всегда это знали.              Я обвела взглядом старейшин. Хомура хмурился, поправлял очки. Кохару поджимала губы, её пальцы нервно теребили край рукава.              «Боитесь. Правильно боитесь. Вы даже не представляете, что я на вас накопала за эти три года».              — Пойдёмте, — я указала на бар напротив больницы. Тёмные окна, закрытая дверь. Идеальное место для разговора, который не должен слышать никто. — Найдём место потише. Я расскажу вам, что именно я делала эти три года. И почему Учиха Итачи находится здесь. Думаю, вам будет интересно.              Хомура и Кохару переглянулись. Данзо молчал. Его глаз не отрывался от моего лица.              «Ну же, старик. Попробуй отказаться. Попробуй показать, что боишься. Что тебе есть что скрывать».              Цунаде шагнула ко мне, встав рядом. Её плечо почти касалось моего.              — Я тоже послушаю, — сказала она. В голосе не было вопроса. Только сталь.              «Мама. Ты всегда рядом. Даже когда не знаешь, во что ввязываешься».              Я кивнула. Развернулась и пошла к бару. Каждый шаг отдавался тупой, пульсирующей болью в груди. Колени дрожали. Я сжимала кулаки в складках плаща, чтобы никто не видел.              «Держись. Ещё немного. Сначала он. Потом можно будет упасть».              Толкнула дверь и вошла в полумрак. За спиной слышались шаги: старейшины шли за мной. Последним, с ровным стуком трости, вошёл Данзо.              Цунаде задержалась у входа. Я слышала, как она бросила Какаши:              — Следи за ним.              И прежде чем дверь закрылась, я обернулась.              Итачи стоял на площади. АНБУ уже смыкались вокруг него: четверо теней в масках. Какаши держался справа, на полшага позади. Итачи не сопротивлялся. Он смотрел не на них, а на меня. Даже с расстояния я видела: его взгляд был спокойным, прямым. Ждущим.              Один из АНБУ указал направление к больнице. Итачи пошёл. Не оглядываясь.              Дверь закрылась.              «Увели. Заперли. Пока я здесь играю, он сидит в клетке».              Я стиснула зубы. Развернулась к старейшинам. На губах снова засияла вежливая улыбка.              Мы остались вчетвером. Я, Цунаде и трое стариков, от которых зависела судьба моего кошака.              «Ну что ж, поиграем».       

* * *

      Внутри пахло дешёвым саке, пылью и старым деревом. Полумрак. Пара масляных ламп на стойке отбрасывала дрожащие тени на стены. Я прошла к дальнему столу, самому тёмному, самому уединённому. Изящно опустилась на подушку, поджав ноги. Спина прямая, плечи расправлены, несмотря на ранение. Маска «Акане» держалась идеально.              «Три года. Три года я собирала на них компромат. Три года играла дурочку-кошку, пока они считали меня бракованным инструментом Данзо».              Сегодня я использую всё. Ради него.              Цунаде села справа от меня. Напротив устроились Хомура и Кохару. Данзо остался стоять у стены, опираясь на трость. Взгляд не отрывался от моего лица.              Тишина. Тяжёлая. Давящая.              Я заговорила первой.              — Вы хотите арестовать Учиху Итачи, — голос звучал ровно, почти лениво. — За нарушение условий пребывания. За самовольное оставление деревни. За контакт с вражескими шиноби.              Медленно обвела их взглядом.              — А знаете, что он делал эти три года? Учиха Итачи был моим шпионом в рядах Акацуки.              Цунаде дёрнулась. Старейшины переглянулись. Данзо не шевельнулся, но я видела, он понял, что я лгу. И молчал.              «Попробуй возрази. Попробуй и завтра вся Коноха узнает, что ты сделал с кланом Учиха. С моей командой. Со мной».              — Шпионом? — Хомура подался вперёд. — У тебя есть доказательства?              — Доказательства? — я улыбнулась мягко, почти извиняюще. — Конечно. Отчёты. Список контактов. Данные о структуре Акацуки, их целях, передвижениях. Всё, что он передавал мне эти три года.              Я лгала. Нагло, вдохновенно, как научилась за годы под прикрытием. Итачи не был моим шпионом. Он был моим должником. Моим спасённым. Моим. Но им не обязательно знать правду.              — Почему Хокаге не знала об этом? — нахмурилась Кохару.              — Потому что это была моя секретная операция, — я посмотрела прямо на неё. — Санкционированная Данзо-сама.              Тишина стала звенящей.              Данзо медленно повернул голову ко мне. Его глаз сузился.              — Я не давал такой санкции.              — Не давали? — я изобразила удивление. Смотрела ему прямо в глаз, не моргая, и улыбалась. — Вы лично приказали мне завербовать его. Сказали: «Он идеальный кандидат. У него нет выбора. Он будет служить Конохе или умрёт».              Он промолчал, но я видела, как напряглась жилка на его виске. Пальцы чуть сжали трость.              «Ты сам загнал себя в угол, чёртов старик».              — Если Итачи был шпионом Конохи, его действия не являются предательством, — голос Цунаде звенел металлом. — Они являются выполнением миссии.              — Это ещё нужно доказать, — вставил Хомура.              — Доказательства будут, — я кивнула. — Все отчёты, все данные. Я передам их лично Хокаге. Но есть одна проблема.              Пауза. Я смаковала момент. Три года я ждала, когда смогу сказать это в лицо.              — Если станет известно, что Итачи был шпионом Конохи в Акацуки, это вызовет вопросы, — продолжила я, понижая голос. — О том, как он туда попал. Почему ушёл из деревни. Что заставило его стать отступником.              Наклонилась вперёд.              — И тогда всплывёт другая история. О том, как Данзо-сама отдал приказ об истреблении клана Учиха. И использовал Итачи как орудие.              Кохару ахнула. Хомура замер. Цунаде сжала кулаки.              Данзо не моргнул. Только взгляд стал ещё холоднее.              — Это ложь, — произнёс он ровно.              — Ложь? — я улыбнулась. — У меня есть доказательства. Свидетели. Документы. Всё, что нужно, чтобы эта история стала достоянием не только Конохи, но и всех пяти великих стран.              Откинулась назад, скрестила руки на груди.              — Так что давайте договоримся. Учиха Итачи остаётся в Конохе. Под мою ответственность. Его статус — оправданный шиноби, выполнявший секретную миссию. Саске Учиха и его команда под моим присмотром. А вы, Данзо-сама, забываете о своём желании меня арестовать. Навсегда.              Тишина. Долгая. Густая.              — Это шантаж, — выдавил Хомура.              — Переговоры, — поправила я. — Я предлагаю вам сохранить лицо. Сохранить тайну. Сохранить мир в Конохе. Взамен вы оставляете в покое меня и моих людей.              Кохару посмотрела на Данзо. Тот молчал. Его глаз был прикован ко мне, и в нём я читала приговор. Не сейчас. Позже. Когда я буду слаба. Когда у него будет шанс.              «Данзо не может меня убить. Пока не может. Я слишком полезна. «Акане» открывает двери, в которые не войти даже АНБУ. Мичио Кенроу держит в страхе целые страны. Я его идеальный инструмент».              «Но это ненадолго. Рано или поздно он найдёт способ избавиться от меня. Нужно что-то, что сделает «Акане» неприкосновенной. Что-то большее, чем слава гейши. Политический брак. С кем-то настолько влиятельным, что даже Данзо не посмеет тронуть».              «А я... я хочу не этого. Я хочу глупого кошака. Хочу дом. Хочу семью. Хочу его».              Мысль погасла. Не сейчас.              Данзо нарушил тишину первым. Голос ровный, но в нём прорезалась сталь.              — Присмотр за ними полностью на тебе, особенно за Итачи. Ему запрещено отходить от тебя больше чем на километр.              Я моргнула.              — Могу отслеживать чакру в радиусе пяти километров.              — Один километр, — чётко повторил он.              Цунаде вскочила. Стул с грохотом отлетел к стене. Она рванулась к Данзо, схватила его за воротник и дёрнула вверх, приподнимая над полом.              — Ты! — её голос сорвался на рык. — Мало тебе целого клана?! Теперь ты хочешь посадить их на цепь?!              — Цунаде! — голос Кохару взвился, как надтреснутый колокол. — Это уже переходит границы! Опусти его немедленно!              Хомура дёрнулся вперёд, привставая с подушки, но вмешаться не решился, только пальцы сжались на краю стола.              Лицо Данзо осталось каменным. Он смотрел без страха.              — Это мера предосторожности, Хокаге-сама. За ним нужно присмотреть.              — Присмотреть, а не запереть в клетку! — Цунаде встряхнула его так, что зубы клацнули. — Ты забываешься, старик. Я ещё Хокаге!              — Цунаде, — тихо позвала я.              Она замерла. Тяжело дыша, перевела взгляд на меня.              Я улыбнулась. Мягко. Почти ласково.              — Один километр. Пусть будет так.              Глаз Данзо сузился на долю секунды. Не гнев, а расчёт. По тому, как на мгновение замерли пальцы на трости, я считала, как он отбрасывает варианты: арест — скандал, устранение — слишком много свидетелей. Он выбрал третье. Отступить. Связать нас одним поводком, загнать в квартал Учиха. Пусть думают, что выиграли. Время всегда работало на него.              «Он уже знает, как меня убрать. Не сейчас. Позже. Когда всё утихнет».              Повисла пауза. Кохару медленно опустилась обратно на подушку, не сводя с Цунаде настороженного взгляда. Хомура вытер лоб рукавом.              Её пальцы медленно разжались. Данзо грузно опустился на ноги, поправил воротник: медленно, тщательно, словно складывая печать. Ни слова. Только холодный, пустой глаз, за которым уже шли вычисления. Данзо не проиграл. Он перенёс партию на доску, где у него больше фигур.              «Чёртов упёртый старик. Думаешь, загнал в угол? Один километр — это не поводок. Это граница моей территории. И ты сам только что её признал».              Цунаде заговорила. Её голос был твёрдым, как скала.              — Я принимаю условия. Учиха Итачи оправдан. Его миссия признаётся секретной операцией Конохи. Саске Учиха и его команда поступают под надзор Марисе Арасиямы. Вопрос закрыт.              Она посмотрела на Данзо.              — Если у тебя есть возражения, выскажи их сейчас. При свидетелях.              Данзо молчал. Потом медленно, очень медленно покачал головой.              — Возражений нет.              — Отлично, — Цунаде отступила. — Совет окончен.              Я повернулась к старейшинам и ослепительно улыбнулась. Маска «Акане» снова легла на лицо, как вторая кожа.              — Я надену на этого бродячего кота поводок, так что идите, занимайтесь своими делами, ни о чём не волнуйтесь.              Раздражённо фыркнув, Хомура и Кохару поднялись и направились к выходу. Данзо задержался у двери.              — Хотите что-то сказать? — спросила я, не глядя в его сторону.              — Любая угроза с их стороны и им не жить, — произнёс он. — То же касается и тебя. Ты играешь в опасные игры, Арасияма.              Я наигранно захлопала ресницами.              — Но у меня хорошие карты.              — Карты меняются. — Он чуть повернул голову, и в профиле мелькнула тень улыбки — холодной, как лезвие. — А счёт ведёт тот, кто ждёт. Однажды тебя не спасёт ни покровительство Хокаге, ни твоя слава гейши «Акане».              Дверь за Данзо закрылась.              Я выдохнула. Не облегчение — перезагрузку. Он ушёл, но его тень осталась в углу, и я знала: она будет там всегда.              «Привела с улицы бродячего кота, так сама за ним и ухаживай. Мама бы именно так и сказала. Наверное… Но кота, а не кошака. Кошак сам выбирает, у чьего порога спать. И он выбрал мой».       

* * *

      Я осталась сидеть. Маска сползла с лица. Грудь горела, дышать становилось всё тяжелее. Но хуже другое, Цунаде смотрела на меня. И в её взгляде уже просыпался медик.              «Нет. Только не это. Она захочет обследовать. Голову. Узнает про регенерацию. Про «ВС». Про всё, что я скрывала два года».              Паника ударила сильнее боли.              — Ты как? — Цунаде опустилась рядом.              — Нормально, — соврала я. — Всё нормально.              — Ты сделала это. Вытащила его.              В её глазах была тревога. И гордость.              — Мы сделали. Без тебя ничего бы не вышло.              — Как давно ты знаешь? — спросила Цунаде.              — С тех пор, как Данзо сделал меня капитаном АНБУ. После того задания. — Я помолчала. — Где я уничтожила целое поселение. По его приказу.              Цунаде закрыла глаза.              — Мичио Кенроу.              — Да.              Она сжала кулак до побелевших костяшек.              — Учиха — потомки основателей Конохи... А он... — Её голос сорвался. — Будь с ним осторожна. Данзо не остановится.              — Знаю. — Я закашлялась. — Ты тоже.              «Всё. Хватит. Надо уходить. Пока она не начала задавать другие вопросы. Пока не захотела обследовать».              Я попыталась встать. Ноги подкосились. Мир поплыл. Ухватилась за край стола, но пальцы соскользнули.              — Араси?              Голос Цунаде доносился откуда-то издалека. Я покачнулась, но устояла. Стиснула зубы.              — Всё хорошо. Просто голова закружилась. Мне пора.              — Стоять.              Я не остановилась. Шагнула к двери. Каждый шаг отдавался тупой болью в груди. Перед глазами плыло. В висках стучало.              «Только бы дойти. Спрятаться. Отлежаться. Антитела сработают, они всегда срабатывали. Я справлюсь сама. Как всегда».              Мы вышли на улицу. Вечерний воздух ударил в лицо: прохладный, влажный, пахнущий дождём и мокрой землёй. Я сделала глубокий вдох. И тут же согнулась пополам, желудок скрутило спазмом. Меня затошнило.              — Араси! — Цунаде подхватила меня под локоть. — Что с тобой?!              Я не ответила. Меня снова вырвало. На этот раз с кровью. Тёмные сгустки на сером камне.              «Нет-нет-нет. Только не при ней. Она не должна видеть. Бежать».              Я выпрямилась. Сделала шаг. Второй. Ноги подкашивались, но я шла.              Цунаде схватила меня за плечо.              — Стой! Ты ранена?!              — Отпусти, — прохрипела я. — Я сама. Мне просто нужно... отлежаться...              Она отдёрнула полу моего плаща и замерла. Кимоно под ним было пропитано кровью. Алое пятно расползлось от груди до пояса.              — Что за чёрт?! — её голос сорвался. — Ты истекаешь кровью!              — Яд... Саске... кунай... — слова давались с трудом. — Я выпила блокаторы... антитела сработают... мне просто нужно время...              — Время?! Ты умираешь!              — Нет! — я вырвала плечо из её хватки. — Не смей меня в больницу!              — Араси!              — Я не дам тебе копаться в...              Где-то в груди горело, но страх был сильнее.              «Она не должна узнать. Не должна. Я два года скрывала. Два года...»              — Медиков! — закричала Цунаде куда-то в сторону. — Живо!              Её руки засветились зелёным — она пыталась остановить кровь. Но кровь не сворачивалась из-за яда.              — Прости, мама... — прошептала я. — Я... не хотела…              Я попятилась. Мир качался. Ноги стали чужими.              — Араси! — Цунаде рванулась ко мне.              Я открыла рот, чтобы ответить. Дерзко. Как всегда.              И захлебнулась.              Не словами — кровью. Она поднялась откуда-то из груди, горячая, солёная, заполнила рот раньше, чем я успела понять, что происходит. Закашлялась, сгибаясь пополам, чувствуя, как мир плывёт и теряет краски.              «Я не успела спрятаться. Теперь она узнает... всё узнает...»              Но тело предало. Колени подкосились. Земля рванулась навстречу.              И остановилась.              Горячие руки подхватили меня в последний миг, не дав рухнуть лицом в грязь. Знакомый запах. Дым. Пепел.              Он.              — Успел.              Я подняла помутневший взгляд. Итачи. В больничной рубашке. Дышал тяжело, грудь вздымалась.              «Ты сбежал. Глупый, глупый кошак».              Хотела сказать это вслух. Открыла рот и снова кровь. Тёмная, густая, потекла по подбородку.              Его руки сжались крепче.              Мир начал меркнуть. Звуки уплывали. Оставался только стук сердца.              «Он свободен. Я сделала это. Теперь можно...»              Темнота сомкнулась.       

* * *

      

За несколько минут до этого в больнице.

      

      Итачи сидел в палате.              Кровать, стул, окно со сложной печатью. На стенах печати проще, но в три слоя. Блокировка чакры, сигнализация, подавление. За дверью двое АНБУ.              Он ждал. Два часа. Или три. Время текло вязко.              Потом звук. Шаги. Быстрые, сбивчивые. Молодой голос, запыхавшийся:              — Хокаге-сама приказала! Медиков, живо! Там... там кровь! Марисе Арасияма... ей плохо!              Итачи встал.              Печати вспыхнули. Первый слой треснул через три секунды. Второй рассыпался искрами. Третий лопнул с глухим хлопком.              Дверь открылась. АНБУ рванулись внутрь.              — Учиха!              Он прошёл мимо. Один потянулся к кунаю, второй начал складывать печати — поздно. Итачи уже был в конце коридора.              Лестница. Выход. Улица.              Запах дождя и мокрой земли. Направление к бару.              Он ускорился.              Видел, как она падала. Как Цунаде рванулась к ней и не успела. Как земля летела навстречу бирюзовым волосам.              Его руки сомкнулись под ней в последний миг. Тёплая. Живая. Истекающая кровью.              — Успел.              Она не ответила. Глаза закрылись. Дыхание стало поверхностным, едва уловимым.              Цунаде уже была рядом, её руки светились зелёным.              — Яд... Откуда, чёрт?! В больницу, сейчас же!              Появились Какаши и АНБУ в орлиной маске.              — Арасияма? — голос Какаши дрогнул.              Итачи не стал ждать. Исчез вместе с ней на руках.              До больницы мгновение. Он ворвался в двери, промчался по коридору, взлетел по лестнице. Медики ждали у входа в реанимацию.              — Носилки!              Он прошёл мимо. Вошёл в реанимацию, осторожно опустил её на стол. Бирюзовые волосы рассыпались по белому. Лицо бледное, в разводах крови. Грудь едва вздымалась.              — Учиха, выйди, — приказала Цунаде, натягивая перчатки.              Он не двинулся.              — Итачи! — голос Какаши за спиной. — Дай им работать.              Он посмотрел на неё в последний раз. На сжатые кулаки. На кровь на губах. На мелко дрожащие ресницы.              И вышел.              Дверь закрылась.              Итачи остался в коридоре. Прислонился плечом к стене.              Какаши стоял рядом, разглядывая кровавые пятна на рукаве. Молчал.              Потом топот. Из-за поворота выбежали четверо: Шизуне, Сакура, ещё двое медиков. И девушка со светлыми волосами — Яманака, кажется. Её имени он не помнил.              — Сакура, нужно противоядие, — бросил Какаши.              — Поняла!              Она исчезла за дверью. Остальные следом.              Какаши опустился на скамейку. Итачи остался стоять.              Тишина. Только приглушённые голоса за дверью. Он считал удары сердца. Свои. И её, там, внутри.              Коридор был белым. Стены, потолок, пол — всё одного оттенка, разбавленного только тенями в углах. Итачи стоял у двери с табличкой «Реанимация. Вход только для персонала». Спина прямая, руки вдоль тела. Неподвижен.              Слышал звуки из-за двери. Голос Цунаде — резкий, отрывистый, командный. Голос Сакуры — выше, с нотками паники, которую она пыталась скрыть. Шизуне что-то отвечала, тихо, быстро. Звон инструментов. Шаги. Снова голос Цунаде.              Он не пытался разобрать слова. Только интонации. Только ритм. Если ритм собьётся, если голоса станут громче или тише — это будет что-то значить. Пока ритм держался. Пока они работали.              Рядом на скамье сидел Какаши. Книга в руках была открыта, но взгляд направлен на дверь. Страницы не переворачивались. Он молчал.              Через некоторое время дверь открылась. Вышла Шизуне. Лицо бледное, под глазами тени. Она посмотрела на Итачи, потом на Какаши.              — Цунаде-сама просила передать: яд сложный, синтетический. Работа Орочимару. Кровь не сворачивается. Но она справляется.              Итачи кивнул. Шизуне исчезла за дверью.              Какаши выдохнул. Медленно, длинно. Пальцы сжали книгу чуть сильнее.              В конце коридора послышались шаги. Быстрые, громкие, сбивчивые. Наруто.              — Какаши-сенсей! Где? Как? Что?              Он подлетел к двери, едва не врезавшись в неё, замер, переводя дыхание. Взгляд метался между Какаши и Итачи.              — Тише, — сказал Какаши. — Работают.Яд. Возможно, Орочимару.              — Тогда... Саске ранил Араси?!              Какаши промолчал. Наруто замер. Сжал кулаки. Его дыхание было частым, поверхностным — признак подавленной паники.              Время текло вязко. Итачи не двигался. Наруто сидел на корточках у стены, обхватив голову руками. Не шевелился. Только пальцы иногда сжимались в кулак и разжимались.              Дверь открылась снова. Вышла Сакура. Её руки дрожали. Перчатки были в крови, она не успела их снять. Лицо бледное, но глаза живые.              — Стабильна, — выдохнула она. Голос сорвался на полуслове. — Цунаде-сама сказала: будет жить. Блокаторы сработали. Её регенерация запустилась.              Наруто вскочил.              — Жива?! Точно жива?!              — Да, — Сакура кивнула. — Жива.              Наруто выдохнул длинно, шумно, будто сам только что вынырнул из-под воды. Провёл рукавом по лицу.              — Я знал. Знал, что она справится. Она же... она же Араси.              Сакура посмотрела на Итачи.              — Она сильная. Очень сильная. Я... я не знаю, как она вообще держалась так долго.              Итачи ничего не ответил. Он смотрел на дверь за её спиной.              Сакура отошла, присела на скамью рядом с Какаши. Тот молча протянул ей флягу с водой. Она взяла, сделала глоток, закашлялась. Наруто тут же оказался рядом, заглядывая ей в лицо.              — Сакура-чан, ты как? Ты сама-то в порядке? Выглядишь ужасно!              — Спасибо, Наруто, — она слабо улыбнулась. — Очень... поддерживающе.              — Я серьёзно! Ты белая как стена!              — Работа такая, — она отмахнулась, но уголки губ дрогнули.              Итачи не двинулся. Он ждал. Счёт продолжался, но теперь это был счёт не опасности, а времени до того момента, когда он сможет снова увидеть её.       

* * *

      Я очнулась от яркого света, бьющего прямо в глаза. Белый потолок. Запах спирта и крови. Писк приборов.              «Реанимация. Цунаде меня вскрывала».              Вокруг суетились медики. Шизуне, Ино, ещё кто-то в масках. Цунаде стояла у стола, спиной ко мне, что-то говорила резким голосом.              «Она обследовала меня? И голову тоже?! Знает про регенерацию. Про «ВС». Про всё, что я скрывала два года».              Ужас накрыл ледяной волной. Я села. Резко. Грудь взорвалась болью, но я закусила губу.              — Араси-сан! — Шизуне заметила первой. — Ты не должна…              Я не слушала. Спрыгнула со стола. Ноги подкосились, но я устояла. Кинулась к двери.              — Остановись! Тебе необходим постельный режим!              Удар ногой. Дверь с грохотом распахнулась. Я вылетела в коридор. Пояс кимоно, надрезанный для операции, разорвался. Ткань соскользнула с плеч, упала на пол. Я осталась голой.              «Главное сбежать. Она не должна узнать».              — Мама, как ты могла?! — закричала я, обернувшись к Цунаде, которая уже выбегала за мной.              — Остановись! Ты потеряла много крови!              Я пошатнулась. Протянула руку к дверной ручке, чтобы удержаться, но промахнулась. Мир накренился. Я начала падать.              И тут меня подхватили. Горячие руки. Итачи.              — Почему ты не в постели? — его голос прозвучал напряжённо.              Я уставилась на него. Больничная рубашка. Босиком. На запястьях красные следы от печатей. За спиной, в конце коридора, стояли АНБУ. Они не приближались.              «Сбежал. Сломал печати. Прорвался через охрану. Ради меня».              Я дёрнулась, пытаясь вырваться.              — Пусти-пусти! Ты должен слушаться меня! Твоя жизнь теперь принадлежит мне!              Он не отпустил. Только крепче прижал к себе.              — Держи её и не выпускай, Итачи, иначе эта кошка сбежит! — приказала Цунаде, появляясь рядом. — Несите мне успокоительное!              — Нья-я-я! — я забилась в его руках, но сил не было. — Только не иголки, прошу тебя…              — Лучше принесите одеяло, — добавил Какаши, появившийся из-за угла.              — Есть! — два медика убежали.              Я обмякла в руках Итачи. Слёзы подступали к горлу, но я держалась. Не плакать. Не показывать слабость.              — Больше не буду, — пробормотала я. — Честно-честно. Хочу домой.              Цунаде вздохнула.              — Домой? Хорошо. Я пойду с тобой.              — Я с вами! — влез Наруто, появившийся из ниоткуда.              — Няруто? — попыталась разглядеть его из-за плеча Итачи, но меня крепко прижали. — Пусти, глупый кошак, я сама могу идти!              — Нет, не отпускай её, — скомандовала Цунаде.              — Не могу. У меня приказ Хокаге-сама, — ответил Итачи. Голос ровный, но я чувствовала, как быстро бьётся его сердце под моей щекой.              «Ага. Как будто слушается».              — Почему ты здесь? — спросила я, глядя на него снизу вверх.              — Услышал, что тебе плохо, и сбежал, — ответил он просто.              Я замерла. Потом уткнулась носом в его плечо.              — Такой дурак, — прошептала я. — Не создавай мне проблем и веди себя хорошо. Отнеси меня домой, непослушный кошак.              Он кивнул. И понёс.              Слушая болтовню Наруто по тёмной дороге к отдалённому кварталу, я не заметила, когда уснула, завернувшись в белоснежное одеяло с головой.       

* * *

      Итачи нёс её по ночным улицам Конохи. Голова покоилась на его плече, дыхание ровное, но слишком лёгкое. Живая, тёплая тяжесть. Три года назад, она была легче, угловатее, вся состояла из острых локтей и коленей, впивающихся в предплечья. Сейчас тело под одеялом было плотным, с твёрдыми мышцами, но компактным. Она помещалась в его руках целиком. Как кошка, которую природа создала для охоты, а не для роста. Не ребёнок. Взрослая женщина. Просто маленькая.              Наруто шёл впереди. Его шаги были громкими, ломали ритм ночной тишины. Итачи не нуждался в проводнике. Ноги помнили этот путь. Каждый поворот, каждую трещину в асфальте на пути к бывшему кварталу Учиха.              Какаши и Цунаде держались позади, их чакра ощущалась как два размытых пятна разной температуры: одно приглушённое, усталое, второе мощное, едва сдерживаемое.              Граница квартала. АНБУ в орлиной маске исчез. Тишина здесь была иной. Гуще. Тяжелее. Она давила на барабанные перепонки, поглощая звуки. Фонари не горели, но луна вычерчивала серебряные контуры заброшенных крыш.              Ворота. Высокие, деревянные. Наруто толкнул створы, и они скрипнули.              Итачи переступил порог. Запах ударил сразу. Влажная земля, перемешанная с ароматом лекарственных трав: мята, ромашка, шалфей. Аккуратные грядки вдоль каменной дорожки. Дальше темнели овощи: низкие, ухоженные, без сорняков. Этот запах перебивал затхлый дух запустения, витавший над остальным кварталом.              Она создала здесь свой мир.              Слева яблоня — старая, разлапистая, под ней скамейка. Справа клён.              Итачи замер на полушаге. Кора та же. Шершавая, с глубокими трещинами. В одной из них, на высоте детской руки, они с Саске прятали записки. Пальцы помнили эту текстуру: грубую, крошащуюся по краям, влажную после дождя. Где-то на границе слуха возник окрик матери: «Саске! Итачи! Обедать!» Звук погас. Тишина отца — тяжёлая, наблюдающая — всё ещё давила на плечи.              Дерево стояло на том же месте. Но это был уже не его клён. Чужая земля. Чужие грядки. Её территория.              Он отвёл взгляд и пошёл дальше.              Наруто распахнул дверь и, спохватившись, помчался поливать грядки под командованием Цунаде.              Итачи снял больничные тапочки, поднялся на веранду. Деревянный пол под босыми ногами — прохладный, гладкий.              В доме пахло иначе. Приторно-сладко. Клубника и что-то сливочное, почти кондитерское. Запах оседал на языке и перебивал всё остальное.              Лестница. Ступени скрипели под ногами. Спальня на втором этаже. Дверь открыта. Запах здесь был максимальным. Клубника, сливки, что-то цветочное. И на самом дне, едва уловимо её запах. Тёплый, живой, кошачий. Тот, что врезался в память с первой встречи.              Итачи опустил её на кровать со смятым одеялом. Огромную, несоразмерную её телу. Она только вздохнула глубже. Свернулась в клубок, подтянув колени к груди, едва ли занимая треть пространства. Одеяло сползло, открывая плечо, грудь, округлое бедро.              Его рука поднялась сама. Поправила ткань, плавно укрыла до подбородка. Кончики пальцев задержались на бирюзовой пряди, убирая её с лица. Кожа была тёплой. Уже не ледяной, как на пуме.              Он помнил её ребёнком. Пять лет, так сказал Какаши. Он принял эту цифру, не усомнился. Бирюзовые волосы, пальцы, вцепившиеся в его кофту.              Он помнил её ребёнком. Пять лет — так решил Какаши, когда они нашли её на границе Страны Мороза. Она была крошечной, замёрзшей, с бирюзовыми волосами, , огромными фиолетовыми глазами и дрожащими пальцами, вцепившейся в его кофту. Итачи принял эту цифру тогда, у него не было оснований сомневаться.              Но теперь, глядя на сформировавшееся тело, на женские пропорции, которых не могло быть у шестнадцатилетней, он понимал: Какаши ошибся. Найденному ребёнку было не пять. Семь? Восемь? Он не знал.              Но она уже выросла. Просто всегда была невысокой.              Его рука всё ещё лежала на краю одеяла. Он убрал её. Медленно. Пальцы сжались в кулак и разжались.              Тишина в комнате была густой, пропитанной запахом клубники и её дыханием. Он не анализировал. Просто ждал. Принимал то, что было: тёплый, живой, кошачий запах, мерное дыхание, лунный свет на бирюзовых волосах.              Дом.       

* * *

      Ступени скрипнули за стеной. Двое. Шаги тяжёлые, уверенные — Цунаде. Вторые легче, почти бесшумные — Какаши.              Дверь открылась. В комнату потянуло уличной сыростью и лекарственными травами. Цунаде прошла к кровати, опустилась на край, приложила ладонь ко лбу спящей. Пауза.              — Температуры нет. Регенерация работает.              Она убрала руку, развернулась к нему.              Дверь распахнулась с грохотом. Итачи не вздрогнул, только мышцы спины напряглись сами. В комнату ввалился Наруто. Мокрая больничная одежда в разводах грязи, на щеке земля. Дышал часто, поверхностно. Пахло от него мокрой травой и нарциссами.              — Там кое-что случилось… Нет, всё нормально, я всё исправил!              Голос слишком громкий. Улыбка слишком широкая. Пальцы нервно теребили край рубашки.              Из-под одеяла донёсся гортанный вздох. Она пошевелилась, ткань сползла с плеча.              — Мр-р… Няруто? — голос плыл со дна сна. — Раздевайся.              Цунаде застыла с приоткрытым ртом. Какаши перестал листать книгу.              Тишина стала плотной.              Она не открыла глаз. Натянула одеяло до макушки и затихла.              — Да-да, — пробормотал Наруто, и, что-то бубня, направился к шкафу.              Итачи смотрел, как он достаёт сложенные бриджи и футболку. Движения уверенные, привычные. Он точно знал, где что лежит. Знал, что можно брать.              В комнате никто не шевелился. Наруто закрыл шкаф и вышел, даже не оглянувшись.              Какаши нарушил тишину первым:              — Тише-тише, сделай лицо попроще, Итачи. Того и гляди, Шаринганом воспользуешься. Наруто для Арасиямы как брат или нянька, наверное…              Итачи опустил взгляд на свои руки. Пальцы были сжаты в кулаки. Он не заметил, когда это произошло. Медленно разжал их. Ладони остались открытыми. Пустыми.              Шаги Наруто загрохотали по коридору, удаляясь в сторону душа. Тишина вернулась, но ненадолго.              Цунаде резко выдохнула и упёрла руки в боки. Её взгляд метался от закрытой двери к кровати и обратно.              — Я говорила тебе, пора рассказать Араси про сек…              Какаши перебил раньше, чем Итачи успел осмыслить услышанное:              — Цунаде-сама. Арасияме только шестнадцать.              Голос звучал непривычно твёрдо. Без обычной ленивой растянутости.              Цунаде хмыкнула. Сложила руки под грудью.              — Сомневаюсь. К тому же неведение для Араси опаснее.              Она покосилась на кровать, и в уголках её губ появилась хитрая усмешка, но взгляд остался цепким, оценивающим.              — Она же со своей гиперактивностью похлеще мальчика-подростка в пубертате.              Итачи перевёл взгляд на спящую. Она дышала ровно, глубоко, свернувшись под одеялом в тугой комок. Бирюзовые пряди разметались по подушке.              Какаши покачал головой, с обречённостью человека, который знает, что спорить бесполезно:              — Я не буду говорить с Арасиямой на подобные темы.              Цунаде сверкнула глазами. Коварно. Победно.              — Ага! Этим займусь я. Прямо завтра.              Она вдруг посерьёзнела. Развернулась всем корпусом.              — Меня больше заботит твоё отношение к Араси, Итачи.              Её взгляд упёрся в него: прямой, требовательный, без тени прежнего веселья. Какаши замер у двери. Книга в его руке так и осталась закрытой.              Итачи встретил её взгляд. Тишина в комнате сгустилась.              Он перевёл взгляд на спящую. Долгий, молчаливый такт. Поправил край одеяла — едва заметное движение, почти невесомое. И лишь затем заговорил:              — Араси, так же как и Саске, — моё драгоценное сокровище.              Цунаде нахмурилась.              — Что? О чём ты?              Она перевела взгляд на Какаши. Тот медленно опустил книгу.              — Вы мало знаете об этом, Цунаде-сама.              Итачи шагнул вперёд, выходя из тени. Лунный свет упал на лицо, на больничную рубашку, на красные следы от печатей на запястьях.              — Какаши-сан не рассказывал вам, как она появилась в Конохе?              Цунаде покачала головой.              — Команда АНБУ во главе с Какаши нашла Араси на границе со Страной Мороза. Так мне говорили.              — Верно. — Итачи перевёл взгляд на кровать. — Это был я.              Цунаде медленно поднялась.              — Ты. Значит, тебя она искала все эти годы. Это из-за тебя Араси стала шиноби. Пробилась в АНБУ. Всё из-за тебя.              Каждое слово падало, как камень. Итачи принял их, не дрогнув. Но в горле что-то сжалось.              — Исправлю.              Какаши закрыл книгу.              — Итачи. Ты оставил Арасияму моим заботам, а теперь решил забрать?              Итачи посмотрел на него.              — Да.              Какаши ничего не ответил. Только костяшки побелели на мгновение и расслабились. Он смотрел на Итачи долго. Спокойно, без враждебности.              — Как будто я тебя к ней так просто подпущу.              Ровно, почти лениво. Но Итачи услышал под ним предупреждение.              Какаши отвёл взгляд первым. Посмотрел на спящую.              — Один раз я уже подобрал её, когда ты исчез. — Он снова перевёл взгляд на Итачи. — Второго раза не будет.              Не вопрос. Не требование. Факт.              Итачи встретил его взгляд и не отвёл.              — Не будет.              Какаши кивнул. Коротко. Скупо. И снова открыл книгу, будто ничего не произошло. Но пальцы, державшие страницу, всё ещё были напряжены.              Цунаде шумно выдохнула, будто сбрасывая невидимый груз. Потёрла переносицу.              — Насчёт этого, Какаши. Итачи запрещено отходить от Араси больше, чем на километр.              Какаши поднял голову.              — Что?              Итачи не шевельнулся. Только дыхание сбилось на полтакта и выровнялось. Один километр. Старейшины связали их одной цепью. Не клетка, а зона ответственности. Защитный периметр, в котором он был не пленником, а стражем.              — Итачи, Саске и его команда теперь под тщательным наблюдением Араси, — продолжила Цунаде. — Это условия их оправдания.              — Оправдания? — уточнил Итачи.              Цунаде посмотрела прямо в глаза.              — Да. Нам известно, что Данзо приказал тебе уничтожить клан Учиха.              Какаши медленно поднялся. Взгляд был прикован к нему.              — Так это правда.              Не вопрос. Утверждение.              Итачи опустил голову. Медленно, очень медленно, он опустился на колени. Лоб коснулся прохладного татами.              — Клан Учиха планировал переворот. Снова могла начаться война. Данзо отдал приказ. Я выполнил.              Слова выходили сухими, как отчёт. Он выкладывал их по одному, как выкладывают оружие перед сдачей в плен.              Тишина. Долгая. Тяжёлая.              Цунаде смотрела на него сверху вниз. Её чакра ощущалась как мощный, сдерживаемый поток.              — Встань.              Он не двинулся.              — Встань, Итачи.              Он медленно выпрямился. Встретил её взгляд. В глазах Цунаде не было жалости, лишь усталое, тяжёлое понимание.              — Я не знала. Никто не знал. Третий... он бы никогда не позволил. Если бы знал.              Какаши пошевелился у двери.              — Данзо действовал через Корень. В обход Хокаге. В обход Совета. Это была его личная операция.              Цунаде сжала кулаки на коленях.              — Я не могу его тронуть. Пока не могу. Слишком много связей, слишком много рычагов. Но я запомнила. И когда придёт время...              Она не договорила. Смысл был ясен.              — Я не оправдываю тебя, Итачи. То, что ты сделал… этого не исправить. Но я не позволю Данзо использовать это против тебя снова. — Цунаде сделала паузу. — Ты остаёшься в Конохе. Под моей защитой.              Она покосилась на спящую, и в уголках её губ появилась тень усталой, почти нежной усмешки.              — Официальную версию придумала Араси. Ты был её шпионом в Акацуки. Внедрился и шпионил для деревни. Это ложь, но в неё поверят.              Какаши замер. Книга в его руке дрогнула.              — Арасияма так сказала?              Он скосил взгляд на кровать.              — Понятно. — Его голос прозвучал ровно, но Итачи услышал в нём что-то новое. Мрачное, тяжёлое признание. — Это объясняет её уверенность. И твоё спасение.              Итачи кивнул. Коротко. Экономно.              А потом взгляд сам вернулся к ней.              Она сделала это. Пока он был беспомощен, она вошла в комнату с Данзо и старейшинами. Истекающая кровью. С маской «Акане» на лице. И выиграла. Блефовала. Шантажировала. Торговалась. Ради него.              Пальцы сжались в кулак и медленно разжались. Он заставил себя дышать ровно. Ни слова. Ни движения. Только взгляд на неё дольше, чем позволяли приличия.              — Прошу, не говорите Саске.              Голос прозвучал глухо. Слова давались труднее, чем любой бой.              — Пусть он верит, что я предатель. Что я обезумел. Что угодно. Только не правду.              Цунаде и Какаши переглянулись. Молчание длилось долго. Итачи слышал, как выравнивается её дыхание. Как скрипнула половица под ногой Какаши.              — Хорошо, — кивнула Цунаде.              Итачи медленно склонил голову. Лицо осталось неподвижным. Только в груди что-то, сжатое в тугой, болезненный узел, чуть ослабло.              — Спасибо.       

* * *

      Шаги в коридоре. Быстрые, сбивчивые. Итачи узнал их раньше, чем дверь распахнулась. Наруто вернулся. От него пахло мылом и влажным теплом. Теперь на нём были синие бриджи и чёрная футболка, что он достал из её шкафа. Волосы, ещё мокрые, торчали в разные стороны. Он замер на пороге, оглядел комнату.              — Фу-ух! Хорошо! — Его взгляд метнулся к кровати, и широкая улыбка чуть дрогнула. — А? Что тут такое?              — Все новости завтра, — сказал Какаши.              Наруто пожал плечами и подошёл к кровати. Небрежно откинул одеяло, открывая заживающую рану на груди. Кожа бледная, в разводах запёкшейся крови. Она не пошевелилась. Дыхание осталось ровным.              — Снова засохшую кровь оттирать, — пробормотал Наруто.              Он развернулся и вышел в душ при спальне. Вернулся с тазиком воды и маленьким полотенцем.              Цунаде застыла.              — Ты что собрался…              Она не договорила. Наруто уже бесцеремонно разогнул безвольное тело, уложил ровно и принялся протирать влажным полотенцем её грудь, стирая кровь. Движения быстрые, уверенные, привычные.              В комнате повисла тишина. Итачи смотрел на руки Узумаки, как они двигались, нежно, но без колебаний. На его сосредоточенное лицо, без тени смущения. На её беззащитное, доверчивое тело.              Цунаде подлетела к кровати и выхватила полотенце.              — Тебе жить что ли надоело? — голос взлетел почти до крика.              — Э? Ты чего, бабуля?              — Что ты делаешь?              — Стираю кровь, обрабатываю рану. — Наруто посмотрел на неё с искренним непониманием. — Это первое, чему Араси меня научила. Кто, по-твоему, её постоянно после миссий перевязывает? Она же ни за что в больницу не пойдёт.              Цунаде открыла рот. Закрыла. Перевела взгляд на Какаши.              — Где-то я не доглядел, — произнёс тот. Голос ровный, но Итачи услышал в нём ноту усталого признания.              Цунаде швырнула полотенце в таз.              — Что за непослушный ребёнок? Ну, я ей завтра устрою…              Наруто, не обращая на неё внимания, вытащил полотенце, отжал и продолжил протирать бледную кожу. Постепенно. Аккуратно. Стирая запёкшуюся кровь.              Итачи не отводил взгляда.              Она не вздрогнула. Тело, даже во сне, не напряглось под этими руками. Оно знало их. Доверяло. Узумаки Наруто не угроза.              Цунаде, выдохнув, забрала у него полотенце и закончила обработку сама. Наруто выудил бинт из прикроватной тумбочки. Они работали вместе быстро, слаженно, без слов. Ловко стянули её грудь бинтом, закрепили.              — Следи за тем, чтобы температура не поднялась, — велела Цунаде, поднимаясь.              — Да-да, я знаю, — отозвался Наруто.              — Мы придём завтра. И не смей ложиться с ней в одну кровать. Ляг на пол.              Какаши встал, посмотрел на Итачи.              Цунаде выдохнула.              — Тогда решено. Завтра я сделаю официальное заявление. Ты свободен, Итачи. В рамках разумного. — Она криво усмехнулась. — Араси за тобой присмотрит. Она умеет.              Итачи снова склонил голову. Ни слова.              Цунаде поднялась. Посмотрела на спящую. Её лицо смягчилось, ушла жёсткость, проступило что-то другое. Усталая нежность.              — Дурочка, — тихо сказала она. — Чуть не умерла. Из-за тебя.              Итачи промолчал.              Наруто уже устраивался на полу, подложив под голову свёрнутое одеяло. Поймал взгляд Итачи и широко, по-дурацки зевнул.              — Не боись. Я пригляжу. Не в первый раз.              Итачи кивнул. Коротко. В последний раз бросил взгляд на кровать, на бирюзовые волосы, на мерно вздымающуюся грудь, на лицо, спокойное во сне. И вышел следом за Цунаде и Какаши.              Коридор. Ступени. Запах старого дерева и пыли.              Они вышли на веранду. Ночной воздух ударил в лицо: влажный, пахнущий травой и сырой землёй. Луна висела низко, заливая сад серебром.              Клён. Итачи замедлил шаг. Ровно на полтакта. Не остановился, лишь взгляд задержался дольше, чем нужно.              Каменная дорожка кончилась. Впереди граница квартала. У последнего фонаря, где тусклый свет боролся с лунным серебром, стоял АНБУ в орлиной маске. Тадао. Поза почтительная, но напряжённая. При появлении Цунаде он склонил голову.              Какаши остановился. Бросил взгляд на Итачи, потом на АНБУ.              — Мы проводим Итачи в больницу? — спросил тот. Голос глухой, искажённый маской.              — Нет. — Какаши покачал головой. — Он остаётся здесь. В пределах одного километра. Таковы условия.              Пауза. Тадао перевёл взгляд на Итачи. Молча.              — К тому же, — добавил Какаши, с тенью усталой усмешки, — нет смысла пытаться его сдержать. Захочет — сбежит. Теперь его от Арасиямы и кунаем не отковыряешь.              Тадао ничего не ответил. Только пальцы, сжимавшие край плаща, чуть напряглись и расслабились.              Цунаде задержалась на мгновение. Бросила взгляд на Итачи. И ушла в темноту. Какаши следом. Тадао последним, растворившись в тенях за границей квартала.              Итачи остался на границе. Один.              Луна висела прямо над клёном. Ветви чернели на фоне серебряного света, и тени от листьев дрожали на земле. Он стоял и смотрел. Просто принимал. Запах влажной земли. Стрекот сверчков. Давление прохладного воздуха на кожу.              Развернулся и пошёл обратно. Мимо клёна. Мимо яблони. По скрипучим ступеням. В дом.              Тишина в коридоре была гуще, чем снаружи. Он поднялся на второй этаж. У двери спальни остановился. Изнутри доносилось ровное дыхание — два ритма. Её глубокое, спокойное. Наруто чуть громче, с лёгким присвистом.              Итачи не вошёл. Прислонился плечом к стене у двери. Закрыл глаза.              Вдох. Запах клубники и её дыхания. Выдох.              Внутри, под слоем усталости и прожитых лет, теплилось новое, почти забытое ощущение. Не облегчение. Не надежда. Тихое, как угли под слоем пепла, знание: у него есть точка на карте. Координаты дома. И радиус действия — один километр. Вполне достаточно, чтобы защитить самое ценное.              Он остался. Ровно там, где должен был быть.