Араси — новый герой?

      23 июля

      Проснулась, раскинувшись, как морская звезда, выброшенная на берег после шторма. Всю ночь воевала с одеялом — живым, упрямым, будто оно дразнило меня нарочно: то душило, то сползало.              Одна нога уютно утонула на подушке, вторая… вторая нахально растянулась поперёк Тоширо. Подошвой чувствовала ровный ритм его дыхания. Руки раскинуты в стороны, пальцы судорожно сжимали воздух — наверное, во сне я ловила бабочек или убегала от кого-то. А голова? Голова величественно покоилась на бедре Итачи, будто на троне.              «Опять устроила из постели поле боя…»              Но я же шиноби — умею исчезать бесшумно, как первый луч солнца, скользящий по полу. Извилась, выскользнула из этого тёплого переплетения тел — ни шороха, ни вздоха. Только одеяло, взъерошенное и недовольное, выдавало моё присутствие.              «Ха! Без меня вам, наверное, просторнее… и прохладнее».              Душ встретил меня горячими объятиями. Струи лились по коже, смывая последние намёки сна. Ёрзала, танцевала под дождём, мурлыкала себе под нос — громко, беззастенчиво. Ладони скользили по бёдрам, оставляя за собой дорожки из капель. Грудь, полная, упругая, приятно тяжелела в ладонях — мяла её, играла, пока из губ не вырвался сдавленный стон.              «Чёрт… опять это…»              Внутри всё сжалось — будто ждало. Кого-то. Или чего-то.              Пальцы сами поползли ниже, к тому месту, где уже пульсировало тепло. Коснулась — тело вспыхнуло, как сухая трава от спички. Мурашки побежали вниз по позвоночнику, заставляя выгнуться.              «Со мной точно что-то не так…»              Закусила губу, провела ногтями по внутренней стороне бёдер.              «Или, может, всё так, как надо?»              Хихикнула, сжала грудь сильнее, почувствовала, как соски наливаются, становясь твёрдыми, как спелые ягоды.              «Нападу…»              Выключила воду — капли ещё несколько секунд лениво падали с кончиков волос. Подошла к зеркалу. В отражении ждал хаос: бирюзовые пряди взъерошены, торчали в разные стороны, будто я кошка после драки под ливнем.              — Ну-ну, без паники, — пробормотала, беря в руки первую непокорную прядь.              Уложила вокруг головы «иголками», но они мягко завились на концах, не желая слушаться.              «Моя ёлочка!» — мелькнуло в мыслях, и я торжественно улыбнулась.              От затылка волосы ниспадали уже ниже плеч — непослушные, волнистые. Провела по ним пальцами, пытаясь распрямить, но они упрямо возвращались к своей форме — точь-в-точь как я сама: сколько ни гладь, всё равно вернётся к своему норову.              — Чёлка уже так отросла… Что же с ней делать?              Подняла её, изучая в зеркале широкие, выразительные брови. Недовольно надула пухлые губы. Затем уложила всю чёлку набок — вид то ли кокетки, то ли бандитки. Прищурилась.              «Неплохо…»              Но стоило чуть наклониться — и чёлка тут же предательски сползла на нос.              — Пф-ф! — фыркнула, откидывая её обратно. — Хватит это терпеть.              Сконцентрировала чакру в пальцах — тонкую, острую, как лезвие. И — чик! — укоротила чёлку ровно над переносицей.              Идеально.              Пустила чакру по всей длине волос — они мгновенно высохли, став мягкими и послушными, как шёлк. Покрутилась перед зеркалом, любуясь собой. А потом — оскал! — коварно обнажила клыки.              На макушке от предвкушения пряди подскочили, как кошачьи уши.              Крадучись, как хищница, направилась обратно в комнату — тихо, но с таким видом, будто за мной вот-вот пустятся в погоню.              В комнате царила предрассветная синева — мягкая, как шёлковое покрывало, окутывающее спящие фигуры. Итачи лежал слева — безмятежный, будто изваяние, только ровное дыхание выдавало в нём живого человека. Его грудь поднималась и опускалась почти незаметно, будто он и во сне контролировал каждый вдох. Тоширо справа — освободившись от моего гнёта, раскинулся с царственной небрежностью. Он вцепился в мою подушку, в одеяло — крепко, настойчиво, будто пытался удержать тепло, которое я унесла с собой.              «Бедняжка… ему явно не хватает меня».              Губы сами растянулись в хитрой кошачьей ухмылке. Я могла бы быть сейчас на месте этого стиснутого свёртка — тёплой, податливой, живой. Но у меня были другие планы.              Бесшумно, как тень, я скользнула к футону. Над Итачи замерла на четвереньках, чувствуя, как между ног уже разливается влага — тёплая, предвкушающая. Моя рука — юркая, проворная — нырнула в его трусы. Пальцы нащупали контуры плоти, и я захихикала — тихо, зверино.              «Ня-ха-ха...»              Он был готов. Твёрдый, горячий, напряжённый — и это заставило моё сердце забиться быстрее. Губы коснулись нижней части его живота, оставляя влажный след на гладкой коже.              Итачи проснулся сразу. Не медленно, сонно, как обычные люди. Нет. Его тело напряглось. Грудь вздыбилась на вдохе — он сдержал стон, но не до конца. Глаза распахнулись, и в них уже пылал тот самый огонь, который я так обожала.              Пальцы коснулись моей макушки, запутались в бирюзовых прядях, погладили — ласково, но уверенно.              Одобрение? Поощрение? Неважно.              Я ответила низким, довольным мурлыканьем, чувствуя, как его член дёргается у меня в руке.              Одним дерзким движением я освободила его от последних оков белья. Мой язык лизнул горячую плоть, скользнул вдоль — и Итачи чуть подался всем телом, пальцы рефлекторно сжались в моих волосах.              «Вот так…» — лизнула снова, медленно, смакуя. — «Вот так, мой хороший мальчик…»              Его взгляд обжигал. Тяжёлый, как раскалённый металл. Большой палец коснулся моей чёлки. Провёл по ней неторопливо. Словно проверял длину. Текстуру. Или просто убеждался.              «Заметил…»              Уголки губ поползли вверх. Я не подняла взгляда, закусила щёку изнутри, чтобы не расплыться в глупой улыбке. Итачи всегда всё замечал. Только так: взгляд, прикосновение, пауза.              — Утро, — выдохнул он едва слышно. Голос низкий. Густой после сна.              Я не подняла взгляда. Не хотела, чтобы он увидел, как мне приятно.              — Доброе, — проурчала в ответ, пряча улыбку.              Он задержался ещё на секунду, потом убрал ладонь, не сказав больше ни слова.              Но вдруг — сильные руки обхватили меня, развернули, поставив на четвереньки над его лицом.              Итачи не торопился. Его пальцы скользили по моей коже — горячие, цепкие, оставляя мурашки. А потом — его язык. Медленный. Точно выверенный. Неумолимый.              Я заурчала, задрожала, чувствуя, как волны удовольствия накрывают с головой. В ответ я взяла его в рот, погружаясь глубже, пока губы не упёрлись в основание.              Его член был горячим, как раскалённый клинок, пульсировал в такт моему дыханию. Я облизывала его медленно, смакуя солоноватый вкус кожи, чувствуя, как он напрягается всё сильнее под моими ласками.              Моя грудь прижалась к его прессу, я выгнулась, как кошка на солнце, подставляясь его губам. Пальцы скользили по его бёдрам, лаская, дразня — а потом внезапно вонзились ногти, оставив алые дорожки.              Он дёрнулся, сдавленно выдохнул — и это заставило меня улыбнуться.              Его язык между моих ног скользил неспешно — то нежно, то настойчиво, доводя до дрожи. А пальцы… о, эти пальцы. Они проникли между ягодиц глубже, готовя меня, растягивая, и я заёрзала, сжимаясь от предвкушения.              Когда кончила, тело обмякло, но он не дал опомниться — помог сесть. Придержал дрожащую, шаткую. И в следующее мгновение я уже опускалась на него задом, чувствуя, как он входит в меня — горячий, твёрдый, идеальный. Его руки сжались на моих бёдрах, плавно насаживая меня всё ниже.              «Слишком глубоко… как хорошо…»              Мышцы сжимались вокруг него, обхватывали, дрожали, требовали.              Его дыхание обжигало мою спину, а пальцы — ласкали, направляли, удерживали.              Каждое движение — как волна.              Каждый мой стон — как рябь на воде.              «Я его… я вся его…»              Но не успела подумать до конца — его пальцы коснулись моей поясницы, и я снова застонала, задохнувшись.              Мой стон — томный, прерывистый, будто мурлыканье, сорвавшееся в рык, — заставил Тоширо шевельнуться. Он потянулся, зевнул с театральной неспешностью разбуженного кота и прищурился, оценивая картину:              — Оседлала тебя, Учиха?.. Опять без меня…              Но в его глазах уже вспыхнул знакомый огонь — яркий, жадный, готовый поглотить нас всех.              Я фыркнула, кивнув на свёрнутое одеяло между его ног:              — И как эту крепость осаждать?              — Пфф-ха-ха-ха! — он расхохотался, почти задохнувшись от смеха, трясясь всем телом.              Но Итачи не дал нам долго болтать — резко дёрнул бёдрами, заставляя меня выгнуться и сладко простонать. Пальцы впились в мои бока — нежно, но без права на отступление, будто вдавливая меня в саму суть этого момента.              Мысли оплавились. Превратились в горячий поток.              — Иди… ко мне… Тоширо… — мой голос сорвался на высокую ноту, дрожа от наслаждения.              — М-м… — он проурчал, как довольный кот, поднимаясь с ленивой грацией, но в движениях уже читалась хищная целеустремлённость. — Не могу тебе отказать…              Его ладонь — тяжёлая, властная — легла на мою голову, пальцы запутались в бирюзовых прядях, направляя, пока я вылизывала его, чувствуя, как он набухает на моём языке. Твёрдый. Предвкушающий.              А Итачи подо мной двигался — плавно, но мощно, будто прилив, который берёт тебя целиком, не оставляя шансов устоять.              Каждый его толчок был как волна, что захлёстывает с головой.              «Он не торопится… он хочет, чтобы я чувствовала его. Всё время. Всё тело. Всё внутри…»              Я теряла дар речи, только постанывала в голос, пока очередная волна удовольствия не накрыла с головой.              Тоширо кончил первым — сдавленный рык, судорога во всём теле, и я жадно глотала его, сжимаясь на члене Итачи, пока тот не довёл меня до огненного пика.              Внутри всё взорвалось — не огнём, а чем-то ярче: как летняя гроза, ударившая прямо в позвоночник. Грудь вздыбилась, ногти впились в бёдра Итачи, оставляя алые полосы.              — Ещё раз осилишь? — голос Тоширо прозвучал хрипло, но в глазах уже плескалась наглая усмешка с вызовом.              Я лишь вяло кивнула.              Не могла оторвать взгляд от его члена — он снова был твёрдым, влажным от моей слюны, будто и не кончал совсем недавно.              «Чёртов властный кот. Слишком неутомимый…»              Итачи, чувствуя мою слабость, опрокинул меня на себя — так и не выходя. Моя спина прижалась к его груди, а Тоширо уже нависал над нами, его руки упёрлись в подушки по бокам, холодные, напряжённые.              — М-мф… — вырвалось у меня, когда он вошёл спереди. Прохладный. Глубокий. Заполняющий до предела.              Воздух вытеснился из лёгких, и я ощутила себя песчинкой между двумя жерновами — Итачи сзади, Тоширо спереди. Их дыхание смешалось вокруг меня, горячее и прерывистое.              Голова сама запрокинулась назад, подставляя шею губам Итачи. Его язык скользнул по коже — медленно, влажно, будто кот, слизывал сметану.              А Тоширо тем временем сжал мою грудь так, что плоть выплеснулась, как спелый плод под пальцами. Его зубы сомкнулись вокруг соска — нежно, но с той хищной осторожностью, с какой кот играет с добычей, ещё не решаясь перекусить.              — А-а-ах! — я пискнула, инстинктивно сжавшись, и они оба простонали в ответ, почувствовав, как дрожь пробежала по моему телу.              И тогда началось.              Итачи — глубоко, размеренно, как прилив, подчиняющийся луне. Каждое движение вытягивало из меня тихие стоны, выдёргивало их, как нитки из ткани.              Тоширо входил в меня резко, без пощады — как внезапный шквал, опрокидывающий лодку в бурю. Его бёдра бились о мои с такой яростью, что простыни съезжали, сминались под нами, будто не выдерживая этой яростной схватки.              Я запрокинулась назад, руки впились в плечи Итачи — мои ногти оставили на его коже алые полумесяцы, но он даже не дрогнул. Только глубже вонзил пальцы в мои бёдра, прижимая к себе так, что я чувствовала каждый его вздох, каждый мускул, напряжённый под моей спиной.              «Не отпущу,» — будто говорили его руки.              А Тоширо... Чёрт, Тоширо не давал забыть ни на секунду, кто сейчас владел моим телом. Каждый его толчок заставлял меня вздрагивать, выгибаться, цепляться за Итачи ещё сильнее.              Я ловила ритм между ними — неистовый шторм Тоширо и глубинное, неумолимое течение Итачи — и терялась в этом вихре, как лист, подхваченный ураганом.              Губы Итачи обожгли мою шею — не поцелуй, а скорее укус, отметина. В ответ я застонала так громко, что Тоширо прикрыл мне рот ладонью, но это только подлило масла в огонь. Его пальцы впились в мои щёки, заставляя смотреть в его глаза — ледяные, но пылающие изнутри.              «Ты наша,» — говорил этот взгляд. — «И никуда не денешься».              И я... я просто рассыпалась на части между ними, как волна о скалы.              Перестала понимать, где чьи руки, чьи губы. Пальцы Тоширо впивались в мои бёдра, оставляя следы, похожие на отпечатки когтей. Ладонь Итачи скользила по моему животу, будто проверяя, как я принимаю их обоих, как дрожу под их напором.              Воздух наполнился звуками — хлюпающими, влажными, прерывистыми. Мои стоны, их тяжёлое дыхание, шёпот кожи о кожу.              В этом вихре я уже не была собой.              Я была их.              После Тоширо нёс меня в душ на руках — как трофей, как добычу, которую не намерен выпускать. Я обвила его шею, едва чувствуя ноги, они стали ватными.              Вода стекала с меня, смывая смесь пота, слюны и липкого, тёплого, что осталось внутри. Итачи намыливал меня, его пальцы скользили по коже с той же методичностью, с какой он обычно чистил клинки. Каждое движение было точным, почти ритуальным.              — Всё ещё дрожишь, — прошептал Тоширо, прижимая меня к себе так, что капли с его волос падали мне на плечи.              Я лишь замурлыкала в ответ, закрыв глаза.              «И пусть. Пусть дрожу. Пусть падаю. Они ведь всегда поймают…»              Витала в облаках, облизывая губы с сытой кошачьей ухмылкой, пока Итачи вытирал меня полотенцем с сосредоточенностью самурая, очищающего меч. Тоширо тем временем стоял под ледяным душем, бодро фыркая и отряхиваясь, как мокрый пёс после озера.              Очнулась я уже перед зеркалом, ощущая за спиной его присутствие — Итачи. Даже не видя лица, я почувствовала его обжигающий взгляд. Будто пальцы, которые скользнули по моей чёлке через отражение. Его рука невесомо приподняла ту самую укороченную прядь, слегка потянув, будто проверяя: действительно ли я её отрезала?              Он постоял ещё секунду. Помолчал. Выдохнул. И растворился — бесшумно, как тень. Лишь лёгкий щелчок двери выдал его исчезновение.              Я снова начала укладывать волосы, машинально потянувшись к раковине — надо было убрать ту самую обрезанную прядь, пока Тоширо не наткнулся и не начал ворчать про «разведённый мусор». Но…              — Странно… — нахмурилась я, не обнаружив ничего. Ни волоска. Ни намёка.              «Может, Итачи убрал?»              Плечи дёрнулись в ленивом пожимании.              «Ну и ладно. Наверное, выбросил».              Мысль проскользнула и тут же испарилась, не оставив и тени беспокойства.              В отражении мелькнуло что-то… странное. Живот? Нет, показалось. Или нет?              Я впилась взглядом в собственное отражение — будто пыталась поймать момент, когда тело само признается в тайне, которую я пока не могла разглядеть. Уже два месяца, как внутри теплились две крошечные жизни. Две маленькие частички Итачи, зародившиеся в моём теле.              Но моё тело… Пузико оставалось таким же — округлым, чуть выпуклым, как будто просто набралось воздуха перед прыжком. Ничего нового. Никаких изменений, которые бы бросились в глаза. Хотя Тоширо всё равно любил прижиматься к нему щекой, как к месту, где спрятано тепло, а Итачи, в свои редкие мгновения слабости, проводил ладонью по коже — так осторожно, будто проверял: реально ли это?              «Пока не видно…»              За спиной — плеск шагов. Вода в душе смолкла. Тоширо подошёл. Капли ещё стекались по его плечам, скользили по гибкой линии спины, будто не хотели покидать его тело. Полотенце, небрежно обёрнутое вокруг бёдер, подчёркивало узость его талии — ту самую кошачью грацию, с которой он двигался.              Легко. Уверенно. С ленцой хищника, только что насытившегося.              — Любуешься? — его голос, лениво-довольный, наполнил комнату.              Не успела ответить — лёгкий шлепок по заднице заставил меня хихикнуть, но не отвлёк от зеркала.              — Я тоже, — он прижался мокрой грудью к моей спине, запах свежести окутал меня, как первый снег. Его большие руки обвили меня, сдавливая плечи и грудь в тисках.              — Пока всё как обычно… — задыхаясь, прокряхтела я.              — Ещё вырастет, — чмокнул он меня в макушку, с громким, нарочито смешным звуком И ушёл, оставляя за собой мокрые следы на полу — будто напоминание о себе.              Я улыбнулась его беспечности. Призвала одежду. Резким движением набросила любимое бирюзовое кимоно — шёлк скользнул по коже. Бриджи плотно обвили бёдра, обтянули их, как вторая кожа. Я стремительно выскользнула в комнату — будто порыв ветра.              «Сейчас бы еды. Много. Очень много».              Готовая сметать всё на своём пути, я уже представляла, как опустошу столовую… но тут же наткнулась на Тоширо. Он стоял в дверном проёме, и по довольному блеску в глазах было ясно — он что-то задумал.              — Всё меню, киса? — усмехнулся он, загораживая выход своей широкой грудью.              Я оскалила клыки в ответ. Но он уже подхватил меня на руки — легко, будто я весила не больше снежинки, — и понёс. Как свою ценную добычу.              Итачи шёл рядом. Его тёмные глаза скользили по мне с тем особым выражением, которое появлялось только в последнее время. Будто он видел не только меня, но и то, что скрывалось внутри.              А в их молчании читалось что-то… торжествующее.              Завтрак пах соблазнительно — жареная рыба с хрустящей корочкой, нежная курочка, сочные полоски мяса, дымящийся рис и спелые фрукты, благоухающие летом. Мы сидели в тёплой тишине, наполненной лишь звуками приборов. Слова были лишними — наши взгляды говорили достаточно.              Итачи, молчаливый как тень, положил мне в тарелку дополнительную порцию мяса. Его пальцы на мгновение задержались над моей тарелкой, будто совершая некий ритуал. Тоширо, не говоря ни слова, переложил все свои ломтики персика ко мне — сладкие, сочные, пропитанные солнечным светом.              Я уничтожила всё. Быстро. Эффективно. С кошачьей грацией. Даже крошки не осталось.              — Ну и аппетит, — лениво протянула Рангику, потягиваясь как довольная лисица.              — Угу, — гордо кивнула я, облизывая пальцы. — Беременные кошки — они такие.              Дорога шла сквозь сосновый лес, где пахло хвоей, пылью и солнцем. Под ногами пружинил мох, щекотали иголки, воздух был влажный, пах дождём — хотя его ещё не было. Я шагала легко, вертелась между деревьями, то хватая Тоширо за рукав, то дразня Итачи — цапая его за хвост, соблазнительно виляющий в такт его бесшумным шагам, потом быстро отпрыгивая и прячась за ствол.              Они веселились. Внешне невозмутимые, как каменные истуканы. Но я чувствовала их настроения по дыханию, по взгляду, по мельчайшим реакциям.              Тоширо прищуривался, когда я дразнила его и поджимал губы — не от злости, а от раздражённого восхищения. А у Итачи чуть дрожали пальцы, когда я подходила слишком близко. Взгляд становился тяжелее, темнее — будто я вытягивала из него что-то, что он обычно прятал.              — Ты сегодня тихая, — заметил Итачи, когда я повисла у него на локте.              «Довольная!»              — Это затишье перед бурей, — проурчала я, утыкаясь носом в его плечо, вдыхая знакомый запах — кожи, ночи и чего-то неуловимого, что было только его.              Озеро открылось перед нами неожиданно — в просвете между стволами заблестело серебро, будто мир сам раздвинулся, чтобы показать сокровище. Вода была прозрачной, будто зеркало, отражающее небо и облака — до такой степени, что казалось: если прыгну, попаду не в озеро, а в небеса.              — Купааааться! — завопила я и, не дожидаясь одобрения, рванула вперёд, сбрасывая кимоно и бриджи на бегу. Осталась в одних трусах — верх я не носила принципиально, а теперь, с беременностью, грудь стала ещё чувствительнее.              Вода встретила меня ледяными объятиями. Я нырнула, чувствуя, как холод проникает в каждую клеточку, заставляет кожу покрыться мурашками. Всплыла, откинула мокрые волосы и закричала:              — Живо сюда! Тут как в раю!              Итачи стоял у кромки воды — неподвижный, словно сама ночи. Его тёмные глаза следили за каждым моим движением, но в них читалось не беспокойство, а... задумчивость? Отстранённость? Будто его мысли были далеко.              «Где ты сейчас?» — подумала я.              Тоширо уже раздевался, сбрасывая белоснежный хаори.              — Холодная же! — крикнул он, щурясь от бликов.              — Идеальная! — засмеялась я, шлёпая ладонью по поверхности, брызгая в его сторону.              — Долго не плескайся, киса, — пробурчал он, но я лишь захихикала и уплыла прочь.              Рангику тем временем развязывала пояс хакама, позволяя ткани упасть на камни. Чёрное косоде приоткрывало бёдра, оставляя простор для воображения.              — О, вы так и будете ловить карпов или пойдём тискаться с русалками? — соблазнительно облизываясь, она распахнула полы.              — Русалки у тебя в голове, — буркнул Тоширо. — Сейчас она проголодается и покусает нас всех…              — Вон уже охотится, — тихо добавил Итачи, уже приступая к разведению костра.              Рангику рассмеялась, скидывая косоде и оставаясь в кружевном комплекте. Алый шёлк оттенял её кожу, подчёркивая каждый изгиб.              Тоширо не мог не отреагировать.              — Мацумото, что за вид? Тебя тоже нужно как следует прижать к стенке? — ухмыльнулся он.              — О, издеваешься, капитанчик? — подмигнула она, гордо выпячивая грудь.              — У тебя набрался, — фыркнул он, но взгляд скользнул по её фигуре. Пауза. Затем, сквозь зубы: — Красивая. С этим не поспоришь. Но дурная…              И заморозил ей макушку одним касанием ладони.              Рангику взвизгнула, вырываясь, но Тоширо держал её в железной хватке. Итачи лишь улыбнулся уголком губ, наблюдая за их перепалкой. Рангику вырвалась и убежала, напоследок высунув язык.              — Только не ешь никого, котёнок! — крикнула Рангику, прежде чем сигануть за мной в воду, поднимая фонтан брызг.              — Нья-ха-ха-ха! — визжала я от хохота, нехотя выпуская рыбу обратно. — Почти сашими!              Итачи — сидел на корточках, разжигая костёр. Длинные пальцы методично укладывали щепки. Спокойный, как сама тень.              Тоширо — стоял, скрестив руки. Взгляд скользил по воде, цепляясь за мой силуэт. Пальцы то и дело тянулись к запазухе.              — Не молчи. Говори вслух, Учиха, — провоцировал Тоширо.              — Вы, похоже, понимаете друг друга без слов. Мешаю? — спокойно парировал Итачи.              — Вау, ещё и шутишь. Зараза, — рассмеялся Тоширо, довольно скалясь.              Он выудил телефон из-за воротника и начал снимать. С разных сторон. Снизу, сверху, сбоку.              — Пока эти русалки плескаются, кто-то должен поймать и приготовить рыбу, — пробормотал он, не отрывая глаз от экрана.              Его пальцы двигались автоматически — щёлк, щёлк, щёлк.              Тем временем мы плавали с Рангику, как две выдры, болтая ногами. Вода брызгала, смех звенел. Мы схватились за руки, кружась в воде, как два безумных дельфина. Её грудь выскакивала из лифчика, моя — просто дрожала в холодной воде, упругая, тяжёлая, покрытая мурашками. Но нам было плевать. Мы блистали. Мы смеялись так громко, что, казалось, разбудим всех духов озера.              С берега за нами наблюдали двое.              Каждый раз, когда я смеялась и взмахивала мокрыми волосами, рассыпая капли, как дождь, — они поднимали глаза.              Итачи — с мягкой улыбкой, которая делала его похожим на того мальчика, каким он мог бы быть, если бы не война, не боль, не долг. Его взгляд скользил по мне, тёплый, как летнее солнце.              Тоширо — с прищуром, будто проверял, не заболела ли я от холодной воды. Но его губы всё равно подрагивали — он сдерживал улыбку.              Пока мы резвились, они занялись рыбалкой.              Итачи шёл по поверхности воды — спокойно, плавно. Тело — как тень, кунай — продолжение руки. Он двигался почти незаметно, и в тот миг, когда в воде мелькало серебро чешуи — рука взмахивала, и рыба оказывалась в его пальцах.              Тоширо же использовал свою силу: лёд сползал с его пальцев, как дым — формировался в тонкие сосульки, которые с невероятной точностью пронзали воду. Когда он вытаскивал свою добычу, она уже была покрыта инеем.              — Ха! Один как шиноби, другой — как катастрофа природного масштаба, — хихикнула Рангику.              — Главное, чтобы потом вкусно готовили! — крикнула я из воды.              Когда мы выбрались на берег, я дрожала. Вся. Кожа — мурашками, губы — синие, а бельё прилипло, будто вторая кожа.              Тоширо уставился на мою грудь и забыл дышать, но камера в его руке щёлкнула.              — Опять в коллекцию «Ненасытной кисы»? — подмигнула Рангику.              — Ага, — даже не оторвался от экрана. — Уже третий альбом.              Его пальцы ловко нажимали на клавиши.              — Разорюсь, но всё распечатаю.              — Ня? — заморгала я, капли воды с ресниц падали на щёки.              Итачи лишь выдохнул, но уголки его губ дрогнули — тёплая, почти невидимая улыбка.              — Кошааак… — прошептала я, стуча зубами от холода.              Он появился рядом мгновенно, будто и не отходил. Его тень накрыла меня, а запах — дымный, с оттенком жаренной рыбы — обволок сознание.              — Замёрзла? — голос, бархатистый и насмешливый одновременно, заставил меня вздрогнуть.              Я потянулась к нему — тёплому, надёжному — слепо, инстинктивно. Он ждал. Просто раскрыл объятия, втянув меня в тепло своего тела, в этот оазис спокойствия.              — Угу, — кивнула я, вжимаясь носом в ложбинку между ключицами. — Грей.              — Грею.              Его руки скользнули по моей спине, ладони растеклись по позвоночнику, как мёд. Я замурлыкала, извиваясь в его объятиях.              Рангику тем временем набросилась на Тоширо со спины, раскинув руки:              — Капитааан! Вытирай! — она прилипла к нему, мокрая и довольная, как русалка, выброшенная на берег.              Он дёрнулся, но не успел. Она впечаталась в него всем телом — грудью, животом, бёдрами — и принялась вытираться о его косоде, оставляя влажные следы.              — Обалдела, Мацумото? — зашипел он, но не оттолкнул. Глаза сузились до щелочек. — Вздумала об меня вытираться? Ты мерзкое мокрое создание.              — Но я красивая! — она закинула голову, и капли с её волос брызнули ему в лицо.              — Это не отменяет твоей мерзости. Иди вон, не то заморожу к чертям!              Рангику захихикала — и тогда он ткнул ей в макушку пальцем. Лёд тонкой коркой пополз по её блондинистым прядям.              — Кья-я-я! Холодно!              — Впредь думай, куда льнёшь, женщина!              Пока Итачи тискал меня, Тоширо снова вытащил телефон. Камера вспыхнула.              Щёлк.              Я в его объятиях, с запрокинутой головой, с закрытыми глазами, тихо мурлычу. Он не удержался и щёлкнул ещё раз.              «Как будто хочет запомнить меня. Как будто боится, что я исчезну…»              На сей раз — я приоткрыла один глаз, сверкнув им, как котёнок, пойманный на шалости.              За ужином мы сидели на траве, вокруг костра, что потрескивал, будто рассказывал сказку. Тоширо подал рыбу, обжаренную до хрустящей корочки.              — Ешь, киса, пока горячее.              — Ничего так у нас разделение труда, — пробормотала Рангику, откусывая. Жир блестел на её губах.              — А я за красоту отвечаю, — ухмыльнулась я, лёжа у Итачи на коленях и жуя рыбу прямо с его руки.              Он не возражал. Только другой рукой гладил мои волосы — медленно, с той самой методичностью, от которой я таяла, как льдинка на солнце.              — Мр-р-ня-я, — ответила я и нырнула в еду, жмурясь от удовольствия.              Рангику, откусывая кусок, вдруг заметила:              — Котёнок, а у тебя, между прочим, белья-то нет!              — Не ношу. Слишком туго...              — Тем более! Идём по магазинам. За счёт капитанчика купим самое нежное!              — Вперёд, давно пора, — кивнул Тоширо, отодвигаясь от её локтя.              Рангику похвасталась кружевами:              — Это бельё стоило как твоя форма, капитанчик.              — Я всё куплю, не ной, — безмятежно отмахнулся он, но в глазах мелькнула знакомая искорка.              Итачи лишь провёл пальцем по моей щеке, смахивая крошку.              «Кошачий рай», — подумала я, зажмуриваясь.              Потом я сидела у Итачи на коленях, лениво облизывая губы после рыбы. Солёный вкус застревал на языке, а жир блестел на губах — но мне было плевать. Он держал меня одной рукой за талию, другой медленно водил по бёдрам, но... что-то было не так.              Его пальцы двигались механически. Словно тело здесь, а мысли — далеко, в тёмных водах, куда даже лунный свет не проникает.              Я прижалась спиной к его груди, ловя ритм дыхания. Обычно оно было ровным, как шелест бумаги под веером. Сейчас — глубже. Тяжелее.              «Что-то не так...»              Я повернула голову, ловя его взгляд. Чёрные глаза встретили мои — пустые, как ночное небо без звёзд.              — Кошак?              Он моргнул, будто возвращаясь из далёкого путешествия. Его пальцы замерли на моей коже, но не сжали, не притянули ближе. Просто... держали. Будто боялись, что я ускользну.              — Всё в порядке.              Его голос звучал сухо. Натянуто. Это была ложь. Я почувствовала её на языке, горькую, как пережжённые травы.              И тогда меня осенило.              Сегодня 23 июля. День, когда родился Саске.              — Ястреб или ласка*? — спросила я тихо, не глядя на него.              Его тело напряглось подо мной, будто я слишком неожиданно позвала его по имени.              — ...М?              — Сегодня двадцать третье, — прошептала я, поворачиваясь к нему. — Я знаю.              Он замер. Даже дыхание остановилось.              А потом — медленно, будто через силу — опустил взгляд.              Я поймала его руку, настойчиво разжала пальцы.              — Ты хочешь его поздравить, — сказала я, касаясь его ладони. — Он же твой братик. Просто ты не знаешь, как. Или боишься.              Он не ответил. Но его пальцы дрогнули в моих — чуть-чуть, почти незаметно.              Тоширо наблюдал рядом. Его скрещённые руки и прищур выдавали лишь видимость равнодушия — я видела, как его пронзительный взгляд скользит по лицу Итачи, отмечая каждое микродвижение.              Рангику, обычно болтливая, тоже молчала, чувствуя напряжение в воздухе.              — Не хочу нарушать его покой, — наконец произнёс Итачи. Голос был тише шелеста листьев. — Он имеет право... не отвечать. Я… лишил его всего. Забыл бы меня — было бы легче.              Я прижала его ладонь к своей щеке.              — Но ты — не исчез. И не забыл. Он тоже. Вы семья.              Итачи замер, глядя на меня. Чёрные глаза, обычно такие бездонные и спокойные, сейчас отражали целую бурю. Слова, которые не могли вырваться, но жили внутри — тёмные, дрожащие, как волны перед штормом.              Я ощутила, как его пальцы слегка дрогнули. Видела, как сжались на мгновение веки, будто он пытался стереть невидимые образы, встающие перед ним.              «Он боится...»              И тогда я призвала ястреба.              Дым развеялся, и появился он — огромный, с перьями коричневого цвета. Его жёлтые глаза сверкнули, когда он опустился мне на предплечье, когти осторожно впились в кожу.              Итачи смотрел на птицу. В его взгляде, пустом всего минуту назад, наконец, появилось что-то живое. Что-то тёплое, пробивающееся сквозь тень его привычной сдержанности. Я видела, как его зрачки слегка расширились, как губы чуть разжались — неуловимое движение, которое никто, кроме меня, не заметил бы.              — Напишем? — спросила я, и мой голос прозвучал тише. — Вместе.              Он кивнул. Всего один раз. Но этого было достаточно.              Я сложила печати, призвала чистый свиток и кисть с чернилами. Пока я одевалась, Итачи замер с кистью в руке. Чернила капнули на бумагу, расплываясь тёмным пятном, будто след от слезы. Его брови сдвинулись — между ними образовалась тонкая складка. Та самая, что появлялась, когда он боролся с чем-то внутри себя.              Я прижалась к его плечу, ощущая под щекой жёсткость ткани, тепло кожи сквозь неё. Его дыхание было ровным, но чуть глубже обычного — как море перед бурей.              — Ты думаешь слишком много, — прошептала я, обвивая пальцами его запястье. Мои подушечки скользнули по его коже, чувствуя пульс — быстрый, как крылья колибри. — Просто пиши. Как есть.              Он повернул ко мне лицо. Чёрные глаза изучали моё выражение. Губы сжались, будто он собирался возразить… но вместо этого лишь выдохнул.              И начал писать.              Его рука двигалась уверенно, но я чувствовала — где-то там, глубоко, он всё ещё сомневался.              «Но это хорошо...»              Потому что даже сомнение — это уже шаг вперёд. Шаг к тому, чтобы снова стать братом.              Его пальцы дрожали — почти незаметно, но я чувствовала это лёгкое колебание под своими подушечками. Каждый иероглиф выводился медленно, точно, будто вырезался на камне.              Его почерк был чёток и лаконичен:       

      «Ты не обязан отвечать.

            Не обязан помнить.

            Но если вдруг... когда-нибудь... захочешь поговорить — я здесь.

            Не как призрак.

      Не как враг.

      А как брат.

      С днём рождения, Саске.»

             Ни пафоса, ни лишних слов. Только правда, простая и тяжёлая, как камень на сердце.              — А ещё лучше вслух говори, Учиха, — вздохнул Тоширо, наблюдая за нами. Его голос звучал сухо, но в глазах читалось понимание.              Итачи не ответил. Просто кивнул. Благодарно. Тихо.              А я улыбнулась. Потому что знала, это был шаг. Маленький, но важный. И он был сделан не ко мне. А к себе. К прошлому. К брату.              Я прикусила палец до крови и провела им по свитку. Печать вспыхнула алым, запечатывая внутри мой подарок — тёплый, горький, драгоценный.              — Что ты туда вложила? — голос Итачи прозвучал хрипло. Он не смотрел на меня, но я знала — он чувствует.              — Моё лекарство, — ответила я просто. — Слёзы.              Тишина повисла между нами — густая, тяжёлая, как вода в глубоком колодце. В ней уместилось всё: понимание, нежелание спорить, сдержанное беспокойство и то самое... невыносимое уважение, которое всегда читалось в нём, особенно когда он молчал.              Он кивнул. Без слов. Но его рука — сильная, тёплая — легла поверх моей ладони. Сжал. Он знал цену этим каплям. Знал их вкус на своих ранах.              «Он понял…»              Я не смотрела на него. Не могла. Потому что знала: его глаза сейчас сияют не Шаринганом — чем-то страшнее. Тихой болью, которую он не покажет.              Потому что ему важно, чем я жертвую. И он ненавидит это.              Тоширо тоже не проронил ни слова. Но я слышала, как хрустнуло дерево под его пальцами. Он тоже знал.              «Но я же живу не вечно… и не зря же у меня их целый склад…»              — Он всё равно не использует, — прошептала я, не то себе, не то в небо. — Но пусть будет. На всякий случай. Теперь моя очередь!              Я сидела, скрестив ноги. Свиток лежал у меня на коленях. Рядом ястреб с надменным видом ждал своей миссии. В зубах я держала кисточку, прищурив один глаз. Губы растянуты в ухмылке — со стороны я, наверное, выглядела как всегда: беспечная, озорная, чуть надоедливая.              — Ну что, Саске-нян, — дразнила я, — если будешь молчать, я тебе усы нарисую. Настоящие. Мышиные.              Но глаза мои блестели слишком ярко. Слишком мокро.              Итачи смотрел на меня — не на мою улыбку, не на игриво поднятые брови, а сквозь всё это. Его взгляд, чёрный и бездонный, будто видел тот самый комок, что застрял у меня в горле. Тот, что мешал глотать, мешал дышать — мешал признаться, что я боюсь.              Боюсь, что Саске не ответит.              Боюсь, что Итачи снова замкнётся в себе.              Боюсь, что мои слёзы — те самые, что я вложила в свиток — окажутся напрасными.              — Ты уверена, что стоит... вот это? — спросил Итачи, склонившись над моим плечом.              — Абсолютно, — мурлыкнула я, обводя последние линии у ушей. — Смотри, какой хорошенький!              На бумаге красовался Саске — в виде круглоглазого мышонка с торчащими клыками и жутко угрюмым выражением. Над головой — надпись:       

      «Моему самому мрачному Саске-няну. С днём рождения, глупый мыш!»

             Итачи едва слышно хмыкнул. Его плечи дрогнули. Он не смеялся — он умилялся.              «Любит же его до невозможности. Даже когда тот не рядом».              Я добавила приписку — чуть ниже, сбоку, будто вспомнила в последний момент:       

      «Не забудь кушать мяско. И овощи.

      Или я приду и укушу за нос.

      А потом буду нянчиться, как с непослушным ребёнком.

      Ты всё ещё птенчик, даже если делаешь вид, что орёл».

             — Рисуй, — вдруг сказал Итачи тихо.              Я замерла.              — ...Ня?              — Усы, — уточнил он, наклоняясь ближе.              В его глазах, впервые за этот день, мелькнуло что-то тёплое. Не грусть. Не тень. Что-то живое.              Я фыркнула, гордо вздёрнув нос.              И тогда он обнял меня. Нежно. Крепко. По-настоящему.              И комок в горле наконец рассыпался.              Тоширо, наблюдавший за этим со стороны, лишь покачал головой:              — Вы оба… невыносимы.              Но в его голосе не было ни капли раздражения. Только усталое, но довольное: «Они снова заставили меня смотреть на них. И таять.»              — Какая милота, — умилилась Рангику, хихикая.              Я подмигнула нарисованной рожице, потом провела пальцем по свитку, запечатывая его окончательно.              — Лети, дружок. Отнеси ему любовь... и издевательства.              Ястреб взмыл в воздух. Я сложила печати и он растворился в облаке дыма, а в груди у меня остался… укол.              Тихий, почти сладкий укол отдачи.              Итачи не убрал руки. Тоширо смотрел на меня с нескрываемым обожанием. Я чувствовала их обоих — как якоря по обе стороны, как стражей моего легкомыслия.              — Это было... необычное поздравление, — заметил Тоширо, но угол его губ чуть дёрнулся. — Думаешь, он не сожжёт это?              — Думаю, спрячется с ним на крыше и будет шипеть на всех, кто посмеет спросить, от кого этот восхитительный рисунок, — оскалилась я. — А потом спрячется в шкафу и будет смотреть, как мышь на сыр.              — Довольная какая, — прищурился он явно наслаждаясь.              Я расплылась в кошачьей улыбке:              — Я сама подарок. Импортный. Сложный в уходе, но с гарантией удовольствия.              Итачи рассмеялся уже вслух, хотя и наклонил голову, чтобы спрятать выражение лица.              — Опасное послание... но честное.              — Да что вы все такие серьёзные! — всплеснула я руками. — Саске-нян просто в переходном возрасте. Он как кактус — колючий, но цветёт красиво. Надо просто поливать с правильного расстояния.              — И в перчатках, — пробормотал Тоширо, сдерживая усмешку.              Итачи обнял меня за талию:              — Он получит это. И, как бы ни хмурился, улыбнётся. Пусть даже никому не покажет.              Я прижалась к нему и обвила рукой шею.              — А ты? Ты улыбнулся?              Он коснулся губами моего лба:              — Уже.              Под вечер лес поредел, а следов поселений так и не было. Воздух густел, наполняясь ароматами нагретой за день хвои и влажной земли. Солнце, уже низкое, пробивалось сквозь редкие ветви длинными золотистыми лучами, оставляя на земле узорчатые тени.              Я держалась бодро. Почти.              Пока не зашуршали кусты у самой тропы, и я не запнулась, врезавшись лбом в спину Итачи. Он, конечно, среагировал мгновенно — его руки подхватили меня прежде, чем я успела понять, что падаю.              Впереди послышался тихий смешок Рангику.              — Я понесу, — сказал Тоширо, уже подходя ко мне.              Я не спорила.              Он поднял меня, как куклу — легко, почти невесомо. Его руки были крепкие, холодные, как горный ручей. И мне было хорошо. Я устроилась у него на груди, уткнувшись носом в шею. Он пах озером, мятой и едва уловимой горчинкой рыбы — знакомый, успокаивающий аромат.              «Бог ты мой, какой кайф…»              — Засыпай, — прошептал он, и его голос прозвучал прямо над моим ухом, низкий и урчащий. — Мы рядом.              Я не ответила. Только вздохнула — и уснула на ходу, будто кто-то выключил лампочку в моей голове.              Итачи и Тоширо шли рядом. Один нёс женщину. Другой — молчание.              Рангику смеялась впереди, размахивая сорванной веткой, её волосы вспыхивали в последних лучах солнца.              Небо темнело, окрашиваясь в глубокие синие тона. Пахло хвоей и далёким дымом.              Но у нас — тишина, тепло и свой путь.       

* * *

      В одном из убежищ Орочимару.              Воздух в каменном зале был тяжёлым, пропитанным запахом старых свитков и металлическим привкусом чакры. Внезапно тишину разорвало шуршание крыльев.              — Саске, к тебе послание, — голос Джуго прозвучал мягко, как шелест листвы.              Он вошёл, окружённый вихрем крошечных птиц, чьи крылья переливались в тусклом свете. Но контрастом этой беззаботной стайке на его предплечье восседал огромный ястреб — перья отливали шоколадом, а жёлтые глаза сверкали, как два кусочка янтаря в темноте.              — Это же!? — Суйгецу и Карин вскочили синхронно, будто их дёрнули за невидимые нити.              — От неё..? — пальцы Саске непроизвольно сжались, ногти впились в кожу ладоней.              — А-чан прислала? — Суйгецу оскалился, демонстрируя острые клыки. В его голосе звенело неподдельное веселье.              — Очевидно же, — Карин скривила губы, скрестив руки на груди.              Саске снял с лапы птицы футляр из тёмного дерева. Его пальцы, обычно такие точные и уверенные, дрогнули, когда он разворачивал пергамент. Он развернул его с той же осторожностью, с какой разминируют ловушку.              На листке в самом центре красовался неуклюжий рисунок — круглоухий мышонок с угрюмым выражением мордочки и смешными торчащими зубами. Подпись над ним вилась идеальным каллиграфическим почерком и от этого, казалось раздражала ещё больше:              «Моему самому мрачному Саске-няну. С днём рождения, глупый мыш!»              — Что там, Саске? — Суйгецу, не в силах сдержать любопытство, заглянул через плечо.              Его глаза округлились.              — А! У тебя день рождения? — Он прищурился, всматриваясь в рисунок, и вдруг громко расхохотался, закинув голову назад. — Какой милый мышонок! Прямо как ты, когда злишься!              Шаринган вспыхнул в глазах Саске, как кровавый рассвет. Его чакра сгустилась в воздухе, заставив пыль на полу завиться в миниатюрные вихри. Суйгецу резко отпрянул, зажав рот ладонью, но смех всё равно прорывался сквозь пальцы. Он поспешно отступил к выходу, спотыкаясь о собственные ноги.              — День рождения? — Карин всплеснула руками, и её голос прозвенел, как разбитый хрусталь. — Поздравляю, Саске!              На её щеках вспыхнул румянец.              — Сегодня? — Джуго наклонил голову, и птицы на его плечах встревоженно зачирикали.              Саске резко выдохнул через нос, сложив печать одним плавным движением. Из дыма на свитке материализовались две колбы с мутно-зелёной жидкостью.              — Что это? — Карин присела рядом, нарушая дистанцию. Её пальцы дрожали, норовя коснуться.              — Подарок, — он швырнул свиток на стол, где тот приземлился с глухим стуком.              Но его взгляд непроизвольно скользнул к набору для каллиграфии — кисти, чернильнице, гладкому листу рисовой бумаги.              — Что в печати? — Суйгецу, как мотылёк, привлечённый светом, уже вернулся, забыв о недавней угрозе.              — Лекарство, — голос Саске был холоден, как зимний ветер.              Его рука сжала кисть, и первый иероглиф лёг на бумагу — резкий, угловатый, будто вырезанный клинком.              — Как грубо, Саске, — Суйгецу разглядывал рисунок, и его пальцы дрожали от сдерживаемого смеха. — Мышонок А-чан очень милый. Прямо как...              Он не успел закончить. Кисть, заряженная молнией, пронзила воздух с шипением разъярённой гадюки. Искры вспыхнули синим пламенем, оставив после себя запах озона.              — КРЯЯЯЯЯХ! — взвыл Суйгецу, хватаясь за обожжённое плечо.              Птицы в панике взметнулись к потолку, их крылья создали настоящую бурю из перьев. Несколько пёрышек медленно опустились на стол, одно из них — прямо перед Саске.              Учиха уже снова сидел, склонившись над ответным посланием. Его губы искривились в чём-то, что у обычного человека можно было бы назвать улыбкой. Но в полумраке убежища, освещённые багровым светом Шарингана, его черты выглядели поистине демоническими.       

* * *

      Я не помню, когда именно открыла глаза. Наверное, когда воздух сменился — стал прохладнее, пропитанный вечерним ветром, несущим с собой запахи ночного леса.              Тоширо всё ещё нёс меня. Его дыхание было ровным, шаги — размеренными, будто он боялся нарушить хрупкое равновесие ночи. Его руки, обычно такие уверенные и жёсткие, сейчас держали меня бережно — словно я была стеклянной, и любое резкое движение могло разбить меня вдребезги.              Я даже не сразу поняла, что мы остановились.              Он просто опустил меня на мягкую подстилку — будто я самая дорогая вещь в его жизни.              — Спи дальше, — прошептал он, поправляя на мне плед.              Его пальцы провели по моей макушке — холодное прикосновение казалось сейчас ласковым, почти нежным.              Но я не хотела спать.              Я потянулась — и увидела, как Итачи разжигает костёр. Его движения были точными, неторопливыми, будто ритуал. Он подложил щепки, выдохнул — чакра вспыхнула тёплым оранжевым светом, и огонь взвился вверх, озарив его лицо золотыми бликами. В этом свете его волосы отливали багрянцем, а глаза блестели, как два кусочка обсидиана.              Он посмотрел на меня. И улыбнулся — чуть, едва заметно.              — Проснулась, — констатировал он, не спрашивая. Просто знал.              — Ммм… не хотела, — пробормотала я, подтягиваясь к нему, как растение к солнцу.              — Но ты унюхала еду, — хмыкнула Рангику, уже поставившая котелок над костром. — Котёнок чует, когда готовят.              Аромат варева разносился вокруг, щекоча ноздри.              — Киса не виновата, — выдохнула я, влезая Итачи на колени. — Ей корм нужен.              Он только обнял меня — одной рукой, не мешая второй помешивать содержимое котелка. Его подбородок упирался мне в макушку, а пальцы другой руки тёрли мне поясницу круговыми движениями, пока я мурлыкала и устраивалась поудобнее.              Тоширо вернулся с водой, сел рядом. Его взгляд скользнул по мне, чуть задержался на шее, где оставались едва заметные следы его зубов. Уголки его губ дрогнули.              — Оголодала, киса? — спросил он, протягивая кружку.              — Постоянно, — ответила я. — Особенно по вам.              Они переглянулись — Итачи с тенью улыбки, Тоширо с прищуром.              — Пока ешь, мы в безопасности, — заметил Тоширо, усаживаясь рядом. — Голодная ты куда опаснее.              Я показала клыки и ткнулась носом в его щёку.              — Ага. Я хищник.              На ужин была рыба и рис. Просто. Вкусно. Уютно.              Они кормили меня по очереди.              Итачи — аккуратно, сдувая пар с каждой ложки, его пальцы касались моего подбородка, когда он подносил еду.              Тоширо — чуть дерзко, сунув сразу целый кусок мне в рот и наблюдая, как я мну щёки, пытаясь справиться с неожиданной порцией.              — Вот так, — ухмыльнулся он, и пальцем стёр со щёки каплю. Я слизнула его палец — медленно, с вызовом.              Он не отдёрнул. Только зрачки расширились, став почти чёрными в свете костра.              А вокруг нас темнел лес, трещал огонь, и где-то в вышине уже зажигались первые звёзды.              Когда солнце кануло за горизонт, окрасив небо в бархатные фиолетовые тона, мы тронулись в путь. Вернее, они шли. Я же безвольно повисла на Тоширо, прижавшись щекой к его прохладной груди, как котёнок, вцепившийся в тёплый плед.              Его шаги были размеренными и уверенными. Казалось, сама земля мягко поддавалась под его стопы. Я чувствовала, как подо мной играют его мышцы, как ритмично покачивается его тело в такт шагу. Лёгкий холодок, исходящий от его кожи, проникал сквозь тонкий шёлк кимоно, но мне было не до дискомфорта — лишь бы не отпускал.              Моя голова бессильно клонилась к его плечу, а непослушные пряди волос колыхались при каждом его движении, щекоча шею. Где-то рядом, незримо, шагал Итачи — его присутствие ощущалось кожей, как тёплый отсвет угасающего костра.              «Спи» — будто шептало его молчание.              Но я не спала. Просто растворялась в этом моменте. В этом странном уютном мире, где меня несли, как драгоценную ношу. Где дыхание Тоширо смешивалось с шепотом ветра. Где звёзды, проглядывающие сквозь чёрные кружева крон, казались такими близкими, что можно дотянуться.              Его пальцы время от времени слегка сжимали мои бёдра — проверяя, не соскальзываю ли. Иногда он наклонялся, и его дыхание, прохладное, как ночной бриз, касалось моей макушки.              А я... лишь крепче впивалась в него, пряча улыбку в складках его одежды.              «Мой ледяной капитан» — пронеслось в голове, заставляя сердце учащённо застучать. Но вслух я не произнесла ни слова. Зачем? Он и так всё знал.              Мы двигались вперёд — в ночь, в тишину, в неизвестность.              И это было... прекрасно.              Когда вдруг...              Воздух вздрогнул. С резким хлопком материализовался ястреб Саске — чёрный, как сама ночь, с перьями, отливающими синевой молний. Он камнем рухнул на руку Итачи, когти впились в кожу, оставляя алые царапины. К его лапе был привязан обугленный клочок пергамента.              — Ну что, дружок? — я протянула руку, но птица резко клюнула меня в палец.              Боль, острая и жгучая, заставила дёрнуться.              — Ой, злюка... — я прикусила ранку, ощущая на языке металлический привкус. — Прямо как хозяин...              Тоширо, наблюдавший за этой сценой, фыркнул, притягивая меня ближе к себе. Его холодные пальцы впились в мои бока, удерживая.              — Как оперативно. Уже прогресс, — пробормотал он, и его дыхание обдало мне шею.              Я заёрзала, и он нехотя ослабил хватку. Но ладонь осталась на пояснице — твёрдое напоминание: «Сиди смирно».              Тем временем Итачи разворачивал свиток. Медленно. Будто боялся, что бумага рассыплется у него в пальцах. Его руки, всегда такие точные, едва заметно дрожали. Воздух вокруг на мгновение сгустился, стал горячее — будто его чакра выдала вспышку эмоций, которую он тут же подавил.              — Ну и? — Тоширо поднял бровь. В его голосе звучала привычная сухость, но глаза выдавали любопытство. — Что написал наш угрюмыш?              — Ня-ха-ха-ха! — я закатилась со смеху, чувствуя, как живот сводит от смешных судорог. — «УгрюМыш»! Тоширо, ты гений!              Итачи развернул остатки послания.              Рисунок мышонка уцелел, но угол был обуглен дочерна — будто его подносили к огню, но в последний момент передумали.              На обороте — внушительная клякса. Как будто что-то написали и замазали.              «Может из вредности?»              — Ничего, — сказал Итачи, но его веки дрогнули.              Один раз. Почти незаметно.              — Ну что, добавим новинку в нашу коллекцию?              Я сложила печати.              Из воздуха материализовалась энциклопедия — потрёпанная, пахнущая пергаментом и кошачьей мятой.              Итачи увидев её, молча протянул мне свиток. Его пальцы на мгновение задержались на моих — тёплые, с лёгкими шрамами от бесчисленных тренировок с кунаями.              — М-дя... — я бережно вложила листок между страниц, рядом с пожелтевшей фотографией: маленький Итачи и улыбающийся Саске с котом в руках. — Хоть не выбросил! И почти не сжёг!              Тоширо заглянул через моё плечо, его дыхание холодком пробежало по моей шее.              — Ты и правда собираешь всю эту... сентиментальную чепуху? — спросил он, но взгляд его застрял на фотографии.              — Это не чепуха! — я ткнула его носом в книгу. — Это история. Нашего прайда.              — Конечно, свора кошачьих, — захихикала Рангику, её голос звенел на ветру. — Только не пойму, кто из вас кто.              — Да-да-да, — я рассмеялась, выгибаясь в пояснице. — Кошак — пантера, — кивок в сторону Итачи, чья тень действительно напоминала гибкого чёрного хищника, — Тоширо — лев... а я…              — Тигрица! — выпалила Рангику, не дав мне договорить. — С самыми острыми когтями, громким рыком и нравом пожарче!              Я захихикала, гордо выпятив грудь, чувствуя, как Тоширо за моей спиной всё же усмехнулся.              «Он доволен? Нет, даже торжествует…»              Тоширо фыркнул, сдерживая смех, но его пальцы уже скользили по моему боку, вызывая мурашки:              — Тигрица? — его голос стал опасным шёпотом. — Мне кажется, ты больше похожа на... котёнка.              «Дразнится? Гад».              Упрямо изогнулась, пытаясь вырваться, но он уже прижал меня к себе, не давая убежать. Его ледяные пальцы неожиданно впились мне в бок, заставляя пискнуть. Я только мурлыкнула в ответ, прижавшись к его ладони. Его объятия были как ледяная река — сначала холодно, потом уже не можешь вырваться.              Итачи наблюдал за нашей вознёй:              — Прайд силён, пока держится вместе, — произнёс он, и в его голосе впервые за вечер появились ноты тепла.              Наступила тишина. Даже Рангику замерла.              Я перевела взгляд с одного на другого: Тоширо, всё ещё держащий меня в замке, Итачи с ястребом на руке, Рангику с застывшей улыбкой.              «Мы — прайд. И если кто-то решится нас разделить… Пусть попробует и поймёт — мы не просто звери. Мы — хищники».              Ястреб тем временем растворился в воздухе, оставив после себя лишь запах грозы и следы когтей на коже Итачи.              «След остался... — подумала я. — Значит, ещё не всё потеряно?»