Глава 44. Не фарфор, а буря
14 июля 2025 г., 21:39
11 июля
Утро началось с того, что я проснулась, будто меня вышвырнули из самого сладкого сна прямо в кипящий котёл неудовлетворённости. Всё тело горело, каждая мышца дрожала от напряжения, а под кожей бегали миллионы иголок. Я лежала между ними, распластанная, чувствуя, как их дыхание — ровное, спокойное, проклятое — обжигает мою кожу. «Сейчас сорвусь. Сейчас взорвусь. Сейчас…» — Коша-ак… — протянула я, впиваясь ногтями в плечо Итачи. — Ты… пахнешь… слишком… вкусно… Он лишь выдохнул и мягко обнял меня, вжавшись с ленивым, тягучим мурчанием, будто только что вынырнул из сна. Его волосы щекотали нос, а грудь — широкая, тёплая — ритмично поднималась под моим дыханием. — Задохнусь… — буркнул он, уткнувшись лицом мне в грудь. Голос приглушённый, но до смешного довольный. За спиной скрипнул футон. Холодные пальцы скользнули по боку — я дёрнулась, как от удара током, и тут же на меня навалилось что-то тяжёлое. — Уфф… — простонала я. — Тоширо… — Не двигайся, — рыкнул он, прижимаясь крепче. — Мягкая. — Я тебя задавлю, — захихикала я, вжимаясь в его грудь спиной. — Ну как же, лёгкая. Молчи. Спи. «Какой же он… захватчик. Моё ребро щёлкнуло…» Но я не сопротивлялась. Под этим прессом их тел было удивительно спокойно — будто я гусеница, свернувшаяся в их тепле. Уснула, сама того не заметив. А потом проснулась раздражённая. Нет — не так. Проснулась с ощущением, будто внутри меня бурлит вулкан: жар, зуд, нетерпение. Каждая клетка требовала прикосновений, ласки, близости — но вместо этого… Итачи лежал рядом, его пальцы нежно перебирали мои волосы, как котёнка по шёрстке, а Тоширо, уже принявший душ, стоял в одном полотенце, взъерошивая мокрые волосы. Солнечные лучи скользили по его мускулам, сверкая, дразня. Они оба вели себя сдержанно. Будто я хрупкая фарфоровая кукла, а не женщина, готовая взорваться от неудовлетворённости. Но каждый их взгляд, скользящий по моему телу, лишь подливал масла в этот костёр. «Да что с ними такое?!» — Доброе утро, — прошептал Итачи, и его голос, обычно такой манящий, сейчас звучал как насмешка. Я резко перевернулась, отстраняясь. — Если ты снова скажешь что-то вроде «отдохни» или «не торопись» — я тебя придушу. Его губы дрогнули в едва заметной улыбке. Чёрт возьми, он наслаждался этим. Тоширо, завязывающий пояс хакама, даже не обернулся. — Ты слишком возбуждена, киса. Хотя спала спокойно. — Я не хочу спокойно! — выпалила я, дёрнувшись. — Ты знаешь, что я… что мне… — Что тебе что? — Он нарочно тянул слова, наслаждаясь моей реакцией. Я закусила губу. Он знал. Он всегда знал. Просто любил издеваться. — Я хочу покувыркаться! — вырвалось, прежде чем я успела сдержаться. Итачи улыбнулся уголками губ, а Тоширо лишь продолжил одеваться. Спокойствие, режущее, как нож. — Хватит уже, — прошипела я. — Вы только мурлычете! Итачи приподнялся на локте, его чёрные волосы рассыпались по плечам, а взгляд… этот проклятый взгляд, полный ненавистного понимания… — Разве? Я зарычала. Буквально. — Вы издеваетесь?! Неделю! Целую неделю! Вы кормите меня, укладываете спать, гладите, как котёнка, но стоит мне попытаться хоть что-то начать — вы либо усыпляете меня массажем, либо доводите до изнеможения тренировками! — Мы заботимся, — сухо бросил Тоширо, хотя его плечи дрожали от сдерживаемого смеха. — Ты в положении. — В положении! — передразнила я. — В положении бомбы замедленного действия! Потому что если вы не тронете меня сегодня — я взорвусь! Тишина. Очень дипломатичная. Очень раздражающая. — Я устала! — зашипела я, почти срываясь. — От нежности! От поглаживаний! От «потерпи, киса»… Тоширо наконец повернулся, и в его глазах читалось чистейшее удовольствие. — Какая ты прелесть. Я чуть не плюнула в него. Итачи уже начал посмеиваться, опустив голову, чтобы скрыть улыбку. — Да сколько можно?! — вскочила я, сжимая кулаки. — Я уже срываюсь и скоро начну крушить всё вокруг, потому что двое идиотов решили, что я не выдержу их внимания! В этот момент в дверь бесцеремонно заглянула Рангику. Её золотистые волосы переливались в утреннем свете, а на губах играла улыбка хитрой лисы. — О-о-о, у нас тут бунт на корабле? — протянула она, присаживаясь на подоконник. — Котёнок, ты выглядишь так, будто готова сжечь дотла всё в радиусе пяти километров. — Потому что я готова! — А они, — она кивнула в сторону Итачи и Тоширо, — всё ещё играют в «берегите хрустальную вазу»? — Им весело. — Я скрежетала зубами. — Им нравится видеть, как я с ума схожу. — Ну конечно нравится, — рассмеялась Рангику. — Ты же вся дрожишь, как натянутая струна. Это чертовски заводит. Итачи прикрыл глаза, делая вид, что не слышит, но уголок его рта дёрнулся. Гад. — Дай угадаю, а ты хочешь, чтобы тебя хорошенько… — она сделала выразительный жест рукой, — …прижали к стенке? Я решительно закивала, вызывая у Рангику задыхающийся хохот. Итачи тихо выдохнул, а Тоширо демонстративно затянул пояс туже. — Ладно, мальчики, хватит мучить бедную кошечку. Или вы хотите, чтобы она вас по-настоящему поцарапала? Итачи вздохнул, но в его глазах мелькнуло что-то тёмное, опасное. — Может, и хотим. Я замерла. И тут мой живот предательски заурчал. — Хочу кушать, — надула губы. — А с этим разберёмся вечером… Они играли со мной. И я ненавидела это. Но больше всего ненавидела то, что мне это нравилось. Завтрак прошёл быстро, и мы тут же двинулись в путь. Дорога петляла между вековых кедров, их могучие стволы укрывали нас от полуденного солнца. Воздух был густым, пропитанным смолой и влажной землёй — каждый вдох обжигал лёгкие, будто я глотала сам лес. Тоширо шёл впереди, его широкие плечи рассекали воздух, как лезвие. Каждый шаг — чёткий, безжалостный, будто он не просто идёт, а прокладывает путь, оставляя за собой невидимую тропу, по которой нам дозволено следовать. Итачи замыкал шествие. Его шаги были бесшумны, а тёмные глаза сканировали окрестности с холодной точностью. Но иногда я ловила его взгляд на себе — и тогда в этой глубине вспыхивало что-то тёплое, почти обжигающее. Рангику шла рядом, необычайно трезвая и поэтому особенно раздражительная. — Ты сегодня совсем беспокойная, — заметила она, лениво закидывая руки за голову. — Я не беспокойная! Я просто... Итачи протянул мне флягу: — Пей. От тошноты. Я фыркнула, но сделала глоток. Имбирный чай обжёг губы. Сладковатый, с лёгкой остротой — точно рассчитано, чтобы унять бунтующий желудок. — Спасибочки, — пробормотала я, неохотно возвращая флягу. Тоширо обернулся, его бирюзовые глаза сверкнули: — Если устала — скажи. — Я не инвалид! — огрызнулась я, когда он шагнул ко мне, явно собираясь взять на руки. Он стиснул зубы, и я увидела, как напряглись его скулы. — Ну почему мы ползём, как улитки?! — зашипела я. Моя энергия била через край, и я носилась вокруг них, как опавший лист в урагане. Волосы развевались, внутри всё клокотало, будто вулкан перед извержением. Каждое движение рождало искры, каждый жест был слишком резким, слишком яростным. — Ты гиперактивна, — заметил Итачи. Его бархатный голос скользнул по коже, как тёплый ветерок. — А ты — слишком спокойный! — закричала я, ткнув его в плечо. — Как будто не идёшь рядом с беременной богиней в самом расцвете гормональной ярости! Не раздумывая, я впилась пальцами в его упругие ягодицы, выпустив когти. Но он даже бровью не повёл — только уголок губ дрогнул. — Боишься, что не справишься со мной? — дразняще прошептала я, толкаясь грудью. — Нет, — его губы изогнулись. — Боюсь, что потом тебе будет сложно ходить. «Ох, демонюга!» — мысль пронеслась молнией, заставив сердце бешено застучать. — Фух, скучный! — фыркнула я, отпрыгивая назад. Но прежде чем убежать, я поймала его взгляд — и увидела в этих тёмных глазах огонь. Такой обжигающий, такой ненасытный, что дыхание перехватило. — Поймаешь — твоё! — крикнула я через плечо, вызывающе хлопнув себя по ягодицам. И снова пустилась в бег, оставляя за собой раскатистый смех Рангику. Тоширо тяжело вздохнул: — Егоза. В следующий раз привяжем тебя к телеге. — Попробуй! — рассмеялась я, целуя его в щёку на лету. — Только потом не жалуйся, если ускачу в поля, как дикая лошадь! Нья-ха-ха-ха! Он сдержал смех, но в его глазах промелькнуло что-то тёплое — и это только подлило масла в мой внутренний пожар. «Чёрт возьми, они знают, что творят. Им нравится это. Нравится видеть, как я сгораю… Изверги!» Позже мы устроили перепалку на берегу речки. — Можно хотя бы не рисковать? — навис надо мной Тоширо. — Рисковать?! Это же просто ручей! — поразилась я. — У тебя с водой беда! — Ты забыл, кто я такая? Итачи терпеливо ждал, скрестив руки. А потом… просто подошёл, поднял меня — будто пёрышко — и перешёл воду. Молча. — Это нечестно, — проворчала я, но обняла его за шею, чувствуя, как его дыхание ласкает кожу. «Почему он всегда так делает? Просто берёт и… решает». Тоширо шёл следом, явно недовольный, но смирившийся. Когда мы остановились на отдых, Тоширо тут же усадил меня на поваленное бревно и сунул в руки лепёшку с мёдом. — Ешь. — Я не голодна! — Ага, конечно, — фыркнул он и обхватил мои бёдра своими вечно холодными руками. — Отстань! — я дёрнулась, но его пальцы впились в мягкие бока, щипая и сминая. — Ты же любишь, когда я тебя тискаю. — Ненавижу! Но тело предательски расслабилось. Итачи наблюдал с лёгкой улыбкой, а потом подошёл и начал гладить мои волосы, будто успокаивая дикого зверя. — Расслабься, — прошептал он, и его пальцы заскользили по голове, снимая напряжение. Тоширо, почувствовав слабину, притянул меня к себе так, что кости затрещали. — Душишь! — зашипела я. — Ты же в восторге, киса. «Чёртовы мужчины… Тоширо душит, будто боится, что я испарюсь. Итачи наблюдает, считает каждый мой вздох. Как будто я — сложная миссия, а не женщина, которая вот-вот взорвётся от их же собственных игр. Им весело. Они нарочно тянут, как кошки с мышкой… Но кто сказал, что я — мышка?» После обеда я не выдержала. Остановилась посреди тропы — руки в боки, волосы растрёпаны, взгляд хищный. — Тоширо. Он поднял бровь. — Спарринг. Сейчас. — Ты в таком состоянии — это плохая идея. — Если кошак не даёт, то хоть ты отработаешь. — Я оскалилась, чувствуя, как когти сами собой выпускаются. — Если откажешься — нападу без предупреждения. И укушу насмерть. Его губы дрогнули. В глазах вспыхнул тот самый опасный блеск — холодный, острый, как лезвие перед ударом. — Бросаешь вызов, егоза? — Готовься быть искусанным. Мы сошлись на поляне — босиком, на траве, без оружия, без правил. Ветер трепал мои волосы, а в груди бушевала буря, готовая сорваться с цепи. Я рванула первой — как молния, как бешеная кошка. Без тактики, без расчёта — только ярость, воплощённая в движении. Тоширо ловил мои удары, уклонялся, но я не сбавляла темп. Вцепилась в него руками, ногами, когтями. Била, царапала, кусала. Он отступал — не потому что не мог отбить, а потому что любовался. Гад. — Ты на что-то злишься, киса? — язвительно бросил он, перехватывая моё запястье. Я извернулась, ударила бедром в бок, впилась зубами в шею. — Ты знаешь, на что! Он рассмеялся — глубоко, низко, с удовольствием. — Какая ты… Снова атаковала — с разворота, с рывка, без передышки. — Сдаёшься, киса? — он усмехнулся, ловя моё запястье. — После тебя! Вывернулась, ударила ногой, вцепилась в него, как дикая кошка. Я била его снова и снова, пока он не прижал меня к земле, нависая сверху. Его дыхание вырывалось из груди, как у хищника. — Скажи честно, — его глаза сияли, как лёд на солнце, — ты возбуждена или просто бешеная? — А ты думаешь, это разные вещи? Он рассмеялся снова. И снова я вцепилась в него, выгибаясь, шипя: — Я не фарфор! Я — буря! А вы меня задушите этой опекой! Он не ответил. Просто вжался губами в мою шею, его руки сжались на моих бёдрах — почти так, как я хотела. Почти. Он смеялся. СМЕЯЛСЯ! — Ты такая… красивая, когда злишься. Я взвыла от ярости и впилась зубами ему в плечо. Он застонал — но не от боли. Итачи и Рангику стояли неподалёку, наблюдая. Итачи — неподвижный, как тень. Его чёрные глаза неотрывно следили за каждым моим движением, готовый в любой миг вмешаться. Но в его взгляде не было тревоги — только глубокое, почти хищное внимание, будто он изучал не просто бой, а саму суть моего бешенства. А Рангику… О, Рангику болела за меня так, будто на кону стояла её личная гордость. — Давай, котёнок! — кричала она, размахивая кулаком. — Врежь ему как следует! Пусть знает, с кем связался! — Она и так не сдерживается, — сухо заметил Итачи, но в его голосе сквозило скрытое одобрение. — А я хочу, чтобы она его вообще в землю вбила! — засмеялась Рангику. — Капитанчик слишком зазнался! Я, между тем, не собиралась сдаваться. — Слышал, капитанчик? — шипела я, вырываясь из захвата. — Твои же подчинённые против тебя! Он оскалился, не выпуская меня из железной хватки. — Мои подчинённые знают, кто здесь главный. — Главная — Я! — вырвалось у меня, и я впилась ему в предплечье зубами. — Грызи его, котёнок! — подбадривала Рангику. Итачи вздохнул, но уголок его губ дрогнул. — Если она его загрызёт, придётся вмешаться. — Ой, да ладно тебе! Пусть повеселятся! Я тем временем почти одержала верх — одной ногой прижала Тоширо к земле, пальцы вцепились в его волосы. — Ну что, капитан? Сдаёшься? Он взглянул на меня снизу вверх — его бирюзовые глаза смеялись. — Ни за что. И в этот момент он резко перевернул меня, прижав спиной к траве. — Я сверху, женщина. — Нечестно! — закричала Рангику. — Замолкни, Мацумото, — проворчал Тоширо, удерживая мои запястья. Когда бой закончился, я лежала на траве — волосы спутаны, губы припухшие, дыхание сбито. Тоширо сел рядом, запрокинул голову к небу. — Проиграла, — выдохнул он. Я повернулась к нему — всё ещё злая. Всё ещё голодная. Всё ещё не получившая то, чего хочу. Но впервые за всю неделю — понятая. И тогда до меня дошло. Они не просто отказывали мне. Они мучили меня. Наслаждались моим бешенством, моей дрожью, моим голодом. — Ладно, раз уж ты проиграла… — Рангику подмигнула. — Значит, вечером придётся взять реванш. Тоширо фыркнул. Итачи вздохнул, но в этот раз улыбнулся по-настоящему. Рангику рассмеялась, похлопала его по плечу. — Ну что, делаем ставки, кто кого сегодня «победит»? Итачи прикрыл глаза. — Я ставлю на неё. — Так я тоже! — Конец вам обоим! — завопила я, но Тоширо уже прижал ладонь к моему рту, заглушая возмущения. — Тихо, егоза. Вечером разберёмся. И я уже предвкушала этот момент. Когда мы добрались до селения, небо уже переливалось сливочными оттенками, а по горизонту плыли огненные облака — будто подожжённые последними лучами солнца. Запах жареных каштанов и звуки флейты впились в меня ещё до того, как мы вышли из леса. Я ускорила шаг, чувствуя, как музыка цепляется за рёбра, заставляет кровь бежать быстрее. Шум, гам, крики торговцев, сливающиеся в единую симфонию с музыкой. Караваны с лошадьми, пёстрые повозки, увешанные фонариками, что качались на ветру, словно пьяные светлячки. Дети смеялись, носились между ног, а в небе то и дело взрывались фейерверки, осыпая всех искрами. А я — на взводе. Никогда не умела просто идти мимо музыки. Флейты и барабаны впились в кожу, как когти, и я сорвалась. Даже не оглянулась на возмущённый крик Тоширо: — Хоть бы не потерялась, киса! Его голос растворился в дыму жаровен, а я уже кружилась среди толпы в вихре цветных юбок, внезапно пойманная чужими руками. Твёрдыми. Слишком уверенными. — Ты танцуешь, как пламя, — прошептал незнакомец с тёмной кожей, и его пальцы впились мне в талию — слишком низко, слишком собственнически. Я закинула голову, чувствуя, как бирюзовые волосы вздымаются. — А ты держишь, как мешок с рисом, — рассмеялась, толкая его в живот коленом. Незнакомец резко сжался, наверняка увидев их. Итачи появился бесшумно, как тень. — Руки, — произнёс он тихо. Так тихо, что услышала только я. Но парень понял. Он резко отпустил меня, отпрянув — лицо вдруг побелело, глаза расширились от ужаса. За спиной раздался тот самый всплеск чакры, от которого по спине пробежали ледяные мурашки. — Смотреть можно — прикасаться запрещено, — голос Тоширо звучал слишком яростно, по-звериному, с низким рычанием, от которого даже у меня ёкнуло сердце. Итачи не тронул парня. Просто встал между нами, спиной ко мне. Я заметила, как он разжал кулаки — пальцы слегка дрожали. Повернулся ко мне, внешне всё так же спокоен. Только глаза — чёрные, бездонные — вдруг вспыхнули алым, и в них читалось одно: «Я рядом. Ты в безопасности». Тоширо, появившийся как снежный вихрь, одним взглядом приморозил наглеца к земле, а меня притянул к себе так, что дыхание перехватило. Его руки сомкнулись на моей талии, пальцы впились в кожу с той самой привычной жадностью. — Беспечная какая, — прорычал он мне в губы, прижимая к груди так плотно, что я почувствовала каждый мускул. — Пока вы рядом, мне нечего бояться! Итачи лишь приподнял бровь, но в его взгляде читалось одобрение. — Да ладно вам, он даже не успел испугаться как следует! — рассмеялась Рангику, подходя с порцией уличной еды. Итачи улыбнулся — слишком спокойно, а Тоширо рыкнул: — Танцуй, киса. Он никогда не танцевал. Но сейчас его ладони скользили по моей спине, замораживая кожу даже через ткань. — Ты же ненавидишь толпу, — прошептала я, извиваясь в его руках, вдыхая холод — снег и сталь. — Зато обожаю, когда ты на меня так смотришь. Его голос прокатился по шее, низкий, густой, заставляя сердце биться чаще, а живот сжаться от предвкушения. Мы двигались в такт — я в окобо, почти доставая ему макушкой до носа. «На каблуках можно и стоя...» Мысль вспыхнула в голове, сопровождаясь неприличным намёком Рангику о любимой позе Тоширо. — Как удобно, — прошептала, закидывая руку ему на шею и плотнее прижимаясь объёмной грудью, чувствуя, как его дыхание сбивается, а пальцы впиваются в мои бёдра. Он прикусил мою губу — нежно, но с обещанием чего-то большего, и я застонала, чувствуя, как тепло разливается между ног. — Что там в твоей маленькой развратной голове? Но тут меня вырвали из его объятий — девушка с каравана схватила за руку, сверкая глазами: — Ты слишком красива, чтобы просто кружиться. Идём зарабатывать! — Ня-ха-ха! Я бросила взгляд на Тоширо, который сжал кулаки, и на Итачи — его глаза снова вспыхнули алым. «Вот я вам устрою...» — промелькнуло в голове, и я подарила им взгляд, полный обещаний: «Вы ещё пожалеете, что заигрались». И рванула за девушкой, не оглядываясь. Я преобразилась за считанные минуты. Караванная девчонка ловко затянула шнуровку топа-ромба — плотно, до боли. Моя грудь приподнялась, едва прикрытая тончайшим шёлком. Каждое движение отзывалось щекоткой по соскам — приятно, почти игриво, будто лёгкие кошачьи лапки играли с кожей. Юбка — пурпурная, как закат, с разрезами до самого пояса — вздымалась при каждом повороте, обнажая голые ноги и подвязки, туго стягивающие упругие ляжки. На них — дюжина леденцов, спрятанных в шёлковых кармашках, каждый — как обещание чего-то сладкого. На лице — маска из цепей. Она звенела при каждом шаге, холодные звенья скользили по горячей коже. Браслеты на щиколотках отбивали ритм, а босые ноги чувствовали землю — тёплый камень, прохладный песок, грубые доски. «Ох, какая прелесть!» — промелькнуло в голове, когда я кружилась перед зеркалом. Бирюзовые волосы вились по обнажённым плечам, «кошачьи уши» на макушке подрагивали в такт движениям. Я была соблазном, что не терпит запретов. Десятка девушек, переодетых как я, вышла к толпе. Музыка ускорилась, закружившись в бешеном ритме. Барабаны бились в унисон с моим сердцем. Я извивалась в танце, чувствуя, как цепочки маски звенят в такт каждому движению, а пышная юбка вздымается, обнажая больше, чем скрывала. Десятки глаз прилипли к моей коже жгучими точками. Тоширо застыл, будто поражённый молнией. Его капитанская осанка — скрещённые руки, прямая спина — никуда не делась. Но теперь в ней читалось другое: напряжение готового к прыжку хищника. Он ждал. Терпел. Но это было ненадолго. Итачи наблюдал со стороны. Чёрные глаза скользили по толпе, но всегда возвращались ко мне — к моим движениям, к моей игре. Его взгляд был тёмным, глубоким, как бездна. И всё же — не мог отвести взгляда. Я толкнула невысокую девушку грудью — мягко, но уверенно. Её спина вжалась в шершавую стену. Мы замерли — только браслет на щиколотке звякнул, когда я медленно, пластично подняла ногу. Юбка скользнула вниз, обнажая кожу. Толпа застыла, когда я растянулась в шпагат, прижимая её ещё сильнее. Её глаза расширились, губы задрожали. Парень рядом грохнулся с фонтаном крови из носа. «Какая прелестная реакция...» — промелькнуло у меня, прежде чем я рассмеялась — хищно, весело, почти безумно. Резким движением вынула леденец из кармашка, сорвала упаковку. Наклонилась ближе, чувствуя, как цепочки маски скользят по её пылающим щекам. — Вот твоя награда, — прошептала, и кончик сладости коснулся её дрожащих губ. Я намеренно задержала палочку между зубами на секунду дольше. Её пальцы впились мне в бёдра — крепко, судорожно. «Как же это весело!» — радостно отметила я, улыбаясь в предвкушении. Я металась между людьми, раздавая леденцы, ловя их восхищённые взгляды и смех. Девушки краснели, когда я приближалась — шпагатом прижимая их к стенам, оставляя без дыхания. Они смеялись, смущались, но никто не отказывался. Все знали: это просто игра. Итачи понял первым. Рассчитав моё приближение, он внезапно опустился на землю — грациозно, как пантера, которая замерла перед прыжком. Его взгляд скользнул по моему телу медленно, оценивающе, запоминая каждую деталь. — Леденцы только для тех, кто ниже тебя? — его голос был низким, опасным. В чёрных глазах вспыхнул голод — не жестокий, а терпеливо вынашиваемый. Тот самый, что ждал своего часа. Я склонилась, касаясь его щеки цепочками маски: — Умный мальчик. Его рука потянулась ко мне — осторожно, почтительно. Но я перехватила её, уверенно усевшись коленом на бёдра. Когда я подняла вторую ногу в шпагате, его запястье оказалось зажато под моим коленом — плотно, с намёком на власть. Я оскалилась — тихо, хищно — наблюдая, как его зрачки расширяются, становясь совершенно чёрными. «Обожаю видеть его таким...» — промелькнуло внутри, пока я проводила пальцами вниз, к набедренной повязке. Якобы случайно коснулась его напряжённого торса. Каждый мускул дрожал под моими кончиками. Сглотнув, он послушно приоткрыл рот. В этот момент я приблизилась, не отрывая взгляда от его лица. Медленно, с наслаждением, я скормила ему леденец — губы к губам, дыхание к дыханию. Сладость растекалась между нами, будто обещание чего-то большего. — Прикасаться запрещено, — прошипела я, оскалив клыки. Но он не испугался. Наоборот — его глаза вспыхнули, губы едва дрогнули. Я видела, как он не может скрыть восторг, как ни старался казаться спокойным. Чувствовала напряжение, готовое вот-вот прорваться. А я обожала это. Ласкала его плечи озорными ладонями, хихикала почти в губы, дразнила. Задержалась — всего на секунду дольше, позволяя ему прочувствовать, как я могу быть близко и всё равно недосягаема. Он напрягался. Сдерживался. «Ну же… попробуй…» И тогда — рывок. Я уже крутилась в танце, оставляя его дрожащим от сдержанности, зная, что его взгляд не отпускает меня ни на миг. Он следил за каждым моим движением — как хищник, который выбрал добычу, но ещё не решил, когда её поймать. Тоширо и Рангику стояли рядом. А я вплелась между ними, чувствуя, как ритм музыки пульсирует у меня в крови. Бёдра сами собой покачивались в такт, а мой смех рассыпался хрустальными осколками по вечернему воздуху. — Мр-рня-я… Ну что, капитан, — хихикнула я, кружась перед ним, будто кошка вокруг добычи, — нравится? Он молчал. Только сжал челюсти так, что скулы резко обозначились на лице. Но я видела — он горит изнутри. Сдерживается. Дрожит. — Безумно, — выдавил он сквозь зубы. И в этом одном слове было столько сдержанного жара, что у меня закружилась голова. Оно пронзило меня, как удар тока. Его ладонь потянулась ко мне — медленно, почти неосознанно. Очевидно желая прикоснуться. Проверить, настоящая ли я. Или только плод его фантазии. — Правда-правда? — прошептала я, ластясь к его руке, но не касаясь. Лишь цепочки маски скользили по его коже, как кошачьи усы. Тонкий намёк. Он замер. Глаза расширились, пальцы слегка дрожали. «Он старается не смотреть ниже подбородка... Но я-то знаю — он уже представил, как эти леденцы тают... на моей коже. О, если бы он только знал, что ещё могу...» Я извивалась, как змея, подбираясь ближе, почти касаясь его торса своим декольте. Чувствовала, как его дыхание становится прерывистым, как всё тело напрягается в попытке сохранить контроль. — Ты так дрожишь, — хихикнула я, касаясь кончиком носа его подбородка, но не давая желанного поцелуя. Он стиснул зубы, но не отстранился. Наоборот — его руки вдруг впились в мои бёдра, притягивая ближе. В глазах полыхало нечто дикое, первобытное. Желание, которое вот-вот прорвёт плотину. — Плохой мальчик... — прошептала я и резко выскользнула из его объятий, оставив с пустыми ладонями. Секунда — и Тоширо рухнул на колени, приняв позу сейдза. Я рассмеялась, видя, как горят его глаза. Как они жаждут, как терпение истончается до боли. — Хочешь леденец? — просияла я, оскалив клыки. — Хочу. — Но ты же не ешь сладкое. Он смотрел на меня так, будто готов был проглотить целиком. Каждый нерв в теле был натянут, как струна. Его взгляд прожигал, будто хотел разорвать пространство между нами. Развернувшись, я прижала Рангику к скале вытянутой вверх ногой. Играя, выгнула спину, заставляя грудь соблазнительно всколыхнуться. Из подвязки достала последний леденец. Пальцы медленно разворачивали обёртку — нарочито неторопливо. Тоширо застыл. Глаза полыхали. Он следил за каждым моим движением с таким напряжением, что мне показалось — я слышу, как он скулит. Я не спеша зажала палочку между зубами. — От тебя я приму всё что угодно, — прохрипел он, и в голосе было столько необузданной жажды, что у меня подкосились ноги. «Мой непоколебимый... сдался... А ведь твердил — «не время». Как же сладко видеть, как этот ледяной фасад трещит по швам...» Но когда я поднялась, собираясь отпустить Рангику, та ловко выхватила леденец у меня изо рта. — Ой, этот последний, может, в следующий раз? — засмеялась она, блеснув глазами. Я лишь игриво хихикнула и рванула прочь. Другая танцовщица подошла к Тоширо, застывшему в оцепенении, и склонилась над ним — близко, слишком близко. — Женщина, я женат, — прорычал он сквозь зубы, вскакивая так резко, что бедняжка отпрянула. И не только она. Рангику закатилась смехом, сгибаясь пополам. Слёзы блестели на её ресницах. Тоширо вспыхнул, схватил её за голову — она взвизгнула, кожу обдало холодом. А я уже кружилась в центре толпы, чувствуя, как лёгкая ткань юбки вздымается с каждым движением, открывая кожу ветру. Музыка пульсировала в висках, смех звенел, как колокольчики, и я снова растворилась в этом вихре — без мыслей, без правил. Но где-то там, за спиной, два взгляда прожигали мне кожу. Тяжёлый, как снежная лавина. И тёмный, как глубокая вода. Я была свободна. Но ненадолго. Натанцевавшись до головокружения, я направилась переодеваться. «Хорошо бы оставить этот наряд…» — Одежду? — караванная девчонка скривила губы в хитрой ухмылке. — Да ты её уже отработала! К тому же… Она захихикала, бросив взгляд за мою спину: — Твой белый демон выкупил её целиком. Велел «не снимать». Я застыла. «Тоширо… купил?» Пауза — и я рассмеялась так звонко, что даже фонари на повозках закачались в такт. «Ну что ж, капитан… Ты сам напросился. Теперь терпи...» Я рванула вперёд, чувствуя, как пурпурный шёлк обвивает ноги, будто хочет удержать. Цепочки маски били по щекам — холодными каплями. Толпа расступалась, но мне было плевать. Пусть видят. Пусть знают. Главное — чтобы он не смог отвести взгляд. «Хочешь, чтобы я осталась в этом? Тогда разбирайся с последствиями...» Обернувшись на бегу, я поймала его взгляд — бирюзовый, яростный, голодный, дикий. Медленно, нарочито провела языком по леденцу, выхваченному в награду. Сладость растеклась по нёбу, а глаза Тоширо сузились. — Поймай, если осмелишься! — мурлыкнула я, добавив в голос кошачью издёвку. — Нья-ха-ха-ха! Тоширо замер на месте. Я видела, как дрогнули его ресницы — единственная слабость, проскользнувшая в его ледяной маске. — Араси-чан... — моё имя вырвалось у него сквозь зубы, тихим предупреждением. Его пальцы сжались так, что кожа на костяшках натянулась. Вокруг сандалий заплёлся ледяной узор, трещащий, словно ломающиеся ветви. «Ох, как же это прекрасно — видеть его таким...» Он не побежал. Нет, Тоширо сейчас не бежал. Он двигался — стремительно, беззвучно, как снежная буря, настигающая неосторожного путника. Воздух вокруг него колол кожу, заставляя случайных зевак поёживаться и пятиться. Я чувствовала его взгляд на спине — тяжёлый, режущий холодом. Итачи не шелохнулся. Стоял, прислонившись к столбу, чёрные одежды сливались с темнотой. Его глаза — два бездонных колодца — скользнули за мной, затем к Тоширо. — Интересно... — прошептал он так тихо, что даже ветер не унёс этих слов. Когда я проносилась мимо, его палец — лёгкий, как паутина — задел мою цепочку. На мгновение. Едва ощутимо. «Даже тени любят играть...» Рангику хохотала, запрокинув голову. — Ой, капитанчик, да ты совсем растаял! — крикнула она, но тут же отпрыгнула, когда рядом в дерево впилась острая сосулька. — Заткнись, Мацумото! — Ну нет, это слишком весело! — Она подмигнула мне, сверкая глазами. — Беги, котёнок, пока не превратилась в ледышку! Тоширо мчался за мной — тень среди фонарей, дыхание зимнего ветра на моей шее. Звонко смеясь, я неуловимо летела по улицам ярмарки, как огонь по сухой траве. — Поймай-поймай! — выкрикнула я, скользнув между пляшущими людьми. Он не ответил — только ускорился. Итачи наблюдал со стороны, но его взгляд преследовал меня не меньше, чем Тоширо. Он не спешил вмешиваться, но был рядом. Знали оба: это игра, которую нельзя останавливать. Когда мы выскочили на дорогу, ведущую к городской окраине, я уже задыхалась от смеха и адреналина. Воздух был сладким, как перезревшие плоды, а сердце колотилось, будто собиралось вырваться из груди. — Ки-иса, — прошептал Тоширо мне в затылок, когда я чуть замедлилась. Его голос — холодный, уверенный — пронзил кожу. — Попалась. Но я была быстрее. Ловчее. Уже исчезала в темноте, оставляя после себя лишь запах жареного сахара и едва уловимый след чакры. До гостиницы добежала первой. Хозяин едва успел положить ключи на стойку, как я уже схватила первый попавшийся и рванула вверх по лестнице, прижимая ладонью низ живота — там всё ещё трепетало от игры. Шёлк юбки шелестел, цепочки звенели — будто смеялись вместе со мной. — Араси-чан! — догнал его голос. Холодный, как снежный порыв. — Туалет! — бросила я через плечо, уже исчезая за поворотом. Мне не нужно было видеть его лицо, чтобы знать — сейчас там буря. Брови сведены, губы сжаты, а в глазах тот самый опасный блеск, от которого мурашки бегут по спине. «Злись, злись… Чем сильнее — тем интереснее». Пока Итачи спокойно оплачивал номера, Рангику с лисьей грацией подкралась к Тоширо. Её пальцы скользнули по его рукаву, голос зазвенел, как колокольчик: — Капитанчик… а дай денег на саке… — Нет. Он даже не повернулся, но его пальцы впились в стойку так, что дерево затрещало. — Мацумото, не лезь под руку. Его внимание было где-то далеко. Весь его вид говорил о желании сорваться в бег по лестнице, смять всё на своём пути. — Ну вы же обещали… — она хлопнула ресницами, изображая невинность, но в глазах плясали искорки. — Да чтоб тебя! — он буквально зарычал, и воздух вокруг стал ледяным. Рангику ловко выхватила из его рук внушительную сумму и умчалась, как вихрь, оставив за собой лишь смех и лёгкий шлейф духов. Итачи стоял чуть в стороне, его чёрные глаза скользнули по лестнице — туда, где я скрылась. Челюсть была напряжена, плечи — чуть приподняты. Всё в нём говорило о том самом опасном терпении, которое рано или поздно заканчивается. Хозяин гостиницы нервно потирал подбородок: — Насчёт ужина… — Всё меню. Дважды, — бросил Тоширо, даже не глядя на него. — Э-э? Но наше меню очень обширное… Тоширо медленно повернул голову, и мужчина за стойкой съёжился под этим взглядом. — Ч-через какое время подать? — прошептал он, сгорбившись. — Четыре часа. — Тоширо произнёс это так, будто выносил приговор. Итачи лишь кивнул, но в его молчании читалось что-то… предостерегающее.* * *
Я распахнула дверь номера — и мои глаза загорелись. Высокая кровать с балдахином, белоснежные шёлковые простыни, аккуратно заправленные — всё пахло дорогим деревом и чем-то неуловимо сладким, как смолистый лес в знойный день. — Идеально... Тело дрожало от внутреннего жара, будто я была наполнена расплавленным воском. В ушах ещё звенела ярмарочная музыка — быстрая, ритмичная, как стук сердца перед прыжком. Ноги были лёгкие, как дым, и они сами несли меня вперёд, почти танцуя. Сброшенная юбка вспыхнула на полу, как пламя. За ней полетели ленты, маска, топ, цепочки с подвязками — все вещи легли дорожкой к ванной. Вода в душе хлестала обжигающими струями — именно так, как я люблю: слишком горячей, чтобы дышать легко. Пена из шампуня пузырилась в волосах, когда вдруг… Воздух стал густеть. Стал тяжелее, плотнее. Даже без сенсорных способностей я поняла — они здесь. Смыла пену. Повернулась. Передо мной — Тоширо и Итачи. Голые. Итачи стоял неподвижно — напряжённый, как клинок перед ударом. Веки полуприкрыты, взгляд тёмный, тяжёлый. Его пальцы сжались в кулаки — он сдерживался. Но не навсегда. Не от меня. Тоширо — рядом. Его плечи вздымались от дыхания, щёки горели. В глазах бушевал ураган. Я видела, как его зрачки расширились, когда я провела языком по губам — медленно, нарочито, почти издёвчиво. Итачи начал мыться. А Тоширо… Он навис надо мной под струями воды. Капли стекали по его смуглой коже, будто притягиваемые магнитом. Как будто вода сама стремилась к нему — обнять, обжечь, оставить след на каждом изгибе мышц. Его голос — яростный шёпот — обжёг мне ухо: — Ты... ты издеваешься? — Ня-ха-ха! — Я улыбнулась, чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в горле, будто хочет вырваться. — Просто танцую. — Ты в курсе, что это была пытка? — Не понимаю, о чём ты… — прошептала, но глаза смеялись. Слишком ярко. Слишком дерзко. — Ты играешь с огнём, киса. — Со льдом... — поправила я, нарочито медленно скользнув пальцем по его груди. Его губы обнажили клыки в оскале. Всё тело дрожало от сдерживаемой ярости, но он не двигался — будто закован в собственный запрет. В ту тонкую грань, которую ещё не переступил. — Мы пытались быть терпеливыми… — выдавил он сквозь зубы. И тогда я взорвалась. — Ты хоть понимаешь, как бесишь?! — мой голос дрожал, ногти впивались в ладони, царапая кожу. — Мне не нужен сторож! Я не фарфоровая кукла! — Я берегу тебя, чтобы ты не...! — его голос гремел, как гром, — и резко оборвался. — Что?! — шагнула к нему, грудь ходила ходуном, дыхание было прерывистым. — Сговорились против меня?! — Да потому что мы оба с ума сходим! — рявкнул он, хватая меня за плечи. — Я каждый раз сдерживаюсь, чтоб не сорваться первым! — Всё угрожаешь, а сам — ничего! — прошипела я, и звонкий шлепок ладони пришёлся по его груди. Тоширо даже не пошатнулся. Глаза пылали ледяным пламенем. — Я же на куски тебя разорву! — прорычал он. — Только грозишься! — Нарвалась, — процедил он, голос стал ниже, темнее. Моё сердце дёрнулось — и замерло. И тогда… Он вонзился в мои губы, как молния в дерево. Быстро. Жёстко. Без предупреждения. Боль и удовольствие переплелись в один взрыв. Я задохнулась — от него, от себя, от того, как жадно он вбирал меня в себя. Его язык ворвался без спроса, требуя ответа, требуя покорности. Хотела ударить, но тело предательски прижалось к нему. Как же больно было хотеть его — именно так, в злости, в этой жадности… «Наконец…» — мелькнуло в голове, прежде чем мысли разлетелись в стороны. Тоширо не выдержал. Его руки впились в бёдра, подняли, прижали к кафельной стене так, что кости затрещали. Бедро втиснулось между моих ног, ощущая, как я полыхаю — жарко, безумно, до боли. Поцелуй был яростным. Хищным. Жадным до безумия. Мы столкнулись, как две бури, вцепились друг в друга — пальцы в волосах, ногти в коже, дыхание рваное, будто в последний раз. Мои губы саднили, грудь прижималась к его ледяной коже. Вода с волос стекала по спинам. Капли летели, как брызги битвы. Зубы, язык, дыхание — всё смешалось в борьбе за доминирование. Я не знала, как долго длился этот поцелуй. Только горела, как факел, и каждый нерв отзывался, как струна — натянутая до предела. Он рвался в меня — не только губами, но и всем телом. Его тело прижимало меня так сильно, что я чувствовала каждый его мускул — напряжённый, дрожащий от сдерживаемой силы. Трепетала под ним, захлёбываясь, цеплялась за его плечи, когда вдруг… Рядом — шаги. Тихие. Слишком тихие. Итачи не вмешивался — просто следил. Его взгляд — стальной якорь, не дающий нам с Тоширо перейти грань. Мы оторвались друг от друга на вдох. Волосы прилипли к щекам, губы распухли, глаза пылали. — Чёрт... Сама как кипяток, — выдохнул Тоширо сквозь зубы. — Изводишь меня. — И что? — я дышала так, будто только что выбежала из боя. — Каждый раз охреневаю. Я с хрипом засмеялась. В этот момент за моей спиной возник Итачи. Воздух стал тяжелее, горячее. Его чакра обволакивала меня — медленно, методично, как расползающийся жар. — Ты не оставила нам выбора, — прошептал он в мою макушку. Пальцы скользнули по моей голой спине — от лопаток до поясницы. Медленно, почти лениво, но с такой уверенностью, что мурашки побежали до самых пят. Его голос был мягким, ровным, будто уравновешенный океан. Но под поверхностью… бушевал шторм. Я обернулась — и утонула. В его взгляде читалось всё: желание, сдержанность, мучительное нетерпение. В тёмных глазах тлел уголь, не вспыхнувший только потому, что это — Итачи. Его самообладание — последняя грань между порядком и анархией. Но в ту секунду он был близок к краю. Полуприкрытые веки. Дыхание глубокое. Челюсть была сжата — как всегда, когда он пытался не сорваться. «Ох, он злится. Он горит. Он… ревнует?» Он почти не касался меня — но от одного его присутствия я сжалась изнутри, как будто уже чувствовала, как он войдёт. Итачи провёл ладонью по моей щеке — осторожно, трепетно. А потом… поцеловал пальцы, которыми только что касался моего лица. Медленно, почти молитвенно. Затем он обнял меня за талию, прижимая к себе — плотно, уверенно. Так, что моя грудь ощутила твёрдость его тела, его тяжесть, его тёплую кожу. — Ты дрожишь, — прошептал он, не отрывая взгляда. — Скучала… по вам, — прохрипела я, не узнавая свой голос. Его губы коснулись моей щеки, затем скользнули к уху, к шее. Горячие, влажные, мягкие. Он не торопился. Он знал — именно это и сводит меня с ума. И в этом вся его сила. — Не зли его больше… — прошептал он, но голос был хриплым, будто это он сдерживал себя сильнее Тоширо. Его язык обвёл впадинку под ключицей — и я простонала, задохнувшись от этого прикосновения. Сзади подступил Тоширо — холод, контраст, угроза. Его ладони сомкнулись на моих бёдрах, пальцы зарылись в кожу. — Вы оба — изверги, — прохрипела я, изогнувшись между их телами. — Нет, — шепнул Итачи, его ладони обвили, приподняли мою грудь. — Мы просто любим. — Хватит, — рыкнул Тоширо, и его голос, низкий, хриплый, прокатился по мне, как предупреждение. — Раздраконила, теперь терпи. Его пальцы впились в мои волосы, резко откинули голову назад. Я едва успела вдохнуть — и тут же застонала, когда его зубы сомкнулись на шее. Не ласково. Не нежно. А с той самой яростью, что копилась в нём весь вечер. «Он действительно на пределе…» Но мне не было страшно. Напротив — каждый его укус, каждое резкое движение лишь разжигали меня сильнее. Итачи не заставил себя ждать. Его губы накрыли мои с непривычной жадностью. В этом поцелуе было больше голода, чем воздуха. Он втянул меня в себя, выжигая изнутри, медленно, методично, словно хотел запомнить вкус каждого моего вздоха. — Ты сводишь с ума… — прошептал он, скользнув губами по скуле, по шее, ниже. Голос был тихим, но в нём дрожала та самая опасная нота, которую я узнавала сразу — он тоже больше не мог терпеть. — Стараюсь… — выдохнула я. Я сгорала между ними — в жаре и во льде, в ласке и ярости. И это было… идеальное пламя. Холодные пальцы Тоширо сомкнулись на моих бёдрах, подхватывая меня на руки. Он нёс меня к двери — каждый шаг отзывался в теле напряжённым ожиданием. Я предвкушала то, что сейчас начнётся. — Она… ещё и сияет, — хрипло проговорил он. Голос звучал почти животно — глубоко, хрипяще, как рычание сквозь зубы. Губы коснулись моего уха: — Я сдерживался. Неделю. Чуть не взял тебя прямо там. Я рассмеялась — низко, игриво, с лёгкой издёвкой. Неторопливо провела пальцами по его груди, чувствуя, как под моими прикосновениями напрягаются мышцы. Каждый изгиб его тела был знаком мне до боли. — Не сдерживайся, — прошептала я, чуть надавив на плечо. Этого было достаточно. Меня сбросили на кровать — не как драгоценность, а как добычу. Без лишней осторожности, без пауз. Просто плоть на матрасе, ждущая своих охотников. Я лежала — пылающая, трепещущая, вся раскалённая изнутри. Воздух вокруг наполнялся их желанием. Густой, плотный, почти осязаемый — он обволакивал кожу, как туман перед грозой. Надо мной навис Итачи. Его тёмные глаза жгли — не пламенем, а тлеющим углём, который вот-вот вспыхнет. Движения его были медленными, выверенными, как у хищника, который уже знает: добыча не уйдёт. Он прижал мои запястья к матрасу — не силой, но намёком на неё. Лёгкое давление, от которого я понимала: стоит только дёрнуться — и он усилит хватку. Его губы начали своё путешествие. Сначала по шее — тепло, медленно. Затем ниже, к груди. Каждое прикосновение его языка было точным, словно он запоминал вкус моей кожи, её рельеф, температуру, биение пульса. «Так… медленно… у меня мозг расплавится…» Но Тоширо не терпелось. Его пальцы раздвинули мои колени — уверенно, без предупреждения. А затем его язык — напористый, дерзкий — скользнул по внутренней стороне бедра. От его прикосновений оставались ледяные дорожки, от которых я вздрагивала, но тут же сгорала от жара, разливающегося по всему телу. — Тебе нужно было наше внимание? — прошептал Итачи, его язык провёл по ключице, заставляя меня содрогнуться. Голос звучал спокойно, но в нём дрожала опасная нота — глубокая, тёмная, как вода в бездонной реке. — Ты его получишь. — Даже если молить будешь, не выпущу, — прорычал Тоширо, прикусывая нежную кожу у самого сгиба. Я вскрикнула, выгибаясь под ними, беспомощная, разрываясь между двумя полюсами. Они больше не сдерживались. Итачи опустил голову, его губы обхватили сосок — медленно, с нажимом, с ласковым угрожающим ритмом. Пальцы скользили по рёбрам, по животу, будто вырисовывали невидимые иероглифы на моей коже. Каждое касание было невесомым, но от этого не менее жгучим. Он не торопился — он исследовал, ласкал, сводил с ума неторопливым вниманием, будто хотел, чтобы каждая клеточка запомнила его прикосновение. А Тоширо… Он был грубее. Нетерпеливее. Его пальцы впивались в мои бёдра, оставляя следы, которые завтра будут гореть. Его язык был жадным, голодным. Он не просто ласкал — он покорял, заставлял чувствовать каждое касание до дрожи в костях. Я терялась между ними — в их губах, их пальцах, их голосах. Они оба ласкали меня. С разных сторон. Каждый по-своему. Один — мягко, бережно, сдержанно, но страстно, как сокровище. Второй — с упрямой, грубой нежностью. Как голодный зверь. Будто хотел поглотить меня целиком. Я не могла думать. Только чувствовать. И я знала: это только начало. А конец будет таким, что я потеряюсь окончательно. Тоширо не давал ни секунды передышки. Он пригвоздил мои бёдра к постели своими мощными ладонями — будто боялся, что я ускользну. Его язык врезался между моих ног с дерзкой настойчивостью, рассекая истязающими кругами — точными, беспощадными, почти болезненными — заставляя тело вздрагивать, дёргаться от перегруза чувств. — Т-Тоширо… а-ах!.. слишком… — мой голос сорвался в визг, когда он надавил именно там, где кожа была особенно чувствительной, посылая электрический разряд по всему позвоночнику. — Выдержишь, — проворчал он, и его дыхание обдало кожу льдом. — Ты же любишь, когда я не щажу. «Обожаю…» Мои мысли прозвучали как шёпот, но он услышал. Или просто знал. Он всегда знал, чего я хочу, даже если молчу. Его пальцы вонзились в меня без предупреждения — глубоко, напористо. Я вскрикнула, хватаясь за простыню, ощущая, как внутри всё сжимается вокруг него. Болезненно. Сладко. Невыносимо. Итачи был противоположностью — медленной, сладкой пыткой. Он наклонился ко мне, притянул моё лицо к себе, его дыхание смешалось с моим. Нежно лизнул линию рта, прежде чем его губы прикоснулись к моим — мягко, почти вопрошающе. Целовал так, будто расплавлял время, растягивая каждый миг, пока я не начала терять вес, не понимая, где кончаюсь я, и где начинается он. Его губы скользили по моей шее неторопливо, как расплавленный шёлк, обвивая каждый сантиметр кожи гипнотизирующими поцелуями. Пальцы неторопливо выписывали круги вокруг сосков, заставляя их набухать от желания, пока он не наклонился, чтобы захватить один из них ртом. Втягивал его медленно, с мучительной нежностью, будто хотел утопить в себе мою дрожь. Я выгнулась всем телом, чувствуя, как жар растекается до самых пальцев ног. Контраст между нежностью Итачи и агрессией Тоширо сводил с ума. Как две стихии, столкнувшиеся во мне: лёд и огонь, боль и блаженство, ярость и покой. — Приласкать... тебя... хочу... — прошептала я, едва касаясь пальцами его щеки. Голос дрожал, будто сама душа трепетала. Итачи подчинился без слов. Плавным движением опустился на пол, встал перед кроватью на колени. Уверенный, спокойный, но в глазах — пламя, которое он старательно скрывал. Тоширо воспользовался моментом — резко сдвинул меня, заставив головой свисать с края матраса. Мир перевернулся, но это было частью игры. Частью нас. Итачи был горячим на вкус. Тяжёлым на языке. Я обвила губами его член, медленно провела кончиком языка по чувствительной точке — и он обжигающе медленно выдохнул на мою шею. Его пальцы вплелись в мои волосы, но не торопили — лишь слегка подрагивали от напряжения, позволяя мне наслаждаться. Второй рукой он гладил мою грудь, будто хотел запомнить каждую выпуклость, каждое вздрагивание. Моё горло пульсировало, сжимаясь вокруг него, пока я впивалась губами, смакуя, дрожа от собственной ненасытности. Отдавалась ему целиком, с жадностью, которую не стыдилась. И когда Тоширо вошёл — медленно, неумолимо — я взвыла в голос. Была не в силах сдержаться, чувствуя, как моё тело растягивается, принимая его, привыкая к размеру, который всегда казался невозможным. Он заполнял меня до предела. С каждым сантиметром внутри растекалось то самое облегчение, будто тело, наконец, нашло потерянную часть себя. «Наконец-то…» «Как же я скучала по этому… по вам…» Я дрожала, распятая между ними. Ни на миг не хотела вырваться. Наоборот — хотела раствориться. Исчезнуть в них. Остаться здесь, в этом миге, где нет границ, только кожа, дыхание и два сердца, бьющихся в унисон с моим. Руки Тоширо впились в мои бёдра, пригвоздив к месту. Он начал двигаться — сначала осторожно, давая мне привыкнуть, втянуться в этот ритм. Но с каждым толчком становилось жёстче. Глубже. Неумолимее. — Ты… такая тесная… — его голос прорвался сквозь зубы, хриплый, почти звериный, смешиваясь с влажными звуками наших тел. — Скучал по тебе, киса... «Сам виноват!» — мысленно зашипела я, сжимаясь от злости и восторга. Моё тело отзывалось само — голодное, но помнящее каждый его изгиб, будто тонуло в нём снова. — Всё хорошо? — прошептал Итачи, и его пальцы, скользнув по моей шее, вернули меня к реальности. Прикосновение было мягким, как тёплый ветер после шторма, от которого в груди защемило. Я кивнула, не отрывая губ от его плоти, и издала долгий, сдавленный стон, когда Тоширо вошёл ещё глубже, разливая жар по животу. «Да. Всё хорошо. Всё… наконец на своих местах.» Я была расплавлена. Разорвана между ними. И не хотела, чтобы это когда-нибудь кончилось. Тоширо ускорился — его движения стали резкими, требовательными. Каждый толчок был как удар, словно он хотел вбить в меня саму суть удовольствия. В каждый момент — давление, точность, жар, что отзывался болью от слишком полного наполнения. Я чувствовала, как он дрожит — не только телом, но и эмоциями. Сдерживаемая ярость вырывалась сквозь кожу. Его пальцы впивались в мою плоть, оставляя следы, которые завтра будут гореть, как напоминание: «ты моя». Итачи смотрел сверху вниз, чёрные глаза полуприкрыты, в них тлел уголь, готовый вспыхнуть. Не шевелился, но наблюдал — каждое движение, каждый мой стон. Контролировал себя, но не взгляд. Тёмный, глубокий, почти звериный. Пальцы его слегка дёрнулись в моих волосах, когда я, наконец, приняла его полностью — до основания, до самого глубокого вздоха. Мышцы сжались вокруг него. Он выдохнул — коротко, сдавленно. Я забилась, кончая с громким стоном, обхватывая Тоширо дрожащими бёдрами. Сердце колотилось, мышцы сжимались, воздух застревал где-то в горле — слишком много, слишком быстро. — Уже? — прорычал он, насмешливо и с лёгкой угрозой. — Так быстро? Ответа не последовало. Волна накрыла внезапно — выгнула спину дугой, глаза закатились, пальцы судорожно вцепились в простыни. Итачи отстранился — медленно, осторожно — давая мне отдышаться. Но Тоширо не дал опомниться. Железной хваткой перевернул меня на живот, грубо поставил на четвереньки, пока я всё ещё дрожала от остаточных волн. Он приподнял мои бёдра, шлёпнул ладонью по ягодице — звонко, больно, сладко — и я ахнула. «Нет… Не так… скоро…» Протест застрял в горле. Передо мной — Итачи. Он взял мою руку, прижал к своему члену — твёрдому, пульсирующему. Горячему. Пальцы обхватили его, скользнули вверх-вниз, ощущая каждую прожилку, каждый изгиб плоти. А сзади… — Т-Тоширо?! — голос сорвался, когда его ладони вцепились в мои бёдра, раздвигая. — Тихо, — прошипел он, и одним резким толчком вошёл. Воздух вырвался из лёгких. Слишком глубоко. Итачи молча поднялся с колен, его член оказался рядом с моими губами. Тоширо начал двигаться — тяжёлые, размашистые толчки, от которых всё внутри хлюпало и горело. Он не щадил — ни меня, ни себя. Только плоть и движение, одно за другим. Его ладони раздвинули мои ягодицы, палец скользнул между ними — кружа, искушая, прежде чем вонзиться внутрь. Медленно. Настойчиво. — Расслабься… Я зажмурилась, но тело уже знало — ему нельзя сопротивляться. Оно подчинялось, принимая, раскрываясь для большего. «Боже…» Тоширо не стал ждать. Усмехнулся, добавил второй палец, растягивая, исследуя. — Вот так, умница. Послушная моя… Голос его был хриплым, почти благоговейным. Я замерла — смущённая, неловкая, но в то же время — в восторге. Итачи наблюдал за моим пылающим лицом. Его глаза темнели с каждым моим стоном, с каждым вздохом, с каждым судорожным сжатием. — Не торопись, — тихо сказал он Тоширо, но тот лишь игнорировал, углубляя движения. — М-м-мф!.. — я вонзила ногтями в бёдра Итачи, когда пальцы Тоширо вошли полностью. Итачи приподнял мою чёлку, его пальцы впились в пряди на макушке, заставляя смотреть прямо в глаза. — Смотри на меня, — приказал он. Тихо. Несомненно. Я подчинилась, не отрываясь от его члена. — Красивая, — прошептал он, и этого хватило, чтобы тело снова вспыхнуло — на этот раз новым, необъяснимым стыдом. Его пальцы гладили, словно успокаивали. Тоширо не терпел. Вынул пальцы, поменял угол. Вошёл между ягодиц — медленно, но безжалостно, с усилием, заполняя меня до краёв. Он начал двигаться — не спеша, позволяя мне привыкнуть. Но вскоре ритм стал резче. Он наклонился, зубы впились в плечо, а рука обхватила грудь, сжимая в такт. Каждый толчок Тоширо вгонял меня на Итачи — глубже, плотнее, жестче. Мой рот, обхвативший его член, сжимался в такт движениям, будто пытался выразить то, что слова не могли. Его пальцы нашли клитор — кружа, нажимая, проникая внутрь каждого моего нерва. Мозг поплыл, превращаясь в расплавленную лаву. Слёзы выступили на глазах — не от боли, а от переизбытка ощущений, от невозможности дышать, от огромности того, что они со мной делали. «Я сейчас…» Выкрик оборвал мысль. Я взвыла, сжимаясь вокруг них, пока волны удовольствия не смыли все разумные границы. Оргазм ударил, как молния — резко, неожиданно, без предупреждения. Тело выгнулось, беспомощное, трепетное, потерянное в этом экстазе. Но он не закончил. — Учиха, ложись, — прохрипел Тоширо, подхватывая меня за бёдра, не давая опомниться. Его грудь дрожала от напряжения. Итачи покорно развалился на спине — сдался без сопротивления, но не без желания. В его глазах горело то же пламя, что и у Тоширо. Тоширо посадил меня сверху, направляя. Я почувствовала, как Итачи вошёл — плавно, с выдохом, похожим на стон. Его руки — горячие, надёжные — скользнули по моей талии, и я медленно опустилась на него, будто тая в блаженном оцепенении. «Сейчас снова накроет…» — мелькнуло где-то в затуманенном сознании. Я закатила глаза, сжала зубы, но стон всё равно вырвался — тихий, прерывистый, как кошка, которую гладят против шерсти. Пальцы Итачи вцепились в мои бёдра, и я замерла, чувствуя, как его плоть пульсирует во мне, как жар растекается изнутри. Его ладони скользнули выше, к груди, и началась ласка — медленная, методичная, с той самой уверенностью, которая сводила меня с ума. Нежность, которая знала меру. Запах его кожи смешался с потом, с этим моментом — и я задохнулась от собственной слабости. А сзади… Дыхание. Холодное. Сосредоточенное. Тоширо вошёл между ягодиц — не спеша, с контролем, с усилием, но осторожно. Он знал, как далеко может зайти. Как глубоко можно погрузиться. Он вжался внутрь, растягивая, заполняя так плотно, что воздух застрял в горле. Его пальцы нашли клитор, и я выдохнула — сдавленно, жарко — уткнувшись лицом в плечо Итачи, извиваясь в этом жарком, влажном экстазе. Будто между двумя стихиями — пламя и лёд, страсть и контроль. — Я сейчас… снова... — тонкий голос сорвался в хрип, когда новая волна начала подниматься. — Как соблазнительно ты стонешь, — проурчал Тоширо мне в ухо, его голос был полон наслаждения. — Обожаю… Я впилась в плечи Итачи, чувствуя, как Тоширо начинает двигаться. Сначала медленно, почти издёвчиво. Потом — быстрее, с нарастающей скоростью. Хищно. Доминирующим ритмом. Крепко удерживая меня, он вбивался всё глубже. До самого основания. Пока не начал биться со шлепками о мои ягодицы. Его зубы вонзились в шею — резко, почти животно — и я выгнулась, уже не понимая, где кончаюсь я, и где начинаются они. Итачи целовал мои щёки, губы, подбородок — нежно, трепетно, но в его глазах горел тот же огонь. Он не отводил взгляда. Смотрел, как я теряю себя. Я не выдержала. Застонала громко, срываясь, выгибаясь, чувствуя, как мысли рассыпаются в прах. Дёрнулась, напряглась. Внизу — жар, сжатие, влажность. Итачи гладил меня, потом поднёс ладонь к моим губам — как всегда, зная, чего я хочу, даже если не говорю. — Кусай, — прошептал он. Я вгрызлась до крови, задыхаясь, пока оргазм не разорвал меня изнутри. Меня трясло. Колени подогнулись. Голова кружилась, как после долгого падения. Всё исчезло — кроме их тел, запахов, звуков дыхания. Оргазм ударил как молния, вырывающая крик из горла. Итачи приподнялся, поймал мои губы в поцелуй, его ладонь скользнула между ног, удлиняя этот момент. Вытягивая каждую каплю наслаждения. Я рухнула вперёд — грудью к его груди. Стиснула его в объятиях, с удушающей силой. Он кончил — с глухим стоном, сжав меня всем телом. Запрокинул голову, обнажил шею, и я впилась в неё зубами — в ответ на его власть надо мной. Он стонал. Шептал моё имя. Хвалил. А Тоширо рванул ещё яростнее. Вколачивал меня в Итачи с такой силой, что наши тела слились в едином ритме — влажном, громком, неистовом. Его бёдра хлестали по моим с резкими шлепками, пока он не зарычал и не застыл, заполняя меня горячим, пульсирующим потоком. — Живая? — его голос прозвучал приглушённо, как сквозь вату. Пальцы скользнули по моей спине, проверяя, не сломал ли меня окончательно. Я не ответила. Только застонала. Мир плыл, распадался на белые искры, но где-то в этом хаосе проступила улыбка — слабая, пьяная от удовольствия. — Хочу ещё, — его рык пронёсся, как дыхание хищника у горла. — П-подожди… — мой голос сорвался в хрип. — Слишком… — Не-а. Сама нарвалась. Его руки снова легли на меня — холод, доминирование, упрямство. И я знала — это только начало. Итачи уже был готов — его тело напряглось подо мной, мощное, неумолимое, как скала. Пальцы впились в мои бёдра — сталью, без колебаний. В глазах — та же ярость, что и у Тоширо, только приручённая, сдержанная на грани выдержки. «Сейчас он сорвётся…» — промелькнуло в сознании, и от этой мысли по спине пробежали мурашки. Паника, любопытство и предвкушение вспыхнули во мне одновременно — как будто я знала, что переступила черту. И хотела этого. И потом… Стало горячо. Мокро. Рвано. Как если бы нас троих швырнули в раскалённую печь — без воздуха, без передышки, без жалости. Только слипшиеся от пота тела, хриплые стоны, глухие удары бёдер. Тоширо метался с яростью зверя, а Итачи... Итачи терял контроль с каждым его толчком. Обычно безупречный ритм сбивался, дыхание становилось прерывистым, мускулы дрожали от напряжения. Он всё ещё пытался сдерживать себя, но было слишком поздно. Когда он наконец сорвался, это было подобно падению в пропасть — стремительное и восхитительное. Он никогда не был таким. Всегда — выверенные движения, холодная точность, полный контроль. Но сейчас… Сейчас он дышал, как загнанный зверь. Его пальцы дрожали, стискивая меня до боли. А поцелуй был настолько яростным, что губы тут же вспухли. Он рвал меня на части — не силой, а страстью. Его ладони впивались в кожу, губы оставляли отметины на шее, а дыхание стало хриплым, разрывающимся. Каждый толчок был как удар — один, другой, третий — до боли, до слёз, до того момента, когда я уже не могла отличить боль от блаженства. Я выла. Кровать скрипела под нашими ударами. Воздух стал густым, плотным, почти невыносимым. И я тонула. Тоширо заметил первым. Его холодная ладонь легла на плечо Итачи — не грубо, но неумолимо. Лёд пополз по коже, заставляя того застыть на секунду. — Учиха, — голос Тоширо прозвучал низко, хрипло, но твёрдо. — Ты её не сломаешь. Но если продолжишь так — потом пожалеешь. Итачи замер. Чёрные глаза, обычно такие бездонные, теперь пылали. Он смотрел на меня — на растрёпанные волосы, на губы, истерзанные до крови, на грудь, которая вздымалась слишком часто. И понял. — Я подстрахую, если ты сорвёшься, — Тоширо насмешливо хмыкнул, но в этом смехе была непоколебимая уверенность. — А ты сделаешь то же самое для меня. Итачи лишь кивнул. Дрожащими пальцами обнял моё лицо, как будто хотел вернуть себе равновесие, хотя сам был за гранью. А я уже не могла думать. Не могла просить остановиться. Всё плыло — звуки, свет, их прикосновения. Я была перегружена, как маленький корабль в шторме, и если бы они не поймали меня, я бы просто… Растворилась. Исчезла. Стала бы просто жаром, который исчезает в ночи. Мир сузился до вспышек за веками, до стука крови в висках, до их рук, которые держали меня так крепко, будто боялись, что я испарюсь. Я не могла пошевелиться, не могла сказать ни слова — только чувствовать. Итачи, обычно такой выверенный, сейчас дышал мне в шею — прерывисто, горячо. Его пальцы всё ещё сжимали мои бёдра, но уже не так отчаянно. Он осознал, что я здесь. Что никуда не денусь. Тоширо прижался к моей спине — его холодные ладони скользнули по животу, по рёбрам, заставляя кожу покрываться мурашками. Он ничего не говорил — только тяжело дышал, и в этом дыхании было что-то… удовлетворённое. Как будто он тоже получил своё. Я была пуста. И в то же время — переполнена. Как будто меня вывернули наизнанку, выскребли дочиста, а потом наполнили чем-то тёплым и золотистым, что пульсировало где-то глубоко внутри. И когда я уже потеряла счёт времени… Мы рухнули. Трое. Сплетённые. Без сил. Только дрожь. Только этот проклятый восторг. Тишину нарушали только прерывистые вздохи и глухой стук сердец. Тела — обмякшие, липкие, всё ещё вздрагивающие от пережитого. Я не могла думать. Не могла пошевелиться. Мои бёдра пылали от красных отпечатков их пальцев. Грудь тяжело поднималась, а растёртые соски болезненно пульсировали. Щекой я прижалась к груди Итачи — она двигалась размеренно, как океан после шторма. Его пальцы перебирали мои волосы, заплетая в невидимые узлы. На моих губах — привкус крови. Я впилась в него зубами, когда накрыло, а он… он принял это с тем же наслаждением. Тоширо дышал за моей спиной — шумно, с хрипом. Его ладони всё ещё сжимали мои бёдра, будто боялись отпустить. На коже остались следы его губ — тёмные, как винные пятна на пергаменте. Итачи поднял меня без слов. С той же силой, что и во время страсти, но теперь его движения были наполнены нежностью. Я повисла на нём — безвольная, как тряпичная кукла. Он нёс меня в ванну, а я цеплялась губами за его шею, за плечо, за ту самую отметину, что оставила. Выжатая. Счастливая. Живая. Дверь скрипнула — Тоширо вошёл следом. Его взгляд жёг даже сквозь привычную маску льда. Вода была тёплая, как объятие. Итачи сел сзади. Я — на нём, в его руках. Его ладони скользили по моему телу с необычайной нежностью, смывая следы нашей страсти. Каждое прикосновение казалось обрядом — будто он не просто мыл меня, а заново собирал по частям. Касался. Целовал. Укачивал. «Он боится, что я рассыплюсь», — мелькнуло в голове, когда его пальцы особенно бережно прошлись по моим бёдрам. В его движениях не было поспешности. Он знал, что делает. Знал, кого держит. Знал, зачем я ему нужна. Тоширо встал под ледяные струи — сжал зубы, будто проглатывая ярость. Он охлаждался. Вода стекала по его напряжённым мускулам, но глаза выдавали — внутри всё ещё бушует неутолённый голод. Тишину нарушил стук в дверь номера. — Уложились в срок... — фыркнул Тоширо, набрасывая полотенце. Мышцы его спины играли при движении, как у большого хищника. — Не засыпай, киса. Ужин ждёт. Дымящиеся блюда стояли перед нами, а мы сидели, как три измождённых зверя после схватки. Итачи держал меня у себя на коленях, его тёплые ладони плотно обхватывали мои бёдра. Тоширо, чуть насмешливо усмехаясь, подносил мне кусочки еды. Оба — будто боялись, что я исчезну, если перестанут касаться. Сон накатил внезапно — тёплая волна, накрывающая с головой. Они уложили меня между собой, тесно прижавшись с двух сторон. Я — посередине. Разбитая. Довольная. Их. Тоширо первым нарушил тишину — резко хмыкнул, ткнул пальцем в бок Итачи: — Ну что, Учиха, наконец-то стал человеком? Голос звучал язвительно, но в нём дрожала та самая нежность, которая заставила уголок губ Итачи дёрнуться. А я… Я не сказала ни слова. Просто протянула руку, нашла его ладонь — ту, что обычно так уверенно держала кунаи — и сжала. Крепко. Потом прижалась губами к его плечу, оставив там влажный след. «Спасибо» — без слов. «Это было прекрасно» — без звука. «Не прячься теперь» — всем телом, обмякшим в его объятиях. И Итачи… Он вздохнул — глубоко, как будто впервые за долгие годы полностью выдохнул. Притянул меня ближе, пряча лицо в моих растрёпанных волосах. Тоширо в этот момент закатил глаза: — Чёрт, да вы вообще невыносимы... — пробурчал он, потянувшись к кувшину, чтобы скрыть улыбку. Мы знали. Итачи не закроется. Не после этого. Не когда мы наконец увидели его настоящего. — Спишь? — шёпот Итачи обжёг ухо. — Угу... — я прижалась к его груди, чувствуя, как его пальцы рисуют круги на моём животе. Тоширо потянулся, накрыв тяжёлой рукой нас обоих. Его ладонь легла поверх моей, пальцы переплелись в тугой замок. Грубая щека прижалась к моей макушке. — Ты вся сгорела, — его голос прорвался сквозь хрип, и в нём вдруг проступила та самая хищная нежность. — А всё равно хочешь ещё. «Да. Потому что теперь — не страшно. И вам тоже...» Я зажмурилась, чувствуя, как губы сами растягиваются в довольной кошачьей ухмылке. — Хочу... — Ненасытная моя, — он шумно выдохнул мне в волосы. Я слабо ткнула его в бок, бормоча сквозь накатывающую дрёму: — Завтра... повторим... Тоширо фыркнул, сдерживая смех, и крепче прижался, охлаждая своей прохладой. Его ладонь скользнула по моему бедру — медленно, притяжательно. Пальцы впились в мягкую ляжку, будто метя территорию. Итачи крепче сжал мою талию, губы коснулись виска: — Спи. Тишина. Глубокое дыхание. Общее тепло. «Я не фарфор. Я — буря. Но вы — мои якоря. И я — ваша». Мы так и не выяснили, кто был прав. Но когда утром я открыла глаза — зажатая между ними, с пересохшим горлом, растрёпанными волосами и свежими следами на коже — стало ясно одно: их сдержанность осталась в прошлом. Тоширо уже смотрел на меня тем взглядом, от которого поджилки трясутся. А Итачи… Итачи уже не сдерживал улыбку.
