Араси — новый герой?

      6 августа

             Утро вползло в комнату, как рыжая кошка — неслышно, но неотвратимо.              Золотистый свет, пробиваясь сквозь щель в шторах, рассыпался по зеркалам тысячами солнечных зайчиков. Воздух был густым, пропитанным ароматом персиков, сонным теплом тел и сладковатой липкостью вчерашнего пота. В этой атмосфере висело что-то ещё — тёплое, стыдливое, манящее.              Над подносом у кровати витал запах готового риса и спелых фруктов, но спящая фигура не шелохнулась. Сон был слишком крепким. Бирюзовая грива растрепалась по подушке, словно морская пена. Безвольная, измотанная, но умиротворённая, она лежала, утопая в переворошенном одеяле.              Тело оставалось расслабленным и податливым, будто растаявшим. Миниатюрная ладонь покоилась на животе, пальцы слегка вздрагивали, продолжая во сне чьё-то прикосновение. Дыхание — неровное, глубокое, срывающееся на лёгкие стоны, будто грёзы уже перетекали в плоть.              Рядом сидел Итачи, наблюдая, словно считал каждый вздох. Пронзительные тёмные глаза изучали каждую чёрточку круглого лица — вздёрнутый нос, дрожащие ресницы, отбрасывающие тени на щёки, слегка приоткрытые пухлые губы.              Он провёл пальцами по румяной щеке, будто настраивая незримую мелодию. Затем погрузил руку в бирюзовые волосы. Медленно. С гипнотической нежностью. Перебирал пряди, словно убаюкивая. Прикосновение было точным, почти клиническим, но в нём чувствовалась глубокая, почти материнская забота. Словно изучал не девушку, а хрупкий цветок, раскрывающийся в первых лучах солнца.              — Улыбается, — заметил он, и в голосе послышалась тень улыбки. — Снится что-то приятное.              Тоширо стоял у края постели. Пальцы сжали поднос так, что побелели костяшки. Прищуренный взгляд скользил по лицу спящей. В глазах не было привычной ледяной отстранённости — лишь напряжение хищника, боящегося спугнуть добычу.              — Или мы с тобой, — прошептал он, и уголки губ дрогнули в подобии усмешки, но без издёвки — лишь признание.              Тело под одеялом заёрзало, обнажённое бедро закинулось в сторону, из горла вырвался сдавленный стон. Пальцы сами собой скользнули ниже, ладонь прижалась между ног — тело уже пробудилось, пока сознание оставалось в плену сновидений.              — Чёрт, она меня с ума сведёт... — выдохнул Тоширо, нависая над ней. Голос дрожал, сдавленный желанием. — Такая прелесть... я не могу.              — Милее некуда, — согласился Итачи, не отрывая взгляда от её лица, продолжая перебирать бирюзовые завитки. — Особенно когда не подозревает, что за ней наблюдают.              Тоширо поставил поднос на стол и опустился на кровать с другой стороны. Сначала просто смотрел. Затем протянул руку, едва коснувшись искусанного плеча — будто боялся обжечься.              Итачи наблюдал за его дрожащими пальцами. Он мог бы остановить его одним движением, одним взглядом. Власть была его второй кожей, а контроль — привычкой, въевшейся в кости. Но в этом и заключалась ценность мгновения: позволить другому проявиться, позволить себе быть свидетелем, а не режиссёром.              Он знал, что она в безопасности, даже если огонь Тоширо выйдет из берегов. Его роль — хранить границы, не отнимая пламя.              — Такая... беззащитная. И такая развратная даже во сне, — прошептал Тоширо, почти себе, и в его голосе не было привычной язвительной насмешки. — Уязвимая.              Его пальцы, обычно такие резкие, двигались теперь с невероятной осторожностью. Убрали прядь. Погладили щёку. Скользнули вдоль шеи. Остановились у ключицы.              Кожа под его прохладными касаниями пылала, и от этого простого прикосновения его собственная грудь сжалась, будто в ней вспыхнул костёр.              — Просыпайся, киса…              Спящая пробормотала что-то невнятное, не открывая глаз, потёрлась щекой о подушку, как кошка, ищущая тепло.              Тоширо улыбнулся. Наклонился, коснулся губами виска, затем щеки, уголка губ. Лёгкие, почти невесомые поцелуи, будто боялся разрушить хрупкую грань между сном и явью.              — Уже пора есть.              — Тоширо... — простонала она во сне, морща нос, будто его голос был частью грёзы.              — Как чёрт возьми сдерживаться? — прорычал он и в следующее мгновение завалился рядом, сдавливая расплавленное тело в объятиях, сильнее, чем хотел, но не ослабляя хватку. — Ты же не понимаешь, что со мной делаешь…              — Она ещё не проснулась. Не дави, — тихо предупредил Итачи.              — Держусь из последних сил, — пробормотал Тоширо, прижимая её крепче, будто боялся, что она растворится.              — Покусает, — заметил Итачи, гладя её по голове. Его прикосновение было тёплым, неторопливым. — Ты же знаешь, как она вспыльчива после пробуждения.              — А ты здесь на кой? — усмехнулся Тоширо, не отрываясь от её шеи. — Подставь к её зубам лапу и наслаждайся…              Учиха лишь резче выдохнул, что можно было приравнять к дикому смеху. Всю жизнь он сражался за право контролировать каждый шаг — свой и чужой. Но рядом с ними двоими впервые ощутил, что может быть иначе.              Уступить не потому, что слаб, а потому, что так им обоим будет легче дышать.              Она чувствует их обоих, и в этом её сила.              Спящая застонала, прижималась к Тоширо. Всё ещё спала, но реагировала — как животное на ласку. Тело извивалось, искало тепла, прижималось к нему, как к источнику жизни.              Итачи лёг с другой стороны, осторожно обнял. Прижался щекой к её плечу, слушая дыхание. Затем поцеловал в висок, в шею — лёгкие, почти целомудренные прикосновения, но в каждом читалось обещание большего.              Губы коснулись мочки уха, и он лизнул её — коротко, влажно. «Я здесь», — говорил этот жест. Его дыхание струилось по коже — тёплое, ровное, как мурлыканье. Бархатный голос шептал ей в ухо не слова, а звуки, вибрации, что вплетались в сны:              — Расслабься… я держу тебя…              Потом она чуть шевельнулась. Пальцы между ног дрогнули. Брови сдвинулись. Губы разомкнулись:              — Мр-р-р… Итачи… — вырвалось жалобно, умоляюще. — Больше…              Он замер, с наслаждением впитывая каждый звук как величайшую награду. Прикрыл глаза и потёрся щекой о её плечо, точно огромный преданный кот, помечающий любимую территорию.              — Ты что-то хотела, киса? — прошептал Тоширо, и его пальцы скользнули вниз по животу.              — Больше... — выдохнула она, голос дрожал. — Пожалуйста...              Тоширо усмехнулся:              — Мягкая... Давай поиграем. — Он провёл ладонью по вспотевшему бедру, выше, к самой чувствительной коже, затем уткнулся носом в шею, оставив лёгкий властный укус. — Не просыпайся. Ещё чуть-чуть.              Последовал звук, похожий на урчание:              — Ещё...              Он накрыл её крохотную ладонь своей, заменив своими пальцами. Медленно, чутко. Каждое движение было продумано, каждое касание — испытанием её терпения и его собственной выдержки.              Спящая застонала глубже, инстинктивно раздвинула ноги, но не проснулась. Не могла. Сон держал слишком крепко.              — Ещё... ммм... — пробормотала она, жалобно хмуря брови. — Ня-я...              — Я здесь, киса... — его пальцы углубились. Они двигались медленнее, искуснее, выжидающе. — И я тебя возьму. Только не просыпайся пока...              Она выгнулась, задышала чаще, закусила губу, но глаза оставались закрытыми. Нога обвила его бедро, притягивая ближе. Её тело знало, чего хотело, даже если разум ещё спал.              — Мр-р-р... холодно... но так хорошо… — двигалась навстречу его руке.              — Я знаю. — Он прижался лбом к её плечу. — Ты ещё не проснулась, но уже моя.              Итачи наблюдал за этим, как за древним ритуалом — внимательно, жадно, запоминая каждую реакцию. Его молчание было не отсутствием чего-либо, а самой плотной, самой насыщенной формой присутствия.              Он выбирал не действие, а позволение. И в этой добровольной уступке был заключён куда больший контроль и сила, чем в любом приказе.              Его рука скользнула по шее, щеке, волосам, будто прикасаясь к чему-то священному. Итачи провёл большим пальцем по её губам. Раздвинул. Она тихо застонала — и он вдохнул этот звук. Будто пил его.              — Такая тёплая… — шепнул он.              Его губы коснулись её виска, потом — за ухом. Лизнул. Поцеловал. Словно возвращал её к себе, клетка за клеткой.              — Ты вся дрожишь… — прошептал Тоширо, ускоряя движения. — Нравится?              Когда волна удовольствия заставила её выгнуться, одеяло сползло, обнажив покрасневшую кожу груди, влажную от пота и жара.              — Проснулась, киса? — он дышал прямо в ухо, губы касались мочки.              В ответ прозвучало невнятное мычание, бёдра сами приподнялись навстречу.              — Чтоб меня, я же не остановлюсь... — прошипел он, стиснув зубы, чувствуя, как его собственное тело дрожит от напряжения.              Она приоткрыла глаза. Тёмно-фиолетовый взгляд был мутным, влажным, но осознающим. Щёки пылали, губы дрожали.              — Я... снова это сделала? Во сне... — прошептала, смущённо пряча лицо в подушку. — Прости-прости-прости...              — За что? — спросил Тоширо вполголоса, неотрывно глядя на её румянец. — За то, что ты такая... горячая? Хочешь больше?              — Ня... да... хочу... — выдохнула она, не глядя, но прижимаясь ближе.              Захихикала сквозь жар и смущение и мяукнула, жмурясь:              — Мр-р... обеими лапками — за.              И они оба улыбнулись. По-настоящему.              — Бери, — выдохнул Итачи.              — Уверен? Не отпущу. — Тоширо прижал её крепче.              — Медленно.              Ладонь Итачи скользнула по её бедру, обхватила и сдвинула для удобства, помогая, направляя.              В нём всегда было слишком много сдержанности. И сейчас, наблюдая, как Тоширо теряет контроль над собой, он почувствовал, как отвечает на это тягой к самому хаосу.              Но разум ясно осознавал: эта уступка — не поражение. Это редкая привилегия — наблюдать, как твоё решение не властвовать рождает такую искреннюю слабость в другом.              Но её тело ответило за неё — бёдра раздвинулись чуть шире, спина выгнулась. Лёгкий кивок — больше инстинкт, чем сознание.              Этого было достаточно.              Затем голос — глубокий, бархатный:              — Расслабься... — прошептал Итачи у самого уха, зарываясь носом в бирюзовую копну.              Его ладонь скользнула по боку, будто читая кожу, как древнюю карту. Пальцы замерли на хрупком изгибе талии, чтобы через мгновение двинуться дальше.              Потом — язык. Короткий, влажный след за ухом. Он лизнул её как кот, признающий свою пару. Как хозяин, который всегда знает, где и как прикоснуться. Не просто жест собственности, а молчаливая клятва его принадлежности ей.              Губы коснулись шеи — не спеша, впитывая каждый пульс. Он дышал на неё, как ветер на цветок — мягко, но неотвратимо.              «Ты моя, — говорил каждый его выдох. — Даже когда спишь. Даже когда боишься.»              Тоширо прижался к ней с почтительной осторожностью. Его рука скользнула по животу, ниже, между ног…              Он вошёл медленно. Мучительно медленно. Почти болезненно для себя. Каждый сантиметр давался ценой железной выдержки, сжатых зубов, напряжённых мышц живота. Он прикусил губу до крови, лишь бы не рвануть резко, не напугать, не разбудить.              Но для неё это было лишь лёгкое давление, превращающееся в сладкое, неторопливое наполнение. Он чувствовал, как её тело принимает его — тёплое, влажное, пульсирующее, будто сердце билось не только в груди, но и там, в самой глубине.              — М-м-м... — вырвалось у неё тихо, как вибрация, исходящая из груди.              Последовал глухой, глубокий стон. Внутри было жарко и влажно.              — Чёрт... — Тоширо уронил голову ей на плечо, чувствуя, как его собственное тело содрогается от перегрузки. — Ты... ты даже не представляешь…              — Держись, — прозвучала тихая команда Итачи. Его пальцы скользили по её боку, останавливаясь на каждом ребре, будто пересчитывая хрупкость. Касание замирало на изгибе талии, дрожало на округлости бедра. Он запоминал её не глазами, а кожей.              Она не ответила. Только обвилась вокруг Тоширо ногами, прижалась глубже, сильнее. Как будто пыталась вобрать его в себя полностью. Её тело приняло его без сопротивления, будто во сне оно помнило его лучше, чем наяву. Не просыпаясь, она только улыбнулась. Не той лукавой кошачьей ухмылкой, что щерится днём. А той, что бывает только в детских снах — беззащитной, безудержно счастливой.              Тоширо замер. Что-то острое и тяжёлое подкатило к горлу.              — Ты даже не знаешь... — он зажмурился, голос сорвался. — ...насколько ты красива, когда забываешь бояться.              Он пытался удержать это чувство внутри. Не выпустить.              Она выгнулась — мягко, естественно, как ветка под тяжестью дождя — и прильнула к нему, будто её тело само по себе знало, как стать ближе. Бёдра приподнялись, встречая его, и в этот момент он почувствовал, как внутри что-то ломается. Не страсть. Не желание.              Это было доверие. Чистое, беззащитное, как первый свет после долгой ночи.              И когда она прошептала:              — Тоширо... ня-я…              Просто шёпот. Тёплый, влажный. Как дыхание в ухо. Его имя звучало без привычной дерзости, а как молитва.              Для него — это было всё. И он сжался, словно грешник, готовый преклонить колени.              В этот миг он не был холодным хищником С него слетела вся привычная броня. Он не был резким, насмешливым, колючим. Тем, кем был на поле боя, в переговорах, в мире, где каждое слово — удар, каждый взгляд — вызов.              Теперь он был просто человеком. Разделённым. Нуждающимся. Живым. Уязвимым.              Тоширо не шутил. Не издевался. Даже не ухмылялся. Только прижался лбом к её плечу, будто пытался спрятаться, будто боялся, что если откроет глаза — она исчезнет. Его пальцы, всегда такие цепкие, такие жёсткие, теперь дрожали, когда гладили её по плечам.              — Она… — выдохнул он. — … мне доверяет. По-настоящему. Не как сопернику. Не как защитнику. А как...              — Как своему, — тихо закончил Итачи.              Тоширо кивнул, понимающе. Он и сам нуждался в этом — в её тепле, в её дыхании, в этом мгновении. Когда она, не просыпаясь, выбирала его. Когда её тело знало, что он — свой.              И он понял: он нуждается в этом не меньше, чем она. В прикосновении. В принятии. В тишине, где не нужно быть сильным.              — Какая ты... — он не договорил, целуя её сомкнутые ресницы.              Губы его дрожали. Он не плакал. Но внутри всё сжималось, как будто сердце пыталось уместиться в одном ударе.              И тогда он начал двигаться. Не так, как обычно — не с привычной яростью, не с издёвкой, не с желанием заставить кричать. А с нежностью, так, словно боялся разбить.              Каждый толчок — точный, выверенный, безумно бережный. Каждый выдох — в её шею, в волосы, в уголок губ, где всё ещё дрожала эта улыбка. Каждое движение как признание.              Тоширо ловил каждую её реакцию. Как брови сдвигались от удовольствия, когда он находил нужный угол. Как пальцы непроизвольно впивались в подушку. Как между ног становилось ещё мокрее, ещё горячее.              И когда её дыхание участилось, а она начала метаться под ним, он прижал её запястья к матрасу — нежно, но неумолимо.              — Нет, киса… не сейчас… — его голос сорвался на хрип. — Я решу, когда…              Потому что в этот момент он не просто брал.              Он обожал.              И прошептал единственное, что имело значение:              — Я с тобой, — он уткнулся в её плечо. — Даже если ты спишь. Даже если забудешь — я буду рядом.              Она не ответила. Лишь обвила его ногой крепче. И чуть улыбнулась сквозь сон.              И он понял — она не спит. Не совсем. Она в том странном месте между сном и явью, где тело помнит всё, а разум позволяет себе быть беззащитным.              — Я здесь, — он прижал ладонь к её щеке. — Всегда.              Она ответила не словами, а тем, что обняла его — так, как никогда не решалась наяву.              И этого было достаточно.              Достаточно, чтобы он, закрыв глаза, наконец позволил себе потерять контроль.       

* * *

      Измученная вчерашними играми, я спала глубоко и сладко, полностью беззащитная. Как после бури. Тело было усталым и податливым, но не сломленным — скорее, отданным, распахнутым навстречу чему-то большему, чем просто сон.              Границы между реальностью и грёзами расплылись, стали прозрачными. Весь мир сузился до тёплого одеяла, тяжёлого и мягкого, до ритма собственного сердца, до чужого дыхания у моей шеи — ровного, тёплого, словно урчание.              Снилось нечто смутное и развратное. Судя по тому, как тело само извивалось под покрывалом, вспоминало вчерашние прикосновения, разогревалось изнутри. Между бёдер нарастало знакомое, тёплое напряжение — сон уже не был просто сном. Он стал предвестником чего-то большего.              «Так хорошо… — пронеслось в голове, как шёпот. — Только бы не просыпаться… никогда…»              Мнилось, будто чьи-то руки скользят по моей коже — то лёгкие, как крылья мотылька, то властные, как удавы. Палящее дыхание обжигало шею, губы касались плеча.              И я сама, повинуясь инстинкту, опустила пальцы ниже, нашла нужное место, начала медленные, ленивые круги, погружаясь в сладкую, липкую пучину.              Это было стыдно, сладко, невыносимо — и я погружалась в этот омут всё глубже, как в тёплый мёд.              Дрёма держала меня в своих плотных, тёплых объятиях. Не спала, а тонула в густой, бархатной тьме, где не существовало времени, а были только ощущения: тягучие, обволакивающие, пьянящие.              В грёзах они были рядом — оба. Тоширо — холодный и резкий, как первый снег, колющий кожу и заставляющий её гореть. Итачи — обжигающий и неспешный, как пламя костра, что лижет, опаляет, но не оставляет ран.              Их руки скользили по мне одновременно: один — грубыми, шершавыми пальцами, другой — губами, мягкими и безжалостными. Один шептал на ухо бархатным голосом, от которого сводило живот, другой сжимал бедро, оставляя синяки, похожие на сирень.              Я чувствовала их чакру — два сердца, бьющихся в унисон с моим, два разных ритма, сливающихся в один странный, дикий танец.              В комнате пахло завтраком, персиком, нашим потом и чем-то ещё — густо, сладко, по-звериному. Я выгнулась, и тихий стон вырвался из груди — хриплый, кошачий. И в этот миг я поняла: это не сон.              Очнулась оттого, что меня обнимали, будто боялись потерять. Тяжело. Безопасно. Крепко. Словно боялись, что я рассыплюсь, испарюсь. Влажные поцелуи касались виска, щеки, уголка губ, и от этого хотелось ещё сильнее зарыться в тепло, в него, в них.              — Мр-р-р… — вырвалось у меня само собой, довольное и сонное.              Этот миг между сном и явью был слишком идеален, чтобы нарушать его. Когда ещё не думаешь, не анализируешь — просто чувствуешь кожей, нутром, каждой клеточкой.              Я не открывала глаза. Не хотела. Сон был теплее, безопаснее, проще, чем реальность. Но действительность настигла. Не грубо. Не резко. А как дыхание у шеи — тёплое, влажное. Как прикосновение, слишком настоящее, чтобы быть частью грёзы.              Это был не сон. Но я всё равно не открыла глаза.              «Пусть думают, что я сплю... пусть делают, что хотят...»              Застонала снова, уже осознанно. Выгнулась. И в этот момент окончательно поняла — это не игра воображения. Это они.              «Тоширо…» — пронеслось в голове, как эхо, отозвавшись глухим стуком в висках.              Узнавала его даже без прикосновений — по воздуху, который становился тяжелее и гуще, как перед снежной бурей. По тому, как мурашки бежали по коже в ожидании. Вздрогнула. Всё-таки открыла глаза. Но не отстранилась. Не смогла. Не захотела.              Тоширо двигался внутри — размеренно, глубоко, неумолимо, как приливная волна. Итачи гладил — по шее, по плечу, по бедру. Его оплавляющие пальцы оставляли на коже невидимые письмена.              Я была зажата между ними, как в самой прочной и желанной из ловушек. И не хотела выбираться.              «Я не боюсь. Не стыжусь. Я — их.»              — Хорошая моя, — прошептал Тоширо, не останавливаясь. Губы коснулись моего уха. Голос низкий, с урчащей хрипотцой. — Проснулась, киса? И что теперь?              Я не ответила. Только замурлыкала в ответ — тихо, с вибрацией. Как кошка, которую гладят против шерсти, но ей это нравится.              Итачи наклонился, его губы коснулись моей шеи — горячие, медленные, нежные.              — Ты хочешь, чтобы мы остановились?              Затрясла головой, цепляясь за простыню. Нет. Нет, я не хотела, чтобы они останавливались. Я хотела...              — Хочешь ещё? — в словах Тоширо звенела знакомая насмешка, но теперь с лаской.              Кивнула. Щёки пылали. Глаза были наполовину закрыты, но внутри всё горело.              «Я не просыпаюсь, а проваливаюсь в эту восхитительную реальность.»              Его бёдра сделали особенно глубокий толчок, и я вскрикнула.              — П-пожалуйста... — это было всё, что смогла выдавить из себя.              Тоширо улыбнулся — широко, по-волчьи. Итачи провёл пальцем по моей распухшей от поцелуев губе, потом медленно, с наслаждением, опустил руку вниз, к груди. Прикосновение было обжигающе медленным. Он вздохнул и прижал ладонь к низу моего живота, помогая, усиливая давление.              И всё внутри затрепетало. Его пальцы скользнули по коже, оставляя следы огня. Он прикусил мочку моего уха — коротко, точно, как метка.              А я застонала, сжимаясь внутри.              Тоширо усмехнулся, и его движения стали глубже, быстрее, требовательнее. Выгнулась в ответ. Мир сжался до трёх тел, спутанного дыхания, безумного стука сердца.              Волна накрыла с такой силой, что закричала, впиваясь ногтями в них. Они не останавливались, пока судороги не стихли, пока не обмякла, тяжело дыша.              Тоширо чуть приподнялся на локте, чтобы посмотреть на меня. И солнечный свет упал на его лицо, смывая всю привычную суровость. Бирюзовые глаза, обычно похожие на осколки арктического льда, сейчас были мягкими и глубокими. В них не было и тени обычной хищной насмешки или всепоглощающего желания. Только тихая, почти невесомая нежность.              Этот взгляд был полон безмолвного обожания и такой щемящей заботы, что у меня перехватило дыхание. Казалось, он впитывал каждую мою черту, каждый вздох, каждое биение сердца, чтобы сохранить в памяти.              — Ты была такая… настоящая. Я даже дышать боялся громко.              Потом он перевернул меня — плавно, почти невесомо. Итачи мгновенно понял его без слов — их тела всегда слышали друг друга.              Я оказалась на груди Тоширо, твёрдой и прохладной, как мрамор, под которой билось его сердце — ровное, мощное, как барабанная дробь. Итачи прильнул к нам вплотную, и мы сплелись в троицу — три точки, соединённые кожей, дыханием и желанием.              — Можешь сама попрыгать, — выдохнул Тоширо.              И в его всегда властном голосе теперь звучала непривычная мягкость, будто он пытался отдать контроль, боялся этого, но всё же доверял. Доверял нам.              Итачи молча провёл ладонью по моему бедру. От колена до самого чувствительного изгиба талии. Медленно. Будто читал кожу, как древнюю карту сокровищ.              Его прикосновения обжигали, но не огнём. Скорее, как солнечный свет, пробивающийся сквозь густую листву. Они дарили ощущение власти и полного контроля, но не навязывали его.              Он не мешал. Только наблюдал. В тёмных, полуприкрытых глазах читалось безмолвное благословение. Взгляд хранителя, который знает: «Она сильнее, чем кажется. Пусть правит.»              Я не сдержала тихого, счастливого смешка. Лёгкого, как пух. И они оба замерли, впитывая этот звук, как нечто священное. Умилились. Растаяли от моего хихиканья. Словно это возбуждало их, тревожило, задевало какие-то сокровенные струны больше, чем любые стоны и мольбы.              Это была их слабость. Их откровение. Сильнее, чем признание в любви.              И я начала двигаться на Тоширо — в своём ритме, с нужной мне глубиной, наслаждаясь каждой секундой этого сладкого танца. Каждый подъём, каждый спуск — как волна, катящаяся к берегу, чтобы разбиться в брызгах.              Мои руки сами нашли их — одна ладонь легла на мускулистую грудь Тоширо, чувствуя под пальцами напряжение стальных мышц и бешеный пульс под кожей. Другая впилась ногтями в грудь Итачи. Он вздрогнул от каждой царапины. Задышал чаще, но не остановил. Лишь глубже вжал пальцы в мою кожу, оставляя на ней горящие, как воспоминания, следы.              «Он не просит, не командует — он отдаётся. Полностью.»              А Тоширо замер. Лишь держал меня за бёдра. Его сильные пальцы впивались в упругие ягодицы с немым наслаждением, обожанием, жадностью. Но не направляя. Только чувствуя, принимая и отдаваясь. Он не вёл. Позволял мне быть хозяйкой этого безумия, этого момента, этого утра.              Его ладонь скользнула по моим мягким бокам. Он касался меня так, будто я была хрустальной. И в то же время сжимал пальцы, словно боялся, что исчезну.              Прохладная рука опустилась на мою талию, обняла, притянула ближе. Я не сопротивлялась. Даже наоборот — потянулась к нему, навалившись грудью. Уткнулась носом в его шею, вдохнула запах снега и металла.              И поняла — вот он, настоящий Тоширо. Тот, что прячется за колкостями и холодными взглядами. Тот, что боится собственной нежности. Тот, что любит меня именно такой — сонной и беззащитной.              Потому что только так он может позволить себе быть мягким.              И я прижалась к нему сильнее, давая понять — «Я твоя.»              «Он тоже отдаётся мне...» — пронеслось в голове ослепительной вспышкой.              «Они оба отдаются... целиком.»              «Мои хищники, мои ласковые котики.»              Я заурчала. Уголки губ неудержимо ползли вверх, а внутри всё заливал тёплый, пьянящий восторг. Прильнула к Итачи, впилась зубами в его нижнюю губу. Солёный вкус крови смешался со сладостью его пота, и это было пьянее любого саке. Он затрепетал, застонал. Не от боли, а от восторга, будто каждый мой укус был для него высшей похвалой.              Его ладони заскользили по моей спине, по каждому позвонку, по рёбрам, по бокам. Раскалённые, неторопливые. Будто он пытался запомнить. Меня. Всю. Каждую клеточку, каждый изгиб, каждую родинку.              Я закрыла глаза, полностью погрузившись в океан ощущений. В тепло их тел, в бешеный ритм их сердец, в прерывистый шёпот их дыхания. В этом не было борьбы. Только полная, беззвучная гармония, только абсолютное доверие, только любовь, выплеснувшаяся за все мыслимые границы.              И когда волна накрыла меня снова, на этот раз я не закричала — лишь задохнулась, а потом… рассмеялась, тихо и счастливо, как кошка, урчащая в самом тёплом солнечном пятне. Чувствуя, как они замирают подо мной, вокруг меня, впитывая каждый мой вздох, каждую судорогу, каждую крупицу моего безудержного, дикого счастья.              Тоширо стиснул мои бёдра сильнее — уже не от желания, а от переполнявших его эмоций, с которыми не мог справиться. Итачи прижал меня к себе. Губы ласково коснулись моего плеча. Один, два, три беззвучных поцелуя, похожих на строки самой искренней молитвы.              Мы лежали втроём, дыша в унисон — три сердца, один неровный ритм, одна душа на троих.              В тишине, наступившей после бури, было сказано и понято больше, чем во всех стонах, криках и признаниях мира. Потому что теперь мы знали это наверняка, на ощупь, на вкус.              Я — их. Они — мои.              Сознание медленно возвращалось ко мне. Как прилив к берегу. Пустота в желудке заставила тихо ахнуть:              — Вы снова не кушали...              — Мы ели тебя взглядами, — парировал Тоширо, не ослабляя объятий. Его пальцы продолжали водить на моей спине ленивые круги.              — Это не калорийно, — пробормотала я, уткнувшись носом в его шею.              — Но сытно, — откликнулся он, и я почувствовала, как его грудь вибрирует от сдержанного смеха.              Мы рассмеялись вместе, и он поцеловал меня в макушку — медленно, бережно, будто я была чем-то хрупким и бесконечно дорогим.              Итачи лежал рядом, наблюдая за нами своими глубокими, всевидящими глазами. Я протянула к нему руку, и он взял её, крепко сжав пальцы. Его ладонь была обжигающей и твёрдой, как тлеющий уголь.              — Доброе утро, — проговорил он тихо. И в его голосе звучала вся нежность мира.              — Оно правда доброе, — ответила я, чувствуя, как что-то тёплое и светлое разливается по груди. — Потому что вы рядом.              Здесь, где меня любят всякую — и спящую, и проснувшуюся, и ту, что стонет во сне, и ту, что краснеет по утрам. Где я могу быть их — без остатка, без сомнений, без страха.              Душ стал нашим утренним ритуалом.              Вода стекала по телу тёплыми ручьями, смывая остатки сна и ночи. Итачи, молчаливый и точный, мыл мои волосы. Пальцы массировали кожу головы с почти хирургической аккуратностью, разминая каждую мышцу. Его прикосновения были терпеливыми, ласковыми.              «Как будто собирает меня по частям», — мелькнула мысль, и я закрыла глаза.              Тоширо тёр моё тело мягкой мочалкой — особенно тщательно на спине и ногах, ворча что-то под нос:              — Не дёргайся, киса. Я не специально, если что, — фыркнул он, когда я вздрогнула от прохладной капли.              Я лишь мурлыкала в ответ, полузакрыв глаза.              Когда я была вся в пене, а Итачи аккуратно смывал её, Тоширо подошёл под ледяную струю — резко, как всегда. Вода сбила дыхание, но он выдержал. Брови нахмурены, губы сжаты, тело натянуто как тетива. Потом, когда жар немного схлынул, он вышел — мокрый, сверкающий и невероятно довольный собой.              Завтрак прошёл в полусне.              Я развалилась на Итачи, как тряпичная кукла, обнимая его за талию, позволяя кормить себя с ложечки. Он держал чашку с чаем в одной руке, второй гладил меня по голове. Тоширо кормил — по кусочку, терпеливо, сдерживая усмешку каждый раз, когда я начинала жевать вслепую, не открывая глаз. Оба заботились, будто я хрупкая вещь.              — Чёрт, киса, ты и есть ленивое утро, — покачал он головой и сунул мне в рот кусочек спелого манго — сладкий, сочный, тающий на языке.              Итачи обнимал с нежностью, храня молчание, пока я снова не заснула прямо на его коленях, клюнув носом.              — Хочу, чтобы ты всегда была такая — мягкая и смирная, — заметил Тоширо, подсовывая очередной кусок.              — Только во сне, — буркнула я, чувствуя, как тепло разливается по щекам.              Итачи лишь резче выдохнул в ответ — тихо, почти неслышно. Потом принялся одевать меня с привычной аккуратностью: бриджи, кимоно, слой за слоем. Руки ловко завязывали пояс. Расправляли складки. Поправляли ворот. Пальцы — точные, уверенные, привычные. Он любил это делать — и я ему позволяла.              «Как ритуал. Как медитация.»              Когда всё было готово, Тоширо легко подхватил меня на руки. Его пальцы уверенно обхватили бёдра, а я машинально обвила его шею, уткнувшись лицом в прохладную кожу у ключицы.              — Готова к перемене обстановки? — его голос вибрировал где-то над головой, и я почувствовала, как он усмехается, даже не видя его лица.              Кивнула, слишком сонная для слов, и прижалась к его плечу. Веки были тяжёлыми, как свинцовые ставни, сознание снова уплывало в тёплые объятия дрёмы. Но я успела заметить, как улицы уже вовсю шумели за стенами гостиницы — крики торговцев, скрип повозок, смех. День был в самом разгаре, а мы только выходили.              Тоширо нёс меня, не обращая внимания на любопытные взгляды прохожих. Его шаги были ровными и уверенными, а дыхание — спокойным, как поверхность озера в безветренный день. Я слушала его сердцебиение сквозь ткань кимоно. Чувствовала, как его ледяная чакра обволакивает меня невидимым коконом, отгораживая от суеты и жары.              «Как будто носит свой собственный оазис прохлады с собой…»              Рангику встретила нас на углу, прислонившись к стене с видом заядлого гуляки, которого жизнь опять застала врасплох. Её глаза были красными, волосы — растрёпанными, но ухмылка — всё такой же бесстыжей и широкой.              — Ну что, влюблённые голубки? — она хихикнула, сонно плетясь за нами с полупустой бутылкой саке в руке. Запах перегара и сладковатого алкоголя вился вокруг неё как облако.              — Опять, Мацумото? — Тоширо покачал головой. Но в голосе было больше привычной усталости, чем настоящего укора.              — Последний раз перед работой, честно-пречестно! — она сделала наивные глаза, которые совершенно не сочетались с её помятым видом.              Тоширо лишь фыркнул:              — Как в прошлый раз. И позапрошлый. И месяц назад.              — Ну и что? — Рангику пожала плечами, едва не уронив бутылку. — Жизнь коротка, а саке вкусное... тем более за счёт капитанчика!              Я не сдержала тихого смешка, прижимаясь к Тоширо крепче. Он не отстранился, не сделал замечания — только чуть сильнее сжал мои ноги, как бы говоря: «Держись.»              И тут я поняла — это не конец и не начало. Это продолжение. Та самая жизнь, которая стала домом. Где меня будят не резкие звонки будильника, а лёгкие поцелуи в шею и тёплые ладони на боках. Где я — не просто девушка, а их. Где сны и явь переплетаются так тесно, что уже не отличить, где заканчивается одно и начинается другое. Где можно быть уязвимой, слабой, смешной — и знать, что это нормально. Где можно быть собой.              — Спит, как храмовая статуэтка, — усмехнулся Тоширо, обращаясь к Итачи, который шёл рядом молча, как тень.              — Такая же священная, — тихо добавил тот.              Его пальцы на мгновение коснулись моей спины — лёгкое, почти невесомое прикосновение, которое говорило больше слов.              — А меня кто понесёт? — застонала Рангику, драматично облокачиваясь на ближайший забор. — Ноги не идут-у-у...              — Сама иди, — рявкнул Тоширо, бросая на неё взгляд, от которого мог бы замёрзнуть даже адский котёл.              — Ита-ачи-и! — заныла она, пьяно заковыляв в его сторону с протянутыми руками, как дитя, требующее внимания.              — Не дай ей сесть тебе на шею, — предупредил Тоширо, уже разворачиваясь, чтобы идти дальше. — Буквально.              Итачи лишь молча отступил на шаг, избегая её объятий с грацией уклоняющегося от капель дождя. Его лицо оставалось невозмутимым, но в уголках губ пряталась едва заметная улыбка.              Тоширо уже зашагал вперёд, неся меня, как самое ценное сокровище. А я, убаюканная ритмом его шагов и скандалом позади, наконец окончательно провалилась в сон. Последнее, что почувствовала, — его лёгкий поцелуй в макушку и тихий шёпот:              — Спи, киса. Мы здесь.              И я спала — зная, что это правда. Что они рядом.       

* * *

      Мир изменился, и это меня разбудило. Воздух стал густым, колючим, пропахшим пеплом и жареным жиром. Солнце било в глаза ослепительными бликами. Я открыла веки — кругом было чужое. Кривые хижины с соломенными крышами. Глинобитные стены в трещинах. Забытые лавки с потрёпанными занавесками. Где-то вдали кричали дети. Район был бедным, живым — и откровенно опасным.              — Где мы?.. — хрипло спросила я, цепляясь за воротник Тоширо.              — Руконгай. Пограничный район.              — Неприветливо тут… — сглотнула, чувствуя, как желудок сжимается от голода. — Хочу кушать…              Тоширо нехотя выпустил меня — и я сорвалась с места, как кошка, которую окатили водой.              Всё тело звенело. От энергии, адреналина и нахлынувшей свободы. Я металась между лотками, вертела головой, нюхала воздух, как зверь на охоте. Жареные лепёшки, сладкие пирожки, вялые, но пахнущие солнцем фрукты... Я хватала, тыкала пальцем, требовала — как капризный котёнок, решивший, что весь рынок теперь его охотничья территория.              — Это! И это! И вот то!              Тоширо шагал справа, и его белое хаори резало глаз среди грязных стен, словно гордый снежный барс в пыльной пустыне. Он лишь усмехался, довольный, и рука уже тянулась к кошельку.              — Егоза, — бурчал он, — может, уже нормально поешь?              — Хочу всякого! — рассмеялась я, уже убегая к следующему лотку.              Он фыркнул, но в бирюзовых глазах вспыхнули проказливые искорки.              Слева, с неожиданной для неё серьёзностью, двигалась Рангику. Вся её лень куда-то испарилась. Вместо неё — напряжённая готовность, как у лисицы, чующей змею. Её глаза скользили по теням, углам, подозрительным лицам.              А сзади, замыкая наш маленький караван, бесшумно двигался Итачи. Его тёмная одежда сливалась с сумраком — будто он и был частью этого мира, лишь на мгновение вышел из тени. Он не препятствовал и не одёргивал. Просто не выпускал из поля зрения. Чувствовала его взгляд на себе — точный, невесомый и неумолимый, как лапа, мягко, но крепко прижимающая к земле.              — Не убегай далеко, киса, — бросив купюры на прилавок, велел Тоширо, уже начиная преследовать меня. В его голосе прозвучало стальное предупреждение.              Я лишь оскалилась в ответ и рванула дальше, как молния. Скакала, вертелась, смеялась. Чувствовала себя бессмертной. Непобедимой. Как будто весь мир теперь принадлежит мне.              — Ты как гиперактивная белка, — проворчала Рангику, щурясь от солнца. — Сейчас налетит ястреб и утащит.              На секунду мир стал моим.              Потом — снова враждебным.              Всё изменилось в одно мгновение.              Поворачивая за угол, я врезалась во что-то твёрдое. Незнакомец. Высокий, со шрамом на лице, дурно пахнущий саке. Он оскалился, показав гнилые зубы.              — Смотри куда прёшь, шлюха! Расплатишься телом!              Грязная рука потянулась ко мне, чтобы схватить за грудь.              Вспышка гнева взорвала сознание. Я не думала. Ослепляющая ярость нахлынула волной. Рука рванулась вперёд сама — не кулак, а открытая ладонь, несущая всю мощь духа.              Даже не коснулась его. Волна чакры ударила в грудь с треском, от которого заложило уши. Его глаза округлились от ужаса, прежде чем тело оторвалось от земли и полетело назад, как пустая скорлупа.              Он врезался в хибару. Глухой, кошмарный хруст. Стена не треснула — она сложилась, осыпалась, похоронив его под обломками.              На секунду воцарилась тишина. Тяжёлое дыхание. Шипение рассеивающейся чакры.              А за рухнувшей стеной… Толпа.              Из переулков, из дверей, из-за углов. Десять. Двадцать. Больше. Глаза, полные ненависти и жажды наживы. Дубинки, ножи, заточки — всё, что можно использовать, чтобы убить. Меня окружили плотным, зловонным кольцом. Их дыхание — перегар и злоба — уже отравляло воздух.              Где-то позади я почувствовала, как тишина стала острой, как лезвие.              Итачи уже вышел вперёд. Не шумно, не агрессивно — просто шагнул в линию огня. Его чакра, тёмная и густая, как смола, уже покрыла пространство перед нами, готовая испепелить. Он был — клинок, замерший перед ударом.              …А во мне что-то сжалось.              Сквозь адреналин и ярость я почувствовала их. Двоих.              «Мои малыши!»              Всё внутри переключилось. Злость сменилась холодным, животным ужасом. Не за себя. За них.              Раньше я бы рванула вперёд. Оскалилась, пригрозила, ударила. Но теперь… Теперь внутри бились два сердца. Инстинкт заставил отпрыгнуть назад.              Я прижалась к спине Тоширо так сильно, что почувствовала его прохладу даже сквозь одежду. Руки сами легли под грудь — прикрыть, спрятать.              Увидев, как я дрожу, как сжимаю живот, Итачи не атаковал.              — Ха? Что такое? — Тоширо обернулся, и его голос над ухом прозвучал низко. В нём я уловила не насмешку, а… удовлетворение. — Прячешься, киса?              Он... был в восторге.              — Ты же муж! — выдохнула я, вжимаясь в его спину, в его силу. — Вот и защищай!              — М-м, слушаюсь, капитан.              Он выпрямился. Ледяной бастион. Встал между мной и опасностью. А потом… рассмеялся. Коротко, низко. В этом смехе было столько торжества, что перехватило дыхание.              Он был доволен. Счастлив. Ликовал. Что я, всегда рвущаяся в бой первой, наконец… доверилась. Искала защиты у него.              Тут из подворотни, словно тараканы, вышли остальные. Босые, в лохмотьях, с ухмылками.              — Чего такие нарядные? — один прищурился, оглядывая наши кимоно. — Потерялись?              Я ощутила, как чакра Тоширо изменилась. Воздух стал ледяным, густым, как перед бураном.              — Разойдитесь, — его голос прозвучал спокойно, но смертельно холодно. — Последний шанс.              Они не послушались. Их ошибка.              — Учиха. Спрячь, — приказ прозвучал резко, без возражений.              Но в его голосе была не только команда. Было — «спрячь моё сокровище.»              Итачи материализовался из воздуха. Он отступил. В тень за моей спиной. Готовый прикрыть. Не из страха. Не из уважения к Тоширо. А потому что понял: сейчас я не нуждаюсь в убийце. Мне нужен щит. Руки — быстрые, точные — подхватили меня, как пушинку, прижали к груди, укрыли. Движения — молниеносные, но бережные. Без суеты. Без дрожи. Только уверенность.              Я обвила его шею, зарылась лицом в ткань. Чёрную, гладкую, пахнущую дымом и ночью. И ощутила его тепло. Не только физическое — глубже, в самую душу. В его глазах не было страха. Только решимость.              — Ты… их отец… — прошептала я в воротник, смущённая, благодарная.              В ответ он лишь глубже вжал меня в себя. Его молчание было красноречивее клятв. Его мощь, его невозмутимость окутали невидимым щитом. Он говорил без слов: «Ты в безопасности. Они в безопасности.»              Всё ещё маясь от похмелья, Рангику оказалась рядом.              — За мной! — велела она и исчезла со скоростью шунпо.              Тем временем Тоширо стал зимой.              — Снизойди с ледяных небес, Хьёринмару.              Воздух застыл. Стены покрылись инеем. Первый же бандит оказался скован льдом по пояс.              Всюду бушевал арктический ад. Я не видела деталей — только мелькание белого хаори. Хруст замерзающей плоти. Крики, глушимые морозом. Тоширо не дрался — он вершил суд. Холодный. Безжалостный. Абсолютный.              А я, спрятанная в объятиях одного, защищённая яростью другого, впервые позволила себе дрожать. Не от страха. От осознания силы, что связывала нас втроём.              Я висела у Итачи на руках, прижимаясь щекой к его шее. Будто только его дыхание могло вернуть равновесие. Он перемещался быстро, но бережно. Его пальцы лежали на моём бедре, чуть сжимая. Крепче, чем обычно.              Как якорь.              «Он не сказал ни слова. Не спросил, боюсь ли. Не обернулся.»              Но я знала: он видел всё. Видел, как я прикрыла живот. Как спряталась. Как не полезла в драку. И он… ничего не сказал. Ни усмешки, ни укора. Только взял на руки. И унёс.              Я прижалась сильнее. Вдохнула его запах — головокружительный, мой. Точно знала: он бы остался, встал рядом с Тоширо. Защитил. Но он ушёл. Потому что именно в этом я нуждалась. В тишине. В покое. В его руках.              Подняла голову, коснулась губами его шеи. Тихо. Едва. Поцелуй — «спасибо.» Поцелуй — «я знаю.» Поцелуй — «прости, что выбрала не тебя, но люблю всё равно.»              Он не шелохнулся. Не сказал ни слова. Но пальцы чуть сжались на моём бедре. Под щекой напряглись мышцы. Он замер на секунду.              «Он всё понял.»              И больше ничего не нужно было. Ни слов. Ни объяснений. Просто — быть рядом. И держать. Пока я дрожу.              Когда всё закончилось, Тоширо появился рядом. Ни царапины. Только иней на ресницах. Дыхание — белые облачка.              — Разобрался? — спросила Рангику.              — Такая ерунда, — произнёс он, но глаза искали меня.              Я надула губы, смущённо потупила взгляд.              Тоширо нахмурился, но в глазах таял.              — Твоя мордашка просто прелесть. Лапу дай.              Он протянул руку. Я взяла её. Лёд его кожи смешался с теплом Итачи. Мы втроём. Капитан. Тень. И я — их общее сокровище.              И я поняла — между сном и бурей, между льдом и тенью, я всегда буду в безопасности.              Я всё ещё была на руках у Итачи. Прижата к груди, как драгоценность. Чувствовала каждый его вздох. Каждый удар сердца — ровный, размеренный, как далёкий барабан. Дрожь в пальцах утихла, стала лёгкой вибрацией. Сердце, что билось, как пойманная птица, замедлилось, подстраиваясь под его ритм.              Ощутила спокойствие. Настоящее. Оно разлилось по жилам тёплым мёдом. Как первый день после долгой зимы.              Опустила руку на живот. Тихое движение ладони по ткани кимоно.              «Вы живы… — подумала я. — Вы — внутри меня. Мои малыши. Моё чудо.»              Меня охватила дрожь, но не от страха. От невероятности. От того, что в моём теле, бьются два новых сердца. Сердца, которые уже знали голос Тоширо, его холод и силу, и тишину Итачи, его тень и тепло.              «Я вас не подпущу к боли. К темноте. К одиночеству. К тому, что было со мной…»              И впервые за долгое время я не чувствовала себя жертвой. Я была матерью. Я была щитом. Я была домом.              А когда ветер снова коснулся моих волос, мне показалось — он шепчет в ответ: «Ты справишься. Ты уже не одна.»              Тоширо шёл справа. Шаги ровные, как метроном. Взгляд, брошенный на меня, уже не был ледяным. В глубине бирюзовых глаз — озорные искорки, одобрение, тихая почти мальчишеская радость. И что-то ещё, глубоко запрятанное. Любовь, которую он не назовёт вслух.              Рангику плелась сзади, потирая виски, но в уголке губ дрожала улыбка. Искренняя, как солнце из-за туч.              Они ступали рядом, живым барьером. Но их поза смягчалась по мере того, как я успокаивалась. И лишь тогда я разглядела, куда мы вышли.              Разваливающиеся хижины, грязные улочки, запах пыли и масла — всё осталось позади, как дурной сон. А впереди, за стеной деревьев, открылась поляна. И на ней — море. Белоснежное, колышущееся.              Цветущие нарциссы. Тысячи. Миллионы. Их лепестки сияли, как утренний снег под солнцем. Посередине — узкая тропинка. Будто сама природа проложила путь к чему-то святому.              Я задохнулась. От восторга, чистого и ослепительного.              — У-о-о-о! — вырвалось у меня, звонко. — Что это за прелесть такая?! Нарциссики! Мои любимые!              Я взорвалась смехом. Сердце застучало, рвалось наружу, к цветам, к свету, к жизни.              Чувствуя, как всё моё существо рвётся вперёд, Итачи мягко опустил меня на землю. Сильные руки скользнули с талии, но не отпустили сразу — на мгновение задержались, обжигая кожу даже через ткань. Страхуя. Убеждаясь.              — Смотри, смотри, смотри! — закричала я, распахивая руки, будто могла обнять весь мир.              И понеслась, сбросив окобо.              Босые ступни впивались в мягкую траву, ещё влажную от росы. Прохладные капли щекотали кожу. Я влетела в самое сердце цветущего моря, закружилась, запрокинула голову солнцу, вдыхая полной грудью. Свежий, сладкий аромат с горчинкой. Как первая любовь.              Оглянулась. Итачи стоял на краю поляны, не входя в свет. Тёмный силуэт на фоне сияния. Его одежда сливалась с тенями, но глаза — глубокие, бездонные — не отрывались от меня. Он не улыбался. Но во взгляде было больше тепла и одобрения, чем в пылающем костре.              Рангику, хихикая, сложила руки на груди.              — Ну и непоседа. Прямо как котёнок на травке.              Краем глаза я заметила Тоширо. Он достал телефон. Холод его чакры угас, сменившись сосредоточенным молчанием. Он щёлкал по клавишам, но я поймала его быстрый взгляд — он проверял, всё ли в порядке.              Щёлк. Щёлк. Щёлк.              — Чего делаешь? — крикнула я.              — Снимаю, — бросил он, не отрываясь от экрана. — Чтобы потом смотреть, как ты носишься, как угорелая по этим цветам.              — Угорелая? Это счастье! Нья-ха-ха-ха! — расхохоталась я, подпрыгивая и едва не падая в белизну.              Он наконец поднял на меня взгляд. И я увидела в его глазах ту самую, редкую и тёплую улыбку. Как улыбаются только те, кто боится, что их настоящие чувства кто-то увидит и поймёт.              — Прыгай, — произнёс он, и в низком голосе прозвучало больше нежности, чем в признаниях. — Только не упади.              Он снова навёл телефон. Щёлк.              — Тц, всё, конец, — гневно зарычал он.              Итачи и Рангику уставились на него.              — Мацумото, дай мобильный, — протянул он руку.              — Память кончилась? — поразилась Рангику и рассмеялась.              — Да чтоб тебя! Сколько ты за него хочешь? — торопливо предложил Тоширо, что вызвало у неё ещё больший хохот.              Началась перепалка. А я парила. Ветер играл прядями волос. Я бежала по цветам, чувствуя под ногами стебли и землю, и была счастлива.              А позади, в двух шагах, — мягкий, неотступный шаг. Итачи. Он не отставал. Его умиротворяющая тень стала моим щитом даже здесь. И от этого знания в душе расцветал ещё один цветок. Тихий. Безмолвный. Мой.              Я села на колени, прижала ладони к земле, к стеблям, к росе, к жизни. И чувствовала на себе их взгляды. Моих стражей. Моего льда и пламени. Мою нерушимую крепость.              — Капитанчик, у тебя на лице написано «хочу её обнять», — весело прошептала Рангику, подталкивая его.              — Умолкни, Мацумото, — буркнул он, бросая на неё ледяной взгляд.              Внезапно я почувствовала на коже лёгкое щекотание. Вытянула руку и замерла. По коже прогуливался огромный мохнатый паук.              Меня передёрнуло. Волна холода по позвоночнику. Шерсть вздыбилась. Я отскочила, будто ошпаренная, и помчалась по кругу, визжа и размахивая руками. Но паук выпустил паутину и вцепился в кисть.              Меня резко обхватили сзади, прижав руки.              Ладонь Тоширо легла на мою руку. От неё повеяло холодом. Лёд коснулся паутины — та покрылась инеем, осыпалась. Чувствуя мою дрожь, он крепче прижал меня к себе.              — Расслабься, дыши глубже, — прорычал он у самого уха.              — Нет-нет-нет! — задёргалась я, пытаясь вырваться.              — Успокойся, — с трудом удерживая, проговорил он, разглядывая моё лицо. — Ты и от этого страха не избавилась.              Я замерла, уставившись в его бирюзовые глаза.              «Как и от боязни грозы и грома? И он… не дразнится? Какой милый!»              — Как удачно подстроилось, капитанчик, — хихикнула Рангику.              Итачи молча подошёл. Не спеша. Не громко. Его тень легла на меня, как покрывало.              — Понятно, — констатировал он.              И тёплые пальцы нежно провели по моей щеке, смахивая слезу, которую я не заметила.              — Это всего лишь маленький паук. Ты в безопасности. Он не тронет тебя.              Он погладил мою взъерошенную шевелюру. Не как ребёнка. Как свою.              — Тебе нечего бояться.              — Угу, — промямлила я.              — Мы уже близко, — сменил тему Тоширо. — Надо найти место для ночёвки до темноты.              Он легко поднял меня и усадил на руку. Я кивнула, изучая местность.              — Вижу указатель. Каракура — сто километров направо… Сейрейтей — десять прямо.              — Верно. Идём.              Твёрдые шаги Тоширо отдавались в моём теле. Я чувствовала лёгкую дрожь его чакры — он нервничал. Не за себя. За меня. Сзади, беззвучной тенью, двигался Итачи. Тёмные глаза сканировали местность, но взгляд, скользнувший по мне, на мгновение смягчался. Рангику лениво потягивалась, но я знала — она начеку. Как хищница, дремлющая на солнце.              Мир переменился, едва мы свернули с тропы. Перед нами раскинулась унылая пустошь, выцветшая под палящим солнцем. Воздух загустел, стал тяжёлым от пыли и звенящей, давящей тишины.              И посреди этого марева, словно мираж, возникло деревянное двухэтажное строение — покосившееся, но стойкое. Кривая табличка «Магазин Урахары» болталась на одной петле.              И тогда моё нутро, самое глубокое животное чутьё, выхватило из воздуха один-единственный, до слёз знакомый запах. Пряный, приторно-сладкий, с горьковатой ноткой опасности и пыли на апельсиновых конфетах. Аромат, ворошивший самые потаённые, запечатанные уголки памяти.              — Пахнет… прошлым, — выдохнула я, нервно прижимая руку к груди.              Итачи и Тоширо замерли, наблюдая за мной.              Дверь скрипнула. На пороге возник он — высокий, в потёртой зелёной накидке и в той самой полосатой шляпе, что навечно скрывала его глаза. Улыбка была шире дверного проёма, а чакра — тихая, невесомая, как прикосновение паутины к коже.              Урахара Киске.              Я замерла. Лица я не помнила, но тело отреагировало само — мурашки побежали по спине. Сердце колотилось в груди, как пойманная в ладонях птица.              — О-хо-хо! Какие редкие гости пожаловали!              Из-за его ног бесшумным чёрным вихрем выпорхнуло нечто. Воплощённая тень. Кот. Шелковисто-чёрный, с глазами из жидкого, расплавленного золота. Его взгляд нашёл меня мгновенно, безошибочно, будто дрогнула натянутая между нашими душами струна.              — Котик! Ня-ня-ня!              Радость вырвалась из меня спонтанным, звонким ручьём. Не думая, я спрыгнула с надёжной руки Тоширо. Пальцы утонули в нежнейшем бархате за чёрным ухом.              Волосы на моей макушке взъерошились, задиристо встав дыбом двумя прядями — точь-в-точь кошачьи уши, почуявшие родственную душу.              — Хо… Йоруичи-сан? — фыркнул Урахара, и белый веер в его руке распахнулся с шелестом, прикрывая улыбку, полную тайных знаний.              — Добрый вечер, Урахара, — шагнул вперёд Тоширо.              — С возвращением, капитан Хитсугая, Рангику-сан, — отозвался хозяин, и в его голосе заплясали радостные, почти детские нотки.              — Точно, мы же можем остаться на ночь тут? — сообразила Рангику.              — Не говори глупостей, Мацумото, — голос Тоширо стал ледяным клинком.              — Вы, верно, устали в пути, — с наигранной тревогой проговорил Урахара. Его взгляд скользнул по Итачи. — К тому же, я вижу новое лицо…              — Учиха Итачи, — представился он тихо, но ясно. Вежливо склонил голову.              — Учиха? Наслышаны… Далеко вас занесло, — беспечно засмеялся Урахара.              Но в следующий миг смех оборвался. Взгляд стал пристальным, сверлящим. Он уставился на меня. На мою дикую бирюзовую гриву, на Тоширо, на Итачи — словно складывал мозаику. И рассмеялся снова, но теперь в его смехе звенела нота настоящего, почти безумного узнавания.              — Какое счастье! — возликовал он. — Какое же счастье!              Не вникая в разговор, я увлеклась игрой с котом.              — Такой пушинястый хвонястик, ня, — промурлыкала я.              — О, ты говоришь по-кошачьи, — произнёс кот низким, густым баритоном.              — Конячно, ня понямаю и гоняворю, ня-ха-ха-ха!              Мы залились смехом, понятным только нам двоим.              — Сестрёнка, куда ты ушла? — раздался недовольный, почти плаксивый голос.              Из-за угла появился парень. Высокий, статный, на вид ненамного старше Итачи и Тоширо. С тёмной кожей и фиолетовыми волосами, собранными в высокий хвост. Его золотые глаза скользнули по всем и замерли на чёрном коте.              Что-то во мне дрогнуло. Я метнулась к нему, остановившись в сантиметре от его лица. Дрожащая ладонь провела по его щеке.              «Это же лицо… «Истребителя целых поселений»… Оно преследует меня…»              — Это лицо… Надеюсь, у тебя нет с ним проблем, — прошептала я, видя перед собой не его, а призрак Мичио Кенроу — моё прикрытие для особо мрачных миссий Данзо.              Все замерли. Воздух застыл.              — А ты подросла, — мягко сказал он. Голос был тёплым молоком с мёдом. В его золотом взгляде — тихое, давнее узнавание.              — Надо же, ты сразу узнал её, Юуширо, — фыркнул кот.              Чакра вспыхнула — густая, могущественная. Очертания тела задрожали, поплыли, закрутились вихрем чистой энергии. Воздух затрепетал. Шерсть растаяла, превратившись в кожу, а лапы — в ступни.              Я округлила глаза, наблюдая за трансформацией. Воздух, пахнущий пылью и конфетами, вдруг выцвел, сменившись привкусом меди и старого страха. Перед глазами поплыли пятна, а внутри всё сжалось в комок.              «Тёмная комната. Холодный пол под пушистым животом. Лапы, скользящие в липкой, тёплой луже.              Игараси. Его ухмылка в полумраке.              — Хочешь жить? Вернись в своё соблазнительное тело...              Его пальцы впиваются в шерсть, выворачивая суставы.              — Роди мне ребёнка — и я отпущу тебя...»              Я резко сглотнула ком в горле. Пальцы правой руки — давно отросшие, но будто снова почувствовавшие ту боль — непроизвольно сжались в кулак, впиваясь ногтями в ладонь. Левая рука сама легла на пояс, на едва заметный, ещё никем не увиденный животик.              «Он делал это. Только чтобы сломать меня. А я... я была беременна. Уже тогда... И всё равно обращалась, потому что это было единственное убежище. Но вдруг... вдруг в следующий раз я не выдержу? Вдруг чакра ослабнет, и они почувствуют боль?»              Я опустила взгляд, чувствуя, как по позвоночнику скользит ледяной холод.              «Нет. Я больше не могу стать кошкой. Не сейчас. Не пока они внутри.»              Это было обещание, которое я дала себе в ту секунду, — акт заботы, ограждения их от своего же прошлого.              Видимо, моя чакра вышла из-под контроля, выдавая эмоции. Потому что я сразу почувствовала, как знакомое ледяное давление Тоширо сгустилось вокруг меня, словно защитный кокон. Он не произнёс ни слова, но его присутствие стало плотнее, надёжнее.              А затем тень упала с другой стороны — Итачи сделал бесшумный шаг вперёд, закрывая меня собой. Движение было едва заметным, но безошибочным. Он всегда чувствовал, когда мне нужна была защита.              Они стояли по обе стороны, как две неприступные стены, и в их молчаливой поддержке было больше понимания, чем в любых словах.              И тогда, вспоминая, какой абсолютно свободной я была в кошачьей форме, я вдруг почувствовала, как уголки губ сами собой поползли вверх. И поняла самую главную вещь: я боюсь не формы. Я боюсь того, что с ней связано. А с Тоширо и Итачи за спиной — у меня есть будущее.              И однажды, когда мои малыши родятся, я снова стану кошкой — не прячущейся, не загнанной, а счастливой. Целой. Снова взберусь на крышу. Под лунным светом, в свободном беге. И буду мурлыкать им песню, в которой нет места страху…              Я выдохнула. И позволила воспоминанию уйти.              А фигура передо мной медленно выпрямилась. Невысокая, обнажённая, с кожей цвета молочного шоколада, водопадом фиолетовых волос и золотыми глазами, в которых читались века мудрости, безумств и свободы. Сила и дикая, хищная грация исходили от неё.              — Привет, егоза, — произнесла она. Её голос прозвучал как раскат грома средь ясного неба моего сознания, снося плотины. — Пахнешь страхом, как мышка. И счастьем. Интересная смесь.              — Я не мышка, я… киса… — отозвалась я и застыла.              Шихоин Йоруичи.              Сердце заколотилось где-то в горле, перехватывая дыхание. Я не помнила её… но узнала. Всем нутром, каждой клеточкой, каждой каплей крови, что звала меня домой.              Воспоминания нахлынули лавиной.              Тёплые руки, подбрасывающие меня к солнцу. Звонкий, заразительный смех. Догонялки. Шёпот перед сном: «Юко, ты моя егоза. Ты — плоть от плоти Шихоин. И никуда от этого не денешься.»              — Т-тётя… — прошептала я. Голос сорвался на жалкий, детский, потерянный.              — Сестрё-ёнка! — возликовал Юуширо и, несмотря на внушительный вид, бросился к ней с распростёртыми объятьями, словно малое дитя.              Он почти успел схватить её. Но она, не меняясь в лице, с кошачьей изворотливостью прогнулась в спине и ударила затылком ему в макушку. Удар прозвучал сухо, метко и сокрушительно.              — Се-сестрёнка… — простонал он, падая.              — Что же мы стоим на пороге? Прошу, проходите, — обмахиваясь веером и скрывая улыбку, пригласил Урахара.              — И куда это ты пялишься, Киске? — оскалилась Йоруичи.              — Только на твой прекрасный зад, Йоруичи-сан, — парировал он.              Хруст. Удар в переносицу.              — Больной ты на всю голову упоротый маньяк, — фыркнула она и недовольно скрестила руки на груди, чем только подчеркнула свою совершенную, скульптурную наготу.              «Какая худенькая и красивая… Интересно, а мама… так же выглядит? Хочу вспомнить её…» — неловко дуясь, заметила я.              — Йоруичи-сан, ваша одежда, — сдавленно намекнул Тоширо.              — А, прости-прости, давно её не носила, отвыкла, — оглядев себя, сообразила она. И весело, без тени смущения, рассмеялась во весь рот, запрокинув голову. Её смех был чистым и громким, как летний ливень, смывающий всё напряжение.              — Ня-ха-ха, точно-точно, — закивала я, чувствуя, как странная, дикая родственная волна накрывает меня.              И тут мой желудок жалобно, предательски заурчал, заставив меня замереть и пунцово покраснеть до самых кончиков ушей.              — Оголодала, киса? — сообразил Тоширо.              Я только кивнула.              — Киске, займись ужином, — велела Йоруичи повелительным тоном.              — Слушаюсь, — покорно отозвался тот, потирая нос, и исчез в доме.              Йоруичи вошла следом, не смущаясь наготы. Юуширо вскочил и помчался за ней, как восторженный щенок. Рангику последовала за ними, словно шла на самое интересное представление в своей жизни.       

* * *

      — Долго же ты ходила, Юко, — протянула Йоруичи, переступая порог комнаты. Теперь на ней была облегающая чёрная безрукавка и легинсы.              Имя «Юко» врезалось в висок обжигающим лезвием, раскалённым от стыда и боли. Я вздрогнула, ощутив, как по спине побежали ледяные мурашки. Так меня звал Игараси.              «Нет-нет-нет. Это не я!»              Ноги подкосились, мир поплыл перед глазами. Я рухнула бы на татами, если бы не две пары рук, что мгновенно, безошибочно поддержали с двух сторон — ледяная, но надёжная хватка Тоширо и уверенная, горячая ладонь Итачи.              Тоширо выдвинулся на полшага вперёд, заслоняя меня собой, его спина стала непреодолимой стеной.              — Её зовут Араси-чан, — прозвучало твёрдо, безапелляционно, не допуская возражений.              Я стиснула губы, цепляясь за хакама Тоширо. Его рука легла на мою талию — тяжело, уверенно.              Итачи, стоявший чуть позади, наблюдал безмолвно. Он не шевелился, но взгляд, быстрый и всезапоминающий, уже составил карту комнаты, отметил все выходы и оценил угрозу от каждого присутствующего как нулевую. В его глазах не было тревоги — лишь бесконечное присутствие.              — Я не Юко, — прошептала я.              — Как скажешь. Но ты — моя племяшка, и это не отменить, — решительно кивнула Йоруичи.              — Марисе Арасияма. Зовите меня Араси, — выпалила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.              Тоширо едва заметно поморщился, но промолчал.              — Э? — хором выдали Киске, Йоруичи и Юуширо, их лица вытянулись от изумления.              — Шиноби Марисе Арасияма? И ты не парень? — поразился Юуширо, разглядывая меня с новой, живейшей заинтересованностью.              — Она не помнит вас, — обречённо сказал Тоширо.              — Бедняжка, — голос Йоруичи смягчился. — Меня зовут Шихоин Йоруичи. Можешь звать меня старшей сестрой.              — Разве не тётей? — ехидно хихикнул Урахара.              — Чего сказал, Киске? — её голос мгновенно стал опасным рычанием.              — Молчу! — он тут же поднял руки в знак сдачи.              — Мы родня, остальное не важно, — она рассмеялась. — Смотри на реснички в уголках глаз. Это фамильная черта.              Юуширо поднёс указательные пальцы к своим глазам, демонстрируя те самые длинные, изогнутые ресницы у внешних уголков, словно штрихи кисти мастера.              Я оглядела их лица и согласно закивала: да, точь-в-точь.              Но тут мой взгляд, почти инстинктивно, скользнул в сторону. К Итачи. Теперь его внимание было приковано ко мне, к тем самым ресницам. Он не моргал. Чёрные глаза, впившись в эту деталь, будто читали древний код. Не с любопытством. Не с насмешкой. С глубокой, почти болезненной сосредоточенностью. Как будто в этом изгибе ресниц он видел нечто большее, чем просто черту рода. Будущее.              Я почувствовала, как сердце сжалось. Потому что поняла: он прикидывает. Молча. Внутри. Каким будет наше смешение — его тьма и мой свет. Какие глаза будут у наших малышей. С моими ресницами, изогнутыми, как у Шихоин… и с его взглядом — бездонным, как ночь.              Тепло разлилось по груди, поднялось к щекам.              «Какой он... милый. Настоящий молчаливый папочка, который уже всё просчитал…»              Я резко отвела взгляд, прикусив губу. Старалась не улыбнуться, не выдать себя. Но внутри всё трепетало — от нежности, смущения, от ощущения, что мы уже семья, даже если они ещё не родились.              — И правда, ресницы, — протянула Рангику, и её голос прозвучал где-то далеко, как эхо.              — Ещё в побочном клане имена дают в честь главы клана Шихоин, — вмешался Юуширо, снова становясь серьёзным.              — Йоши от Йоруичи-сан, а ты с братом и младший брат от Юуширо, — пояснил Урахара.              — Ух ты, здорово! — засмеялась Рангику.              Урахара обвёл нас взглядом, его улыбка растянулась до невозможного.              — Так, значит вы... втроём?              Слово повисло в воздухе, густое и тяжёлое. Воцарилась тишина.              Йоруичи замерла. Юуширо поражённо распахнул глаза, его взгляд метнулся с сестры на меня и обратно.              Рука Тоширо, твёрдая и прохладная, властно легла мне на плечо, заявляя о праве собственности.              В ту же секунду с другой стороны ко мне вплотную придвинулся Итачи. Его плечо коснулось моего — лёгкое, но неоспоримое утверждение нашего единства. Его молчаливая тень слилась с моей, создавая непреодолимый барьер.              — Она не выбирала, — начал Итачи. Тихо, но с такой стальной чёткостью, что слова прозвучали громче крика. Все взгляды мгновенно переключились на него. — Она взяла нас. Обоих.              — Араси-чан — наша, — голос Тоширо прозвучал как удар ледяного клинка, рубящий любые возражения. — Это не обсуждается.              — И мы не собираемся делить, — с каменной уверенностью добавил Итачи. Бездонный взгляд был невозмутим, но в нём читалась стальная, несгибаемая решимость.              Йоруичи медленно отступила на шаг. Её взгляд скользнул по руке Тоширо на моём плече, по неподвижной фигуре Итачи, по моему лицу.              Я выпрямилась, сжимая кулаки, чувствуя, как страх отступает, сменяясь внезапной, кипящей волной гордости и упрямства.              «Это мой выбор. Моя жизнь.»              — Они мои… Мы сами… — запнулась, ища нужные, самые верные слова, но они тонули в море эмоций.              — Мы женаты, кстати, — отчеканил Тоширо. Голос был холодным и ровным, но гордым до невозможности.              По моей коже пробежал жар, и щёки мгновенно вспыхнули румянцем, но я подняла подбородок.              — Да. Мы... вместе.               Брови Йоруичи поползли вверх от чистого, неподдельного изумления, золотые глаза вперились в Тоширо.              — Ты что натворил, крикливый мальчишка?              Я замерла. Воздух словно загустел, и в этой внезапной тишине меня накрыла волна воспоминаний, ярких, как вспышка.              «…Семилетний мальчик с бирюзовыми глазами, полными слёз ярости и унижения. Руки моего отца вцепились в его шиворот.              — Вот, котенька. Поиграйте!              Тоширо вырывался, как дикий котёнок, шипел, что он не игрушка, что он будет капитаном.              А я, с обожанием и восторгом, смотрела на этого взъерошенного «принца» и чувствовала, как что-то щёлкает в груди. Первая, наивная и безнадёжная влюблённость…»              И тут же всплыла другая картинка.              «Тихий мальчик постарше, с чёрными, как смоль, волосами и не по-детски серьёзными глазами. Итачи. Он приходил с маленьким Саске на прогулки, и мы все вместе гоняли котов у Некобаа.              Он никогда не кричал, как Тоширо. Был тихим, наблюдательным щитом. Он незаметно пододвигал мне сладости, если я грустила, и одним взглядом останавливал задир, что пытались дразнить меня за бирюзовые волосы. Итачи уже тогда был моим маленьким молчаливым рыцарем — таким же чистым и невинным, как утро…»              Тоширо напрягся. Я почувствовала, как его спина, сейчас такая широкая и надёжная, чуть дрогнула. Он не обернулся, не ответил. Только сильнее, почти инстинктивно, сжал моё плечо.              И я вдруг поняла. Это была не насмешка. Это было признание.              Йоруичи видела его. Не капитана. Не ледяного гения. А того самого мальчишку, что кричал, когда его не слушали. Что рвался вперёд, несмотря на боль. Что не умел молчать, когда надо было сказать.              А теперь он стоял здесь. Выросший на полторы головы выше меня. Тот, кто носил меня на руках, как сокровище, кормил с ложечки и тискал в объятиях, словно я его плюшевая игрушка, а не наоборот.              Он молчал. Просто держал меня. И его молчание звучало громче любого крика.              Мой взгляд сам собой метнулся к Итачи. К тому, каким вырос он. Высокий, прекрасный, с лицом, высеченным из мрамора, и восхитительными длинными волосами.              Его спокойствие теперь было не детской робостью, а вселенской, умопомрачительной силой. Контраст между тем застенчивым мальчиком и этим невероятным мужчиной ударил по мне с новой силой.              Волна умиления накатила мощно. Дыхание перехватило. Из горла вырвался тихий, тонкий, почти мышиный писк. А по щекам и шее разлилось пунцовое зарево, такое жаркое, что, казалось, можно зажарить яичницу.              «Они оба. Божечки кошечки… они оба были теми самыми мальчиками. И теперь они оба здесь. Со мной. Мои.»              Уголки губ неудержимо поползли вверх. Внутри всё заливал тёплый, пьянящий восторг. Я не сдержала улыбки, совершенно обессилев от этого душевного цунами.              И будто эхо, их эмоции отозвались.              Тоширо уловил лёгкую дрожь моих пальцев на его руке и то, как я сильнее прижалась пылающей щекой к его спине. Он не обернулся, но ладонь на моём плече разжалась, а пальцы едва заметно начертили успокаивающий круг. В его молчании я услышала смущённое понимание: «Я знаю. Я здесь. Не тот мальчик. Твой муж.»              А Итачи… Его тёмный, всевидящий взгляд скользнул по моему пылающему лицу, поймал этот взгляд, полный обожания и ностальгии. Он никак не выдал, что заметил писк или румянец. Но уголок его губ дрогнул, образовав ту самую редчайшую, мягкую улыбку, знакомую лишь нам.              И глаза, обычно бездонные и непроницаемые, на миг стали теплее. Словно в них отразилась та самая безмятежность наших детских игр. Его молчаливое послание было кристально ясно: «И я помню. Я здесь. Всегда.»              Их тихое, почти телепатическое участие в моём маленьком потрясении сжало сердце до боли. Они чувствовали. Всегда чувствовали.              И от этого осознания мир на секунду перевернулся и сошёл с оси, оставив только нас троих — двух мальчиков из моего прошлого и мужчин моего настоящего, ставших моим целым миром.              «Люблю!» — мысленно взвыла я.              Захотелось вцепиться в них обоих. Искусать, расцарапать, но…              — Поздравляю! — довольно, почти напевая, протянул Урахара, возвращая меня с орбиты обожания в реальность. И жестом пропустил в комнату молчаливую девушку с огромным подносом, полным тарелок.              — Хэ-э? Но ведь она невеста Юуширо, — заметила Йоруичи, указывая на меня пальцем.              Я ошарашенно округлила глаза. Взгляд метнулся на её брата. За спиной я почувствовала, как почти незаметно напряглись мышцы Итачи.              — Нет, — голос Юуширо прозвучал неожиданно твёрдо. — Как глава клана Шихоин, я отменяю это правило.              — Что? — фыркнула Йоруичи. — Как будто ты можешь решить такое единолично!              — Ты же отказалась от поста главы, — парировал он, пожимая плечами. — К тому же… Араси уже замужем. Тоширо, это по приказу Совета 46?              — Ага, — ухмыльнулся тот, довольный.              — Тогда тем более никаких проблем! — захохотал Урахара.              — Тоширо, ты ведь знал про это правило? — уточнила Йоруичи. — Если бы это был не Юуширо… тебя бы казнили.              Тоширо это совершенно проигнорировал. И бровью не повёл, будто речь шла о погоде, а не о его возможной казни. Его спокойствие было ледяным и абсолютным. Он давно всё взвесил и принял решение, и последствия его не пугали.              — Ня? Это не Тоширо! Это я! Я предложила! — слова посыпались пулемётной очередью. Не могла допустить, чтобы из-за меня ему причинили вред.              Вот тут его невозмутимость дала трещину. Уголок губ дрогнул в едва уловимой, почти нежной улыбке. Он не стал меня останавливать. Вместо этого его взгляд, тяжёлый и одобряющий, мягко лёг на меня. В бирюзовых глазах читалось ясное послание: «Я твой щит. Мне не нужна защита. Но то, что ты пытаешься стать моим… это трогательно.» Он позволил мне бушевать, наслаждаясь видом разъярённого, защищающего его котёнка.              — Не заступайся за него, ему всё равно влетит, — усмехнулся Юуширо, но в его ухмылке было не злорадство, а что-то дразнящее.              — Что? — я начала закипать. Моя чакра, дикая и непокорная, всколыхнулась, вырываясь из-под контроля. Воздух вокруг меня затрепетал. — Как будто я это допущу…              И тут же я почувствовала его. Тоширо весомее надавил мне на плечо. Прикосновение было прохладным и удивительно спокойным.              Он не тянул меня назад. Просто напоминал о своём присутствии. О том, что он здесь, что контролирует ситуацию, и что мне не нужно впадать в ярость. Это был жест хозяина, усмиряющего любимого, но слишком вспыльчивого зверя. Твёрдо, но с обожанием.              А через плечо я ощутила Итачи. Он не шелохнулся, не изменил выражения лица. Но его взгляд скользнул с Йоруичи на меня. В его глубине вспыхнула крошечная искра… гордости? Одобрения?              Он не стал бы меня останавливать. Наблюдал, как его дикая кошка оскаливается на потенциальную угрозу её стае. И его это невероятно умиляло. В его мире, где предательство было нормой, такая ярая, безрассудная верность была… драгоценностью.              — Тихо-тихо, — Йоруичи засмеялась.              — Тоширо не сделал ничего плохого, — пробубнила я, надувшись.              — Ясно-ясно, — веселясь, закивала она.              И тогда Тоширо окончательно смягчился. Его пальцы двинулись с моего плеча вверх, погрузились в мои растрёпанные волосы и принялись нежно трепать их на макушке. Прикосновение было уже не сдерживающим, а успокаивающим. Грубоватым, но на удивление ласковым.              «Все хорошо», — говорили эти пальцы. — «Успокойся. Я всё понимаю. Моя ж ты умница.»              За спиной я почувствовала, как легчайшая, почти неосязаемая волна спокойной чакры Итачи окутала меня, словно невидимое одеяло. Он не произнёс ни слова, но его молчаливая поддержка была так же ясна, как и тяжёлая рука Тоширо в моих волосах. Они были разными, но в этот момент они были единодушны: они позволяли мне их защищать, и их это бесконечно трогало.              — Какое правило? — вклинилась Рангику, её голос звенел любопытством. Она пристроилась поудобнее, предвкушая сплетню.              — Глава клана Шихоин должен оберегать силу исцеляющих фиолетовых глаз, помогая передавать её следующему поколению, — пояснил Юуширо.              — Если бы я была главой, вышла бы за малыша Юу, — добавила Йоруичи              «За моего братика?» — Мысль ударила обжигающей волной стыда и смятения.              — У благородных свои заморочки, — философски заметил Урахара, поднося веер к носу.              — Вот это да... Ну что ж, если они согласны делить тебя — кто я такая, чтобы осуждать? — Йоруичи рассмеялась грудным, радостным смехом.              Наконец, она сделала шаг вперёд, чтобы обнять меня. Тоширо и Итачи не препятствовали, их хватка ослабла, позволив мне сделать этот шаг.              — Добро пожаловать домой, моя егоза. Добро пожаловать домой… Араси.              И когда её руки, пахнущие солнцем, пылью и неукротимой силой, обняли меня, я наконец поняла — это и есть правда.              Не «Юко», украденная и потерянная.              А «Араси». Сильная. Любимая. Дома.              Я почувствовала, как что-то внутри разжимается. Они не осуждают.              — Двое, — констатировала Йоруичи на выдохе. В уголке её губ заплясала хитрая, понимающая ухмылка. — Ну конечно... Моя племяшка не может выбрать что-то простое. Одного тебе мало, да, егоза?              — Она пропала. Все думали, что она мертва… — отмахнулся Урахара. — А теперь она жива, счастлива, и у неё двое сильных мужчин — что ещё надо?              — Пристрастие к сильным мужчинам — тоже фамильная черта! Ха-ха-ха! — громогласно, от самого сердца, расхохоталась Йоруичи, откинув голову назад. Её золотые глаза сощурились от безудержного веселья, а на смуглых щеках появились задорные ямочки.              Рангику, стоявшая рядом, прыснула, прикрыв рот изящной ладонью, но сдержать хохот не смогла — её плечи задрожали, а светлые волны волос заплясали вокруг разгорячённого лица. Смех, звонкий и переливчатый, вторил грудному, густому смеху Йоруичи, заполняя комнату заразительной радостью.              Урахара, прикрывшись веером, издал тихое, довольное похмыкивание, а в глазах, обычно скрытых тенью шляпы, сверкнул искренний, тёплый огонёк.              Тоширо, сохраняя капитанскую невозмутимость, лишь слегка качнул головой, но не сдержал самодовольной ухмылки.              Итачи же оставался неподвижным, как изваяние, лишь один уголок его строгого рта дрогнул на мгновение, выдавая глубоко запрятанное одобрение. Во взгляде, скользнувшем по мне, промелькнула тень редкой, почти неуловимой нежности.              А я почувствовала, как по шее и щекам разливается густой, пунцовый румянец. Кровь ударила в лицо с такой силой, что уши загорелись огнём. Я смущённо заёрзала, потупив взгляд в пол, и принялась мять край своего кимоно, чувствуя себя насквозь разоблачённой, но при этом странно счастливой от этого всеобщего одобрения.              — Хэй! Сестрёнка! — запротестовал Юуширо. — Мне кроме тебя никто не нужен!              — Ужин готов, кушайте, пока не остыл, — вежливый, безличный голос разрезал напряжение. Девушка расставила перед каждым лакированные подносы с идеально разложенной едой.              — Спасибо, Уруру, — кивнул Урахара.              — Спасибо за еду! — хором проскандировали Йоруичи, я и Юуширо.              В этот миг я заметила, как длинные, изящные пальцы Итачи без единого слова перекладывают со своего подноса на мой аккуратные кусочки тушёного мяса.              Он лишь мельком взглянул на меня, и в тёмных глазах читалось молчаливое, но твёрдое повеление. Он всегда ел мало, тем более мясо. А теперь и вовсе был уверен, что порция куда нужнее мне и будущим детям.              Не успев даже поблагодарить, я с тигриной жадностью набросилась на тарелку, сметая всё с невероятной скоростью.              — Молочко! — мы втроём, как по команде, схватили стаканы и выпили их залпом, после чего синхронно и блаженно выдохнули.              — Они, точно родня, — засмеялась Рангику, наблюдая за нашим пиршеством.              — Капитан Хитсугая, снова видеть подобное зрелище — разве не весело? — хихикнул Урахара.              — Ностальгия, — сдержанно усмехнулся Тоширо, но в уголках его губ таилась тень улыбки.              — Ну что, искупаемся перед сном? — глаза Йоруичи сверкали азартом.              — Да! — мы с Юуширо рьяно гаркнули в унисон, подскакивая на местах.              — Тогда, прошу за мной, дамы и господа, — пригласил Урахара.              Мы двинулись в соседнюю комнату и начали спускаться по длинной лестнице, уходящей глубоко под землю. И вдруг перед нами открылось невероятное зрелище: под ногами расстилался мягкий песок, вдали виднелись каменные утёсы, а над головой сияло ярко-голубое искусственное небо, в мельчайших деталях повторяющее дневное.              — Ого! Мы так глубоко спустились! А тут небо такое голубое! — не удержалась я, вращая головой от изумления. — Ничего себе! Ничего себе!              — Какая прекрасная реакция, — слёзно обрадовался Урахара, будто получил высшую награду.              — Зная вас, ничего удивительного, — скептически отмахнулся Тоширо.              Рангику тут же согласно закивала. Итачи же сохранял бесстрастное спокойствие.              — К той горе с водопадом! Кто последний, тот медлительная черепаха! — внезапно объявил Юуширо и коварно оскалился. Его тело уже было сгруппировано для рывка.              Мы рванули одновременно — я, Йоруичи и Юуширо. Воздух разорвался от скорости, взметнув вихри пыли. Мир вокруг превратился в размытый акварельный фон. Я не думала — просто летела, чувствуя, как ветер облизывает словно ласковый язык.              И всё же… сквозь этот безумный полёт я ощущала её. Тяжесть внизу живота, тёплый, живой груз. Моя беременность, тихо шептавшая на языке инстинкта: «Ты не та, что была. Ты не одна.»              Я замедлилась. Всего на мгновение, на один вдох. Но и этого хватило. Когда я достигла цели, Йоруичи уже стояла на вершине, её поза была воплощением победной ухмылки дикой кошки.              — Первая! — провозгласила она, словно королева, возвращающаяся на свой законный трон.              — Ещё чуть-чуть, и я бы тебя обогнал, — выдохнул Юуширо, опускаясь на колени.              — Хо-о? Тебе ещё сотню лет тренироваться, чтобы догнать меня, — снисходительно, но с гордостью заявила она.              Я подбежала последней. Горло перехватывало частое, прерывистое дыхание. Сердце колотилось, как пойманная птица — не от усталости, а от этого вихря, от этого всплеска дикой свободы.              — Богиня скорости? — выдохнула я, ловя воздух. — Тоширо рассказывал о тебе?              — Так обо мне уже наслышаны? Ха-ха-ха-ха! — она вздёрнула нос и залилась своим громоподобным смехом.              Я не сдержала улыбки, но в тот же миг мой взгляд сам потянулся к ним.              Они стояли там. Двое. Неподвижные, как две скалы, высеченные из тишины и безмятежной силы.              Тоширо — скрестив руки на груди. С лёгкой, почти невидимой усмешкой, тронувшей уголки губ. Он не бежал. Не рвался вперёд. Но я-то знала: бирюзовые глаза не отпускали меня ни на миг. Следили за каждым движением мускулов, за сбившимся дыханием, за тем, как моя ладонь инстинктивно ложится на живот.              Итачи стоял чуть позади, отступив в тень. Совершенно непроницаемый. Абсолютно спокойный. Но я чувствовала его кожей. Его чакра, невидимая и плотная, окутывала меня словно шёлковый плащ, сотканный из тепла и бдительности.              И я осознала: они не побежали с нами не потому, что не смогли. Им не нужно было ничего доказывать. Они не искали внимания или подтверждения своей силы.              Они просто были.              И одного этого было больше, чем достаточно.              Они не вмешивались, потому что доверяли. Мне. Йоруичи. Тому, что я могу быть сильной, стремительной и свободной без их поддержки.              Но я знала с абсолютной, животной уверенностью: если бы я споткнулась, дыхание перехватило от боли, если бы хоть тень опасности коснулась меня — они оказались бы рядом раньше молнии.              Их присмотр был не в беге. Он был в молчании. В безупречной стойке. В том, как Тоширо едва заметно приподнял подбородок, когда я замедлила шаг. В том, как веки Итачи дрогнули, когда я засмеялась.              И в этом — не в словах, не в прикосновениях — я чувствовала их любовь. Глубокую. Вечную. Невидимую для всех, кроме меня.              — Ну что, набегались вдоволь? — Рангику подошла ко мне и потянула за руку. — Всё, разделение! Мальчики — налево, девочки — направо!              Я обернулась. Они всё так же стояли, как две статуи, высеченные из ночи и льда. Но в их взглядах, обращённых на меня, заключался целый мир. Лёд и тень. Щит и меч. Дом.              Кивнула им, совсем чуть-чуть. Они ответили тем же — почти незримым движением.              И когда я пошла за Рангику и Йоруичи к тёплому источнику, я не обернулась. Не было нужды. Я знала: они смотрят. Всегда смотрят.              И это знание не давило тяжестью. Оно согревало, обволакивало, оберегало.              Первой двинулась Йоруичи. С кошачьей грацией она стянула безрукавку. Рангику лениво потянулась, принялась распускать завязки на поясе.              Воздух был густым и влажным, пах минералами и древним теплом земли. Я стаскивала облегающие бриджи, с трудом отдирая мокрую от пота ткань от кожи. Вдруг почувствовала, как кожа под ней горит — словно следы, оставленные Тоширо, требовали признания.              Внезапно я ощутила на себе пристальное внимание. Смолкло лёгкое перешёптывание Рангику. Даже Йоруичи замерла, и насмешливая ухмылка сползла с её лица, уступив место тихому, сосредоточенному интересу.              Я замерла, последовала за их взглядом — и похолодела. При ярком свете бледная кожа на бёдрах и талии была испещрена яростными, яркими отпечатками. Сине-лиловые пятна, точные, как оттиски, повторяли очертания сильных пальцев.              Следы той железной хватки, что не отпускала меня даже во сне. Чуть выше, на рёбрах, проступали более тёмные, почти багровые пятна — память о мгновениях, когда его контроль трещал по швам, уступая место чему-то первобытному и хищному.              — Ох, котёнок… — тихо, почти беззвучно, выдохнула Рангику. Её широко раскрытые глаза обводили каждый синяк, каждую метку. Она шагнула вперёд, и её пальцы, обычно такие легкомысленные, осторожно замерли в воздухе, не касаясь кожи. — Это всё… он?              Я молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Стыд и дикая, запретная гордость смешались внутри в тугой, горячий клубок. Это были не раны. Это были знаки. Доказательства того, что я кому-то принадлежу. И что он готов убить за это. Я не боялась их показать. Но замерла в ожидании вердикта тех, кто знал меня ребёнком.              Йоруичи приблизилась беззвучно, как тень. Её острый взгляд скользнул к плечам, и губы сложились в тонкую, понимающую ниточку.              — И не только это, — тихо произнесла она.              Взгляд её указал Рангику на другие отметины: тёмные засосы на шее, уязвимой линии ключицы, два аккуратных полукружия укусов на изгибе плеча. Не болезненных, но оставленных с определённым, животным намерением.              Воцарилась тишина, нарушаемая лишь плеском воды. Они изучали эту карту страсти и собственности на моей коже. И в их глазах читался не укор, а странная смесь изумления, трепета и… смутной зависти?              — Тоширо… — я сглотнула, пытаясь найти оправдание. — Он… Иногда не контролирует силу…              — Не контролирует? — Рангику наконец опустила руку. В её голосе прозвучала неподдельная, почти материнская забота. — Милая, по-моему, он контролировал ровно настолько, насколько хотел. Это не следы неосторожности. Это… послание.              Йоруичи молча кивнула, и в золотых глазах мелькнуло одобрение.              — Послание, которое понял бы любой. «Тронь — и умрёшь!» Красноречиво. Наш мальчик повзрослел.              Они переглянулись. Между ними пробежало молчаливое соглашение. Больше расспросов не последовало.              И я поняла. Они видят не жертву. Они видят доказательство. Доказательство той всепоглощающей, дикой принадлежности, что связала меня с ним. И в их молчаливом принятии не было жалости — лишь глубочайшее, почти завистливое признание силы этой связи.              На мужской половине.              — Я, пожалуй, откажусь, — сухо заметил Тоширо и сделал шаг назад от кромки воды.              Итачи лишь молча нахмурился. Его тёмный, проницательный взгляд скользнул по Тоширо, затем по остальным, но, не проронив ни слова, он принялся раздеваться. Его движения были выверенными, лишёнными суеты              — Ледяной капитан не хочет сидеть в кипятке? — задиристо, с озорной усмешкой, прошипел Юуширо Урахаре.              — Похоже на то, — тот ответил тихим, ядовитым оскалом.              Взгляды их встретились, и в них одновременно вспыхнула одна и та же мятежная искра азарта.              Юуширо среагировал молниеносно. Оказался за спиной Тоширо в одно мгновение, ловко стянув с него капитанский хаори и косоде, обнажив торс. И замер, уставившись на открывшуюся картину.              — Хо-хо, как знакомо, — хрипло рассмеялся Урахара, оценивающе щурясь.              — Ого! — не удержался от возгласа Юсиро, разглядывая многочисленные следы на коже — тонкие царапины и отчётливые отпечатки зубов. — Как круто!              — Ну ты сейчас получишь, — ледяной шёпот Тоширо прозвучал тише скрипа снега под ногами, но был страшнее любого крика. Волны леденящей духовной энергии хлынули от него. Иней немедленно пополз по песку, а воздух застыл.              Юуширо моментально отпрыгнул на безопасное расстояние.              Не обращая на них никакого внимания, Итачи плавно погрузился в воду и безмятежно прикрыл веки. Однако, заметив, что следы зубов на его предплечье начали шипеть и затягиваться с невероятной скоростью, он едва заметно нахмурился и сжал губы, словно чем-то недовольный.              — Спокойнее, капитан Хитсугая. Вы же не хотите, чтобы потолок обвалился? — невозмутимо проговорил Урахара, уже удобно расположившись в воде. — И вам лучше всё-таки искупаться. Эта вода обладает целебными свойствами. Она исцелит все следы. Вы же не хотите в таком виде предстать перед её отцом?              Итачи и Тоширо перекинулись красноречивыми взглядами. Ледяная аура медленно пошла на убыль.              На женской половине.              — Капитанчик злится? — почувствовав резкое падение температуры, удивилась Рангику, погружаясь по плечи в горячую воду источника.              — Что-то случилось? — занервничала я, инстинктивно поднимаясь из воды, готовая броситься на помощь.              — Да всё в порядке, это точно эти двое его доводят. Он ведь так и остался крикливым мальчишкой, — веселясь, заверила Йоруичи.              Она легко встала, вода ручьями стекала с её гладкой бронзовой кожи. Обхватила меня за плечи и усадила обратно в воду рядом с собой.              — Расскажи лучше, как ты так выросла вот здесь? — её пальцы легонько щипнули мой мягкий бок.              — Ня-я! — я взвизгнула.              «Нужно рассказать!»              — А я… беременна! — выпалила я, краснея, но гордо вздёрнув подбородок. — Двойней! От Итачи!              Йоруичи замерла на секунду. Затем её губы медленно растянулись в самой широкой, самой дерзкой ухмылке, которую я когда-либо видела. В её золотых глазах вспыхнул не просто восторг, а торжествующее, ядовитое злорадство.              — Ну конечно! — выдохнула она с придыханием, хлопнула себя по колену и залилась громовым, радостным хохотом. — Ну конечно же! Настоящая Шихоин! Ты выросла и сделала всё точно так же, как Юкико! Выбираешь не титул, а сердце... и адскую мощь, — её взгляд скользнул на мой живот.              «Мама тоже?..»              Она вдруг подмигнула мне, понизив голос до конспиративного шёпота, полного веселья:              — Старые мудозвоны в Совете клана снова с ума сойдут! Они же уже отстали от нас с твоей матерью, когда у неё родились вы с Юу — два идеальных носителя с этими глазками. Они думали, ты потеряна, а теперь ты вернулась... и с двойней от какого-то невероятно сильного чужеземца! — Она снова рассмеялась, представляя их лица. — О, я бы заплатила, чтобы увидеть их выражения! Они в ярости будут пускать слюни, но ничего не смогут поделать! Ведь сила — это сила, а кровь Учихи... хм, интригующая перспектива.              Я замерла, ожидая чего угодно — упрёков, лекции о долге, тяжёлого молчания. Но всего этого не последовало. Вместо этого меня накрыла волна такого всепоглощающего облегчения, что ноги подкосились, и я чуть не соскользнула глубже в воду.              Всё напряжение, все страхи перед реакцией клана, которые копились неделями, разом вышли из меня одним тёплым выдохом. Уголки моих губ сами собой задрожали, а потом расплылись в такой же широкой, бесшабашной ухмылке, как у неё.              — Значит... значит всё будет в порядке? — голос прозвучал тише и тоньше, выдавая ту девочку, что до сих пор пряталась за напускной уверенностью.              — С такими защитниками? — Йоруичи кивнула в сторону мужской половины, с насмешливым блеском в глазах. — Да они старейшинам сами мозги вынесут, если те только пикнут. Добро пожаловать в клуб, племяшка. Мы с Юкико всегда рады пополнению.              И впервые с момента возвращения воспоминаний я почувствовала не тяжёлое наследие имени «Шихоин», а лёгкую, безумную гордость за него. Да, я такая же. И я не одна.              — Аха-ха, а ещё А-чан боится щекотки, — добавила Рангику, обхватывая меня со спины.              — Нья-ха-ха-ха! Н-нет, не надо! — мой смех смешался с визгом, растворяясь в шуме водопада.              Я пыталась вывернуться, но это ощущение простого, беззаботного товарищества на секунду согрело меня изнутри сильнее любой целебной воды.       

* * *

      Дверь с тихим скрипом отворилась, и в проёме возникла Рангику. На её руках безвольно покоилось моё тело, обёрнутое в тонкую юкату.              — Араси-чан? — Тоширо подскочил мгновенно. Ледяное спокойствие дало трещину. В бирюзовых глазах мелькнула редкая, почти паническая искорка. — Что с ней?!              Итачи не издал ни звука. Он не двинулся с места, но воздух в комнате стал густым и тяжёлым. Тёмные глаза, всегда бездонные, стали плоскими и абсолютно пустыми — словно у хищника перед прыжком. Он медленно перевёл этот взгляд с Рангику на Йоруичи. Молчание, исходящее от него, было громче крика Тоширо и давило на уши.              — Мацумото! Как ты могла допустить? — прогремел голос Тоширо, и лёд рванул по полу от его ног. Он в момент переместился и уже прижимал моё горячее тело к своей прохладной груди. — Ты же знала о её состоянии! Ей нельзя перегреваться!              Юуширо замер, отрываясь от своего стакана с молоком. Его сонные золотые глаза внезапно прояснились, становясь острыми.              — Какое состояние? — спросил он, и в его голосе прозвучала тревога. — Она ранена?              — Беременна, — произнёс Итачи. Голос был ровным, но на долю секунды его рука дрогнула. Он опустил взгляд на мой живот, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на трепет. — Двойней.              Повисла гробовая тишина.              Урахара замер с веером на полпути. Его насмешливость исчезла, уступив место мгновенной, вычисляющей сосредоточенности. Взгляд скользнул с моего пылающего лица на разъярённого Тоширо, на молчаливого Итачи. Пазлы сложились в его голове быстрее, чем у кого-либо.              И тут громовой хохот Йоруичи.              — Какие вы серьёзные! — она схватилась за живот, давясь от смеха. — Мы её не перегрели! Мы её защекотали до обморока! Ха-ха-ха-ха!              — Ой, капитан, вы бы видели её рожицу! — подключилась Рангику, тоже покатываясь со смеху. — Она так смешно визжала! А потом просто — хлоп! — и отключилась от смеха! Как дитя малое!              Напряжение в плечах Тоширо тут же спало. Он выдохнул с видом человека, который только что избежал сердечного приступа, и иней на полу растаял так же быстро, как и появился. На его лицо наползла тень крайнего, смертельного раздражения.              — Вы... что? — его голос прозвучал глухо, помесь облегчения и ярости. — Вы не могли выбрать способ... поаккуратнее?              Итачи медленно расслабился. Он не произнёс ни слова, но его выразительный взгляд, брошенный в сторону хохотавших женщин, говорил сам за себя. В нём читалась бездонная пропасть непонимания такого поведения.              — Да ладно вам, ворчуны! — фыркнула Йоруичи, подходя и бесстыдно тыча пальцем в моё красное лицо. — Посмотрите, какая счастливая!              Урахара снова открыл веер, и его привычная ухмылка вернулась на лицо — но теперь в ней играло что-то более острое, чем насмешка. Дьявольское веселье.              — О-хо-хо! Вот оно что! Поздравления внезапно обрели совершенно новое, стратегическое измерение! Двойня от Учихи... Да, совет старейшин точно устроит нам представление. Жаль, что я, вероятно, на него не попаду.              — А я попаду! — жизнерадостно оскалилась Йоруичи. — И буду хохотать громче всех! Над их выпученными глазами!              Вся легкомысленность Юуширо испарилась. Теперь перед нами был не весёлый брат, а Глава Клана Шихоин, осознавший масштаб надвигающегося кризиса.              — Двойня, — повторил он, и его голос стал твёрдым и властным. — Наследники силы Шихоин... и крови Учиха. — Он медленно провёл рукой по лицу. — Да... Совет точно устроит истерику. Но... — его золотые глаза встретились со взглядом Итачи, а затем Тоширо, — пока я здесь глава, их беспокойство останется их проблемой. Дети моей сестры под защитой этого клана. И тех, кого она выбрала себе в защитники.              В воздухе повисло молчаливое соглашение.              — Двойная ответственность, капитан Хитсугая. И двойная угроза... — тихо выдохнул Урахара, но в его голосе было лишь веселье.              Тоширо лишь тяжело вздохнул, крепче прижимая меня к себе, будто защищая от всей этой безумной родни и их будущих скандалов.              Рангику вдруг сменила тему.              — Выпьем за воссоединение семьи?              Йоруичи ухмыльнулась.              — Ага. И за то, что моя племяшка оказалась круче всех нас!              Тоширо заморозил их взглядом, способным остановить время. Его пальцы, всегда такие прохладные, сейчас казались обжигающе ледяными на моей раскалённой коже.              — Тоширо? — вяло отозвалась я. — Жарко… Горит всё…              Он не сказал ни слова. Усадив меня к себе на руку, он приложил ко лбу свою прохладную, спасительную ладонь. Контраст температур был настолько резким и блаженным, что я застонала от облегчения.              — Божечки кошечки, как приятно, — выдохнула я, заёрзала, пытаясь прижать его руку к щеке, к шее, ко всему телу, жаждая этого ледяного успокоения.              — Извините, нам пора спать. Не могли бы вы показать нам комнату? — голос Итачи прозвучал вежливо, но в его ровном, бархатном тоне сквозила стальная неоспоримость. Он уже стоял рядом, его тень накрыла нас с Тоширо, безмолвный страж, готовый в любой миг вмешаться.              — Следуйте за мной, — задумчиво проговорил Урахара, поймав его взгляд.              — Спасибо, — коротко кивнул Тоширо, удобнее поднимая меня на руки.              Я обвила его шею, уткнулась лицом в прохладу его юкаты, вдыхая знакомый запах снега.              Комната была простой: татами, бумажные ширмы, кувшин с водой.              — Постарайтесь не шуметь, — хихикнул Киске, задерживаясь у двери.              — И в мыслях не было, — обречённо вздохнув, заверил Тоширо, не опуская меня. — Возможно, будет немного холодно.              — Понятно, спокойной ночи.              Створка закрылась. Итачи молча принялся за дело: ловко вытащил из стенного шкафа футоны и расстелил их с привычной точностью в ряд. Я оказалась между ними, в самом центре нашего маленького мира.              Их дыхание было разным, как музыка. У Тоширо — чуть хрипловатое, размеренное. У Итачи — почти неслышное, глубокое.              Затем пальцы Тоширо нашли пояс моей юкаты и развязали одним точным движением. Ткань соскользнула с моих плеч, обнажая ещё влажное, разгорячённое тело. Воздух в комнате мгновенно изменился, наполнился леденящей свежестью — его чакра, несдержанная и мощная, начала остужать пространство.              — Не перестарайся, — мягко напомнил Итачи.              Всё ещё слабая и пьяная от жара, я потянулась к Тоширо, срывая с его груди одежду с нетерпением утопающего, жаждущего глотка воды. Мои пальцы скользили по прохладной коже, и я чувствовала, как мурашки пробегают по его телу под моими прикосновениями.              Он не сопротивлялся, позволил повалить его на спину. Я нависла над ним, чувствуя, как моё расплавленное тело тонет в его спасительной прохладе.              — Ты великолепна, — прошептал он.              Его голос звучал низко, с хрипотцой, от которой всё опустилось вниз живота. Ладони, прохладные и влажные, прикоснулись к моим пылающим щекам, и я зажмурилась от блаженства.              — И как прикажешь сдерживаться?              Пальцы, то ли ледяные, то ли просто прохладные, медленно, гипнотически перебирали пряди моих волос у виска.              А рука Итачи — горячая, невесомая — лежала на моей голени, большой палец совершал медленные, круговые движения, успокаивая, заземляя.              «Идеальный баланс.»              И в этой абсолютной тишине, когда последние остатки страха наконец осели, как пыль, а в груди стало легко и просторно, я вдруг осознала… Поняла всем нутром, каждой клеточкой, что я не одна. Что все бури остались позади. Что я наконец-то вернулась домой.              Я лежала на Тоширо, как на своём троне из упругой стали и прохладной кожи. Его сердце билось подо мной — ровный, но частый ритм, словно барабанная дробь под тонким слоем льда. Его ладони лежали на моих бёдрах, и сквозь кожу я чувствовала лёгкую, почти неосязаемую дрожь в кончиках его пальцев — крошечные землетрясения, которые он пытался усмирить.              — Всё ещё кипяток, — выдохнул он, и в его голосе не было упрёка. Только смиренное, почти благоговейное признание факта. Констатация моего состояния и его приговора.              Я провела пальцем по его губе, по той самой тонкой, холодной линии, что умела быть такой твёрдой и такой беззащитно мягкой.              — А ты — мой лёд. Мой спасительный лёд.              Он резко, почти обжигающе вдохнул, и его грудь взметнулась подо мной.              — Нет. Я уже не лёд. Растаял, испарился и готов сгореть. Ты… — его голос сорвался на хриплый шёпот, — ты выжигаешь меня дотла. Каждый раз. До самого основания.              Я медленно приподнялась, опёршись ладонями о его грудь, чтобы увидеть его лицо. В бирюзовых глазах, обычно таких ясных и холодных, бушевала настоящая метель из боли и обожания.              — И всё равно, — прошептала я, — ты держишь меня. Всё равно не отталкиваешь.              Он закрыл глаза, и по его лицу пробежала тень мучительной сладости.              — Потому что без твоего огня я был бы просто вечной мерзлотой. Безжизненной и пустой.              Его руки сжали мои бёдра чуть сильнее, уже не дрожа, а утверждая своё право держать то, что его уничтожает.              — А с тобой я — сожжённый. Но живой. Только с тобой.              И прежде чем я успела ответить, Тоширо внезапно перевернул меня и завалил на спину, заполнив собой всё пространство. Он обнял так крепко, что я оказалась зажата между его прохладной, напряжённой грудью и тёплым, твёрдым телом Итачи у меня за спиной. Два полюса. Две крепости. Моя вселенная сжалась до этого пространства между ними.              — Не убегай, киса, — прошептал он прямо в мои волосы, прижимая мою голову к своей груди. Где-то глубоко внутри него билось огромное, бешеное сердце, приглушённое слоями мышц и воли.              Итачи не стал бороться за пространство. Он просто принял свою долю. Его рука легонько провела по моим волосам, поправила одеяло, а потом он прикрыл меня своим плечом, создав над нами тень, бархатный полог из тишины и безопасности.              — Спи, — прошептал он одно единственное слово, и оно прозвучало как заклинание. Приказ, снимающий всю ответственность.              И тогда Тоширо, всё ещё прижимая меня к себе, тихонько, почти по-домашнему, шлёпнул меня по заду. Нежно, но с отчётливым звуком, полным безграничного права и нежности.              — Моё богатство, — сказал он глухо, и в этих словах было всё: и собственнический рык, и обожание, и благодарность, и даже лёгкий укор за всё пережитое беспокойство.              Я замерла, ожидая реакции Итачи — его молчаливого осуждения.              Но его рука лишь продолжала медленно гладить мои волосы. А в тишине комнаты я почувствовала, как где-то надо мной уголки его губ тронула лёгкая, почти невесомая улыбка. Он не осудил. Он принял. Принял эту часть Тоширо — диковатую, инстинктивную, по-детски непосредственную в своих проявлениях нежности.              Тоширо прижал ладонь к моей спине, чуть усиливая поток прохлады.              — Спи, Араси-чан, мы здесь.              Силы оставили меня. С последним вздохом я бессильно распласталась, утонув в разном стуке двух сердец и восхитительной прохладе.              — Нечестно… — горько усмехнулся Тоширо.              — Ты в порядке? — спросил Итачи тихо, но чётко.              — М-м… справлюсь, — прошептал он. Но голос был хриплым, полным обожания и мучительного самообладания. — Такая прелесть… Хотел потискать. Ладно, потерплю.              Итачи понимающе кивнул.              — Нужно будет многое сделать. Надеюсь, ей не будет одиноко, — задумчиво произнёс Тоширо, оглаживая мои плечи и спину. — Ты готов?              — Всегда.