Араси — новый герой?

7 августа

      Утро ворвалось в комнату первым лучом, упёршимся мне прямо в веко.              Я проснулась мгновенно, будто от толчка. В голове — ни намёка на сонную муть, лишь колючая, тревожная энергия, заставлявшая ёрзать даже в полусне. Я лежала, зажатая между двумя полюсами своего мира.              У груди — прохладная, свежая аура Тоширо. Его лёгкое, урчащее дыхание овевало шею, а рука, тяжёлая и властная, лежала на боку, прижимая к себе с безоговорочной собственностью. Сзади бесшумно спал Итачи. Даже во сне его спина была идеально прямой. Горячее, ровное дыхание щекотало затылок, а тёплые пальцы бессознательно сжимали мои, словно он боялся, что я исчезну.              Их привычное, уравновешивающее присутствие сегодня работало на пределе, едва сдерживая мою бьющую через край гиперактивность. Каждая клеточка вибрировала от ожидания. Нервы трепетали внутри, как пойманная бабочка.              Сегодня был день, когда я должна была предстать перед ними. Перед родителями. В Сейрейтее.              Мне не лежалось. Тело дрожало от внутреннего напряжения — точь-в-точь как у кошки, чующей приближение грозы. Я елозила, сбивала одеяло. Пальцы сами тянулись к волосам, к губе, ко всему, за что можно было вцепиться, лишь бы не сорваться.              Аккуратно, чтобы не разбудить, я выбралась из их объятий и села, поджав ноги.              «Что надеть? — лихорадочно металась мысль. — Не боевое кимоно, не бриджи… Что-то строгое. Взрослое. То, в чём меня… увидят».              — Ты дрожишь, — тихий, кристально спокойный голос Итачи прозвучал у самого уха.              Я вздрогнула. Его чёрные глаза, глубокие, как тень под деревом, уже смотрели на меня. Внимательный взгляд скользнул по моему напряжённому лицу, по пальцам, теребящим край простыни. Ему не нужны были слова, чтобы понять всё.              — Нет, — брякнула я слишком громко и бодро, чем сама же себя и выдала.              — Встала? — хриплый, ещё сонный голос Тоширо прозвучал за спиной. Он даже не открыл глаз, лишь лениво потянулся, и его прохладные пальцы нашли и сомкнулись на моей лодыжке. — Чего ёрзаешь, киса? Ещё рано.              — Не рано, — буркнула я, отнимая ногу. — Нужно готовиться.              Вскочила с футона, чуть не споткнувшись.              «Нужно выглядеть правильно. Всё должно быть идеально. Серьёзно. Не как дикая кошка с улицы. А как… дочь. Которую не видели сто лет…»              — Что будем надевать? — тихо спросил Итачи, плавно поднимаясь.              Я сделала глубокий вдох и вместо привычного бирюзового кимоно призвала другое — длинное, строгое, цвета горького шоколада. Оно пахло серьёзными намерениями и кошачьей мятой.              Итачи привычно подошёл помочь. Делал он это молча, не спрашивая о выборе. Ловкие пальцы завязывали многочисленные завязки, расправляли складки на спине с идеальной, нежной аккуратностью. Когда он затягивал оби, ладони на мгновение дольше задержались на моём животе. Благоговейное, лёгкое прикосновение к нашему общему секрету, ещё невидимому миру. Это было мимолётно, но я почувствовала — лёгкий трепет, исходящий от кончиков его пальцев. Наше общее чудо.              А ещё были мои волосы. Эта растрёпанная бирюзовая грива.              «Пучок, нужен аккуратный пучок…» — отчаянно подумала я, пытаясь собрать непокорные пряди. Но всё валилось из рук. Они выскальзывали, вставали дыбом от моей же нервной чакры.              — Спокойно. Не дёргай, — Итачи встал позади. Его голос был не приказом, а предложением. Тихим, успокаивающим. Длинные, удивительно нежные пальцы мягко окутали мои запястья, отводя их от головы. — Позволь мне.              Я обречённо вздохнула, но позволила, с облегчением опускаясь перед ним на татами. Ему нравилось возиться с моими волосами. Его движения стали ритуалом: неторопливое, почти медитативное расчёсывание. Обжигающие пальцы скользили по коже головы, рождая мурашки. Я закрыла глаза, чувствуя, как внутреннее напряжение понемногу стихает под его уверенными прикосновениями.              — И сделай... бантик… Чтобы как у кошечки. Только на голове, — нерешительно выдохнула я.              Он молча принялся за работу. Ловко собрал волосы в высокий хвост на макушке, закрепил лентой. В смутном отражении на полированной поверхности шкафа я видела его лицо — сосредоточенное, спокойное, полное безмолвной нежности.              Но короткие прядки тут же выбились из-под шёлкового плена, упрямо торча в разные стороны. Я зашипела от раздражения. Моя чакра дёрнулась молнией — пряди вокруг лица встали дыбом, а на макушке — точь-в-точь настороженные кошачьи уши.              Тоширо, уже облачённый в свою чёрную униформу, наблюдал за этой вознёй, прислонившись к косяку двери. В уголках его губ играла кривая усмешка.              — Смотри-ка, — прокомментировал он, и в его приподнятых белых бровях мелькнуло что-то смягчённое, почти умилённое. — Настоящая раздражённая киса. Идём воевать или представляться?              — Не смейся! — огрызнулась я, тщетно пытаясь пригладить непокорные волосы. — Хочу выглядеть прилично!              — Ты всегда великолепно выглядишь, — он оттолкнулся от стены и подошёл. Прохладные пальцы коснулись моих висков, на секунду усмиряя бирюзовые иголки. — А сегодня ты хочешь выглядеть скучно. Не нужно. Они хотят увидеть тебя, а не наряженную куклу.              Его слова не успокоили, а лишь подстегнули тревогу. Я отвернулась, потянувшись к чёлке.              «Хочу, чтобы они не разочаровались. Хочу, чтобы мама… увидела меня и не отвернулась...»              Итачи закончил с бантом и отступил на шаг, оценивая работу. Его взгляд был тёплым, полным заворожённого обожания.              — Готово. Как у кошки, — произнёс он. — Красиво.              Я улыбнулась, но глаза щипало.              — Спасибо, — выдохнула.              Кивнула, всё ещё недовольная, и нервно прикусила губу. Коснулась её пальцем, яростно теребя кожу. Но Тоширо был начеку. Рука молнией мелькнула в воздухе и шлёпнула меня по тыльной стороне ладони.              — Ай! — я отдёрнула руку, оскалившись.              — Не грызи, — бросил он твёрдо, но в его голосе я услышала заботу. — Будешь себя кусать — останешься без губы.              — Просто… нервничаю, — призналась я, виновато надувшись.              Снова потянулась к чёлке, пытаясь пригладить её.              «Успокойся. Всё хорошо. Всё будет хорошо…»              Я силилась выдавить на лицо беззаботную улыбку, но они оба видели меня насквозь. Видели этот комок трепетных нервов внутри.              Наконец, я была готова. Насколько это вообще было возможно. Стояла посреди комнаты, прямая и напряжённая, как струна, в своём строгом кимоно, с нелепо торчащими прядками волос и бантом на макушке. Пыталась изобразить на лице спокойную, взрослую серьёзность, но, поймав собственный взгляд в отражении, увидела лишь испуганного котёнка, наряженного в чужие одежды.              Тоширо, уже накинувший свой белый хаори с десяткой на спине, оценивающе окинул меня взглядом. Усмешка не сошла с его губ, но во взгляде появилась та самая мягкость, что я так любила.              — М-м, красотка. Готова покорять Сейрейтей?              Я только кивнула, сжав кулаки в широких рукавах.              — Тогда пошли. Завтракать. Нам ещё идти и идти.              Он открыл дверь, пропуская нас вперёд. Итачи молча последовал за мной, его тень стала моим щитом, как и всегда.              Столовая встретила нас расслабленной, почти сонной атмосферой, которая болезненно контрастировала с вихрем внутри меня. Воздух был густым от запаха свежего чая и жареного риса.              Йоруичи и Урахара, бодрые и оживлённые, о чём-то увлечённо болтали. Рядом сидела Рангику, совершенно разбитая; её косоде было небрежно распахнуто. Она уставилась в свою чашку с видом человека, медленно идущего на эшафот.              Юуширо, похожий на помятое солнце, ёжился и жаловался:              — Тоширо, ты настоящую зиму устроил! Я как будто в сугробе спал!              — Это ты слабак, — фыркнул тот, но в его бирюзовых глазах мелькнула дразнящая мальчишеская насмешка.              Я, наскоро управившись с едой, не выдержала и вмешалась, надув щёки:              — А мне понравилось. Не люблю, когда жарко и душно.              — Я тоже, — в унисон отозвались Йоруичи и Урахара.              — Потому что вы все зимние, — лениво, сквозь дрёму, проговорила Рангику, потягивая обжигающий чай. — Рождённые в снегах.              Я замерла. В голове мелькнула быстрая мысль. Хотела не просто отвлечься, а вписаться. Запомнить. Сделать эту семью — своей.              — Когда? — оживилась я, с любопытством оглядывая собравшихся.              Вопрос прозвучал легко, почти игриво, но за ним стояло всё: моё желание быть рядом, моё обещание себе — никогда больше не забывать.              — Мой день рождения — тридцать первого декабря, как и у Юу, а Киске родился, как и ты, первого января, — оскалившись в своей дикой улыбке, ответила Йоруичи. — Но из-за Нового года все всегда забывают… — её лицо на мгновение омрачилось.              Я почувствовала, как что-то сжалось в груди. Не боль. А обязательство.              Урахара лишь согласно кивнул, прикрываясь веером, и я поймала на себе его быстрый, оценивающий взгляд.              — Юуширо родился пятого августа, поэтому холод не для него, — усмехнулась она, подмигнув брату. — Настоящий летний цветок.              — Н-не правда, — надулся тот, отодвигая очередную пустую тарелку.              — Кошак тоже летний, — захихикала я, тыкая пальцем в Итачи. — Девятого июня.              Он лишь поднял на меня свой безмятежный, всё понимающий взгляд. И в этом взгляде была только тихая гордость. Он знал. Он всегда знал, что я помню. Мне стало чуть спокойнее.              — А я праздную двадцать восьмого сентября, — добавила Рангику, будто сквозь сон. — У капитанчика день рождения двадцатого декабря. — Она подмигнула мне, и на её лице наконец-то появилась ослепительная, хоть и уставшая улыбка.              — О-о, вот оно что, — протянула я задумчиво, чувствуя, как любопытство понемногу вытесняет тревогу.              Сердце ёкнуло. Я резко обернулась. Мой ледяной капитан сидел, скрестив руки, невозмутимый, как всегда. Не стал отрицать. Только чуть склонил голову, будто говоря: «Ты слышала. Теперь знаешь».              И тут я увидела. Уголок его губ дрогнул. Сжатые пальцы на мгновение расслабились. Он позволил мне узнать.              А с другого бока сидел Итачи. Неподвижный. Безмолвный. Но я чувствовала его взгляд. Глубокий и тёплый, как плед в морозную ночь.              Они оба догадались. Что мой вопрос «Когда?» — не просто любопытство. Это обещание. Что я запомню. Что я поздравлю. И они оба — в своей сдержанной, почти невидимой манере — умилились. Приняли мою заботу. Как дар.              — А… остальные? — спросила я, желая узнать больше.              Йоруичи понимающе кивнула.              — Юкико — семнадцатого февраля, а Има — второго мая.              — Йоши родился пятого марта, а Юма — двадцать пятого октября, — заметил Юуширо, с интересом оглядывая меня.              — Юма-нян… — прошептала я. Имя ударило по сердцу. Тепло. Странно. Тревожно. Как будто я вспомнила сон, который снился очень давно. — А сколько ему лет?              — Двенадцать, — ответил Юуширо.              — Ня? Уже такой взрослый? Он, наверняка, просто прелесть! — я вся расплылась в умилении, по щекам разлился горячий румянец. — Хочу его увидеть! Прямо сейчас!              И тут же, словно ужаленная, вскочила на ноги. Моё строгое кимоно внезапно показалось нелепой цепью. Мне захотелось сбросить его, бежать, лететь стрелой, увидеть их всех — немедленно! Взять в охапку этого двенадцатилетнего мальчишку, которого ещё не знала, но уже любила, и всех-всех остальных.              — Уходите, значит? — поднимаясь, усмехнулась Йоруичи. Её золотые глаза смеялись надо мной, но с одобрением.              — Вот это настрой, — захохотал Урахара, поднимаясь с татами.              Я уже стояла у двери. Но перед тем как выйти, я оглянулась. И увидела, как Тоширо опустил голову, пряча довольную ухмылку. Как Итачи чуть прикрыл глаза, будто говоря: «Иди. Они ждут тебя». И в этом молчании была вся их любовь.              У выхода Урахара протянул Тоширо какой-то бумажный пакет с хитрой улыбкой.              — На дорожку. Не помрёте с голоду по пути.              — Может, вас проводить? — предложила Йоруичи, но Тоширо вежливо, с идеальным поклоном, ответил за всех:              — Нет, спасибо. Благодарим за гостеприимство.              Мы с Итачи тоже склонили головы. Йоруичи мягко, по-матерински погладила меня по макушке.              — Буду рада видеть тебя в любое время, Араси.              — Обещаю, буду приходить в гости! — радостно просияла я, стараясь заглушить подступающую к горлу тревогу, и направилась за остальными. — Пока-пока!              — Юкико очень обрадуется, наконец, увидеть свою дочурку, — донёсся сзади весёлый голос Йоруичи. — А Има устроит скандал! — и она залилась своим громовым, раскатистым хохотом.              — Как жестоко, Йоруичи-сан, — засмеялся в ответ Урахара, и их общий смех проводил нас в новый, полный неизвестности день.              Я вышла на улицу, и свежий ветерок коснулся моего разгорячённого лица. Они оба шагнули ко мне, мгновенно закрыв собой от любого возможного ветра — моё прохладное солнце и моя тёплая луна.              «Сейчас. Сейчас я увижу их. И всё изменится… навсегда».              На прощание я обернулась помахать рукой и увидела, как Тоширо и Итачи молча обменялись красноречивыми, тяжёлыми взглядами. Скандал? Да, именно этого я и боялась больше всего. Но пути назад не существовало. Сердце билось. Но теперь — не только от тревоги. А от счастья. От семьи. От памяти, которую я больше не боялась вспоминать.              Я сделала глубокий, дрожащий вдох, расправила плечи под грузом тёмного шёлка и шагнула вперёд — навстречу своему прошлому.       

* * *

      Шла я молча, полностью погружённая в пучину собственных мыслей. Справа — ровный, размеренный шаг Тоширо, знакомый холодок его ауры, действовавший успокаивающе. Слева — бесшумная, тёплая тень Итачи, всегда готовая слиться с моей и поглотить любую боль.              Но внутри меня всё было хаосом. Всё трепетало и звенело, как натянутая струна.              Мы свернули в переулок, и Руконгай обрушился на меня водопадом звуков и запахов. Пыль впилась в глаза — мелкая, назойливая, будто кто-то бросил мне в лицо горсть сухой земли. Я моргнула, чувствуя, как слёзы выступают на ресницах. Щиплет. Жжёт.              Солнце не светило — оно жарило. Пламя падало отвесно, прожигая ткань кимоно, впиваясь в кожу на шее и плечах. Я почувствовала, как капельки пота стекают по позвоночнику, оставляя за собой липкие дорожки. Хотелось сорвать одежду, бросить в пыль и бежать, как дикая кошка — босиком, с растрёпанными волосами, без имени, без прошлого.              Хижины с соломенными крышами теснились друг к другу. Воздух пах древесным дымом, жареным маслом и старой тканью. У порогов сидели люди. Женщины чистили рыбу. Старики, чинили сандалии. Соседи перебрасывались словами, и смех их был ярким и простым. Дети, словно стайка ошалевших воробьёв, с визгом носились босиком, пиная тряпичный мяч. Где-то звенел колокольчик, где-то шёл нешуточный торг — голоса взлетали, сплетались в жарком споре. Всё это было живым, шумящим, тёплым организмом.              И вдруг всё застыло.              Стоило только Тоширо ступить на главную улицу, как волна почтительного ужаса медленным валом прокатилась по толпе. Звуки оборвались на полуслове.              Взрослые люди, только что такие шумные и живые, опускали глаза, отворачивались. Дети притихли, широко раскрыв рты. Даже самый горластый торговец замер.               «Тишина. Какая же она громкая… Давит на уши…»              — Капитан Хитсугая… — прошептал кто-то, и шёпот прозвучал как удар хлыста.              — …Десятый отряд… — отозвался другой, и в голосе слышался неподдельный ужас.              — …Говорят, взглядом замораживает…              Я машинально сжала руку Тоширо. Его пальцы были прохладными и твёрдыми. Он не дрогнул, не изменился в лице, продолжая идти с тем же ледяным спокойствием. Только его большой палец на мгновение, коротко и почти незаметно, провёл по моей ладони — безмолвное: «Я здесь. Всё в порядке.»              «Он… даже не моргнул. Для него это — норма. Так всегда?»              Рангику, шедшая чуть поодаль, выпрямила спину, и на её похмельном лице расцвела улыбка — ослепительная, полная безмерной гордости. Временами она кидала на прохожих взгляды из-под ресниц — как будто говорила без слов: «Видите? Это мой капитан!».              Словно почувствовав мой взгляд, она тихо усмехнулась, и в уголках её губ промелькнуло озорное сияние. Даже в этой гнетущей тишине её беззаботность пробивалась яркой искрой, делая атмосферу чуть теплее, почти домашней.              А потом я посмотрела на Итачи. Он шёл молча, но его тёмные, прищуренные глаза внимательно наблюдали. Он видел структуру этого страха.              Он обернулся ко мне, и я уловила в его взгляде глубочайшее понимание, пропитанное личным, горьким опытом. Он знал, каково это — быть символом, идолом, к которому прилагается страх и уважение, как тяжёлая, невыносимая броня.              — Чувствуешь? — тихо спросил он.              — Что? — выдохнула я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.              — Бремя его положения. Уважение, граничащее со страхом. Он нёс его всё это время. Один.              В голосе Итачи не было ни капли жалости или осуждения. Лишь холодное, ясное понимание. Почти родственность душ, познавших вес власти и отчуждения.              Я только кивнула, сжимая пальцы Тоширо так, что кости заболели. Во рту пересохло. Гордость за него смешивалась со жгучим стыдом за мой собственный страх.              Я ощущала его мощь и уверенность, но остро осознавала: тот, кого я люблю не просто мой Тоширо, — это ещё и неумолимый Капитан, символ порядка. Его внутренний мир и глыба славы всегда останутся для меня недосягаемой частью.              Но это осознание не пугало, оно захватывало: быть маленькой, но значимой частью этой великой силы, которая не нуждается во мне для своего существования, но всё равно берёт меня за руку и ведёт за собой.              И пока я шла рядом с ним, сквозь толпу, что расступалась в почтительном ужасе, как перед бураном, во мне звучал один-единственный вопрос:              «А я… кто я рядом с ним?»              Его жена. Звучало громко и… пусто. Без него я была просто… девчонка с дрожащими руками.              «Я иду домой. Но чей это дом?»              Скоро я увижу их. Родителей. Братьев.              В памяти всплывали обрывки: сильные руки, детский смех. И всепроникающий страх: а вдруг я не понравлюсь? Вдруг их взгляд упрётся в меня, и они ахнут: «Это не наша дочь!»              Пальцы сжались в кулак так, что ногти больно впились в ладонь. Внутри всё горело.              Тоширо лишь глубже нахмурился, его ледяная аура сгустилась, чутко улавливая малейшие вибрации моей внутренней бури.              — Киса… — голос прозвучал тише обычного. — Что там, в твоей маленькой симпатичной голове?              Я бессильно мотнула головой. Рангику уже открыла рот, но Итачи мягко коснулся её плеча. Молчаливый жест: «Она справится. Это её бой.»              «Но я не сбежала. Меня украли…Унесли силой…»              Я росла не в парче и шёлке, а в крови и пыли. В сражениях. Была гейшей. Совратительницей. Воительницей. Дикой кошкой, что выживает, потому что умеет только царапаться и рычать.              А теперь — жена. Мать. Принцесса?              «Как я могу быть всем этим сразу? И не опозорить их своим прошлым?»               «А если спросят о малышах? О том, что их отец — Учиха, а не законный муж? Что я принадлежу им обоим?»              Я боялась не их гнева. Отвержения. Что они увидят не дочь, а чужую, испорченную девчонку. Позор.              Мысли снова закрутили меня в водоворот тревоги. Я полностью погрузилась в себя.              — Как же мне тогда представиться?.. — несвязный шёпот сам сорвался с губ. — Юко?              Пальцы Тоширо дрогнули на моей руке. Я вздрогнула, осознав, что проговорила это имя вслух. Имя, данное при рождении. Оно резало, как нож.              «Я не Юко. Я не та, кого они ждали. Я — Араси.»              Имя, которое я выбрала сама. Но скажу ли я его вслух? Или прогнусь, лишь бы не видеть разочарования в их глазах?              — Моё имя — Марисе Арасияма… — проговорила я уже громче, с вызовом, сама, не понимая, кого пытаюсь победить. — Вот в чём проблема. Если я скажу: «Араси», они обидятся? Они ведь дали мне имя… а я его отбросила. Не то чтобы не помню… Не хочу помнить.              Пальцы сжались, пытаясь скрыть дрожь. Я резко дёрнула головой, гоня прочь обрывки воспоминаний — тёмные коридоры, холод замка Игараси…              — Интересно, далеко ли ушли слухи, что Марисе Арасияма — мужчина? Если я назовусь так, они поймут, что я шиноби… Их это огорчит?              Я запуталась. Осознав, зажмурилась от смущения и прошептала уже совсем тихо:              — Стой, теперь я, получается, Хитсугая Арасияма! Как же всё сложно, я к такому не привыкла…              Тоширо не ответил. Но я почувствовала, как его взгляд скользнул по мне — не раздражённый, а… тёплый. До боли умилённый. Он не улыбнулся. Но уголок его губ дрогнул — тонко, едва заметно.              Итачи резче выдохнул. Не смех, а с бездонной нежностью. Как будто впервые в жизни увидел, как котёнок пытается поймать собственный хвост и запутывается в нём.              — Ты — Араси, — произнёс он тихо, но чётко, рассекая этим словом весь мой хаос. Его бархатный голос был якорем. — Ты — не тень прошлого. Не маска. Ты — та, кто стоит здесь. Сейчас. С нами.              Я замерла, ощутив, как глаза предательски защекотали подступившие слёзы. И тут же почувствовала, как пальцы Итачи накрыли мои — тёплые, уверенные. Я вцепилась в них, будто тонула. И в этот миг прочитала в его прикосновении: «Даже если весь мир отвернётся. Ты — моя драгоценная Араси».              Тоширо, наконец остановился и повернулся. Его бирюзовые глаза неожиданно смягчились.              — Как много ты думаешь. — Он вздохнул. — Хочешь, я представлю тебя? — предложил он, и в его голосе не было ни капитанской суровости, ни привычной колкости. Лишь тихая, спокойная уверенность. — Скажу просто: «Это моя жена. Араси-чан». Пусть сами решают, что с этим делать.              Я смотрела на него. На Итачи. На их лица — такие разные, но одинаково спокойные в своей силе. Оба говорили одно: «Ты — наша. И этого достаточно.»              «Боже, они действительно понимают. Видят всю мою суматошную сущность и всё равно здесь.»              Но внутри всё ещё содрогалось.              «Я не боюсь родителей. Я боюсь потерять то, что с таким трудом обрела. Их. Нашу семью. Себя настоящую…»              Этот хрупкий дом, который мы вместе строим изо льда, тени и моего дикого сердца.              — Ммм, нет-нет-нет, — замотала я головой, сгоняя набежавшие слёзы. — Сама. Я сама.              — Упрямая моя, — усмехнулся Тоширо, и в этой усмешке сквозила неподдельная гордость.              — Это твоё имя, — повторил Итачи, и его слова легли на душу тёплым целительным бальзамом. — Это твоя правда. Твоя сила.              Я сделала глубокий, дрожащий вдох. И почувствовала — я не иду домой. Я уже в нём. Потому что дом — это не стены. Их дыхание. Их руки. Это они. И я. Наше общее «мы».              «Я — Араси!»              Мне не нужно быть идеальной. Я должна быть собой. С трясущимися руками. С кошачьим визгом в голосе. С двумя мужчинами, которые любят меня не вопреки моей дикости — а именно за неё.              — У тебя паника, котёнок, — констатировала Рангику, бросив на меня опытный взгляд. — И это правильно. Но! — Она ткнула пальцем в мою грудь. — Не трусь. Ты — не бродячая девочка с улицы. А сильная тигрица. И ты не одна.              — Мне больше не…              — Заткнись, — ласково усмехнулась Рангику. — Всё будет хорошо. Они тебя полюбят. Так же, как эти два оболтуса.              — Ой, да, — Тоширо даже цыкнул от недовольства. — Один из «оболтусов» услышал.              — А второй — полностью согласен, — добавил Итачи. И его губы невесомо коснулись моего виска — коротко, обжигающе-нежно.              И тут мой нос уловил знакомый сладковатый запах, исходивший от самого Тоширо. Недоумённо нахмурившись, я потянулась к нему и принюхалась.              — Ня-ха! — вырвалось у меня против воли. — Пахнет сладеньким! Прямо от тебя!              — Уже оголодала, киса? — поразился он, но в глазах вспыхнули весёлые искорки. Он протянул мне тот самый бумажный пакет от Урахары. — Держи.              «Вот он, тот, кого боятся. Знает ли он, что я… считаю его милым… до безумия.»              Я с радостным мурлыканьем принялась опустошать пакет, словно пытаясь заесть сладким остатки горького страха.       

* * *

      Мы приближались к границе Сейрейтея. Сердце трепетало. Как у кошки, попавшей в зал совета императоров.              Впереди показалась огромная стена, возвышающаяся больше, чем на десять метров в высоту, — белая, безупречная, неприступная.              Подойдя к исполинским воротам, Рангику вынула передатчик и начала с кем-то разговаривать. Её голос звучал легко, но в каждом слове — дисциплина и власть.              Люди на улицах заметно оживились, видя нашу компанию.              — Добрый день, капитан Хитсугая, — поприветствовал его старик в окружении толпы.              — Здравствуйте, старейшина, давно не виделись, — кивнул Тоширо. Его тон был вежлив, но отстранён.              — Действительно, давно. Большое спасибо за ваш неоценимый труд, — низко, с уважением поклонился старик. Вся толпа, как по команде, последовала его примеру.              За нашими спинами послышался тяжёлый скрежет ворот — медленный, торжественный.              — Не будем вам мешать, капитан Хитсугая, удачного дня! — ещё раз поклонился старейшина.              — Ага, спасибо, она мне пригодится, — горько усмехнулся Тоширо и уверенно направился к распахнутому проёму.              — Ня? А ты популярен, — заметила я, ступая рядом.              — Думаешь? Здесь я родился, — ответил он, и в его ровном голосе прозвучала тихая грусть.              Мы переступили порог.              — С возвращением в Сейрейтей, капитан десятого отряда Хитсугая Тоширо и лейтенант десятого отряда Мацумото Рангику! — бодро, в унисон отрапортовала стража.              Я застыла. Передо мной стоял безупречный строй офицеров. Их громогласное приветствие ударило в уши, как раскат грома.              — Вааа! Вот это приветствие! Как официально! Так здорово и мощно! — я всплеснула руками.              Рангику самодовольно подбоченилась.              — Правда? — выдохнула она, и в этом выдохе — вся её душа. Гордость. Радость. Любовь к своему капитану, как к солнцу, что не греет, а ослепляет.              Я кивнула, но потом улыбка медленно потухла. Взгляд скользнул по строю — по их серьёзным лицам, по безупречному поклону. И в голове всплыли другие, привычные картины.              — Это так необычно… — тихо проговорила я. — Когда шиноби возвращаются домой, об этом мало кто знает. Никаких парадов. Только тень, скользящая по крышам… и тихий стук в дверь Хокаге, чтобы доложить о выполнении миссии. Когда возвращаешься, а некому сказать: «Добро пожаловать домой».              Я замолчала, чувствуя, как накатывает старая горечь. От боли, что живёт в теле, даже когда ты уже перестал бояться.              «Если, конечно, тебе есть к кому вернуться… И если ты вообще вернулся живым...»              Я почувствовала, как Тоширо повернул ко мне голову. Его молчание было красноречивее слов. Оно говорило: «Я понимаю, через что ты прошла. Но теперь ты с нами».              Рангику нахмурилась, её идеально очерченная бровь поползла вверх от чистого, ничем не затаённого недоумения.              — Э? Что ты имеешь в виду? — в её голосе сквозила искренняя растерянность. Но, увидев моё лицо, она смягчилась. — А, понимаю... Да, это, наверное, правда. У нас всё по-другому.              Она оглядела строй.              — Возвращение капитана — это всегда событие. Это придаёт сил и уверенности всему подразделению. Объединяет.              А позади стоял Итачи. Неподвижный, как изваяние. Наблюдал за всей этой суетой со свойственной ему стоической невозмутимостью. Но мне, знавшей его лучше многих, почудился почти беззвучный вздох.              Только он один мог понять меня до конца. Бывший гений клана Учиха, проживший долгую двойную жизнь. Шиноби, который жил в тени, дышал ложью, совершал предательства и убийства, о которых никто и никогда не должен был узнать. Лишь он мог по-настоящему прочувствовать всю горькую, колющую глубину моего случайного признания.              Его тёмный взгляд на мгновение стал отстранённым. Пустым, как ночное небо перед бурей. Он смотрел не на площадь, а вглубь собственного прошлого. На все те миссии, что так и остались без отчётов. На все те смерти, что никто не оплакал. На все те долгие ночи, когда он отчаянно хотел вернуться домой, но дома уже не было, и возвращаться было некуда.              В его потухшем взгляде читалось молчаливое признание: «Я тоже всегда был один. Знаю, как это больно — когда тебя никто не ждёт. Когда никто не говорит: «Спасибо, что вернулся. Спасибо, что жив».              Внутри у меня что-то сжалось. Не сердце — душа. Будто две тени, моя и его, коснулись друг друга. Будто мы, не сговариваясь, поняли: мы — не те, кого приветствуют парадами. Мы — те, кто остаётся в тени. Но теперь у нас есть он. Наш лёд. Наше солнце. И у нас есть общий дом.              Я улыбнулась снова. Не восторженно, не громко. Тихо. Спокойно. Как кошка, нашедшая своё место у камина, где тепло, безопасно и где тебя действительно ждут.              Оглядевшись, я замерла, поражённая открывшейся картиной. Сотни одинаковых улиц с жёлтыми крышами уходили в бескрайнюю даль, ведя к центральной белоснежной башне рядом с высоким холмом. Мимо проходили люди в одинаковой чёрной униформе. Никакого хаоса Конохи, никакой живой суеты Руконгая. Здесь царил идеальный, холодный, безупречный порядок.              Масштаб и геометрия давили на меня, словно тяжёлый мраморный пресс, вытесняя из лёгких память о вольном духе пограничного района. Даже воздух казался гуще, насыщенным безмолвным, удушающим ожиданием власти.              — Всё будет хорошо. Если потеряешься — просто найди меня по энергии, — склонился ко мне Тоширо. Его дыхание щекотало кожу, а слова будто лёгкий толчок в спину. — Я всегда найду тебя первым.              Я вздрогнула, щёки моментально вспыхнули.              — Д-да, — кивнула, сглотнув комок в горле.              Снова огляделась. Офицеры, проходя мимо, почтительно кланялись капитану. Мужчины и женщины провожали его взглядом, полным нескрываемого восторга.              «Ясно… Здесь строгая иерархия. А Тоширо — капитан. Я — его жена. Значит, я должна вести себя соответственно. Быть серьёзной. Выдержанной.»              Воспоминания об «Акане» отозвались в теле тонкой мышечной памятью, вытесняя диковатую, стремительную пластику ниндзя. Я выпрямила спину, будто невидимая нить потянула меня за макушку. Сделала маленький, отточенный шаг. Высокие окобо зазвенели теперь не рвано, а ровно, словно капельки воды, падающие в тишине. Шёлк кимоно шелестел безупречно, ни одна складка не сместилась. Руки сами сложились в изящную чашу у живота — жест, смиренный и полный достоинства.              Моё тело вспомнило эту стойку — лёгкую, парящую, будто невесомую, но достигнутую годами невидимых, изнурительных усилий. Вся моя сущность на мгновение сжалась в эту безупречную, отточенную форму, где каждое движение было поэзией.              — Да ладно тебе, расслабься, котёнок, — весело пролепетала Рангику, разглядывая меня позади.              — Разве можно в такой ситуации? — напряжённо прошептала я, кидая взгляд на склонившихся людей.              — Ха-ха, посмотрим, насколько тебя хватит, — коварно улыбнулась она, подмигнув.              Я не поняла, но напряглась. Атмосфера вокруг витала строгая, формальная. Никакой свободы. Я смотрела на спину Тоширо, на его опущенную ладонь.              «Обычно он сам берёт меня за руку… А сейчас, в этом чужом месте, мне так хочется прикоснуться к нему, почувствовать его прохладу…»              Снова украдкой огляделась. Все глаза были устремлены на него.              «И почему в такой момент он сияет так ослепительно и мощно?»              — С возвращением, капитан Хитсугая! — радостно поприветствовала девушка-офицер, её щёки пылали.              — Ага, спасибо, — вежливо кивнул Тоширо, даже не взглянув на неё и не сбавляя шага.              Девушка от счастья подпрыгнула на месте и убежала к подруге. Они начали что-то весело шептать, бросая на него влюблённые взгляды.              «Да кошка тебя за хвост! Что это было?» — мысленно прорычала я, невольно сжимая челюсти.              Чутко почувствовав всплеск моей чакры, Тоширо обернулся.              — Что-то не так? — удивился он, глядя на меня с лёгкой усмешкой.              — Всё в полном порядке, — ослепительно вежливо улыбнулась я, испепеляя взглядом тех девушек.              — Вот как? — он всё понял. Горько усмехнулся. Его ледяной взгляд медленно прошёлся по округе, заставляя зевак поспешно отводить глаза. — Теперь ты начинаешь понимать, что я чувствую каждый день. Скорее бы уже добраться до поместья Ёси… Мы привлекаем слишком много внимания.              — Что-что? — я заметила, как мимо проходящие парни смотрят на нас с тем же восторгом. Инстинктивно обернулась.              Позади, затмевая всё вокруг, грациозно виляла бёдрами Рангику. Сияя как солнце, она собирала восхищённые, порой даже потерянные взгляды всех встречных мужчин и даже некоторых женщин.              Итачи же шёл чуть поодаль, его тёмная фигура казалась живой тенью, отбрасываемой этим сиянием. Он двигался бесшумно, но его присутствие ощущалось кожей — тяжёлое, плотное, насыщенное скрытой силой. Его взгляд, острый и пронзительный, на мгновение остановился на группе молодых офицеров. Лицо оставалось непроницаемой маской, но в глубине глаз вспыхнула крошечная, холодная искра — не гнева, а молчаливого предостережения.              Парни, почувствовав этот взгляд, будто наткнулись на невидимую стену. Их улыбки сникли, румянец сменился бледностью. Они поспешно отвернулись, делая вид, что изучают плиты под ногами.              Один из них, чуть смелее остальных, рискнул бросить ещё один быстрый взгляд. И тут же встретился глазами с Итачи. Тот не изменился в лице, лишь чуть приподнял бровь — на миллиметр. Этого хватило. Парень резко дёрнул головой, кашлянул в кулак и почти побежал догонять своих приятелей.              Тоширо не сдержал короткого, тихого смешка — скорее выдоха, чем звука. Уголок его губ дрогнул, и в бирюзовых глазах на мгновение вспыхнула озорная искорка, наблюдая за тем, как офицер ретируется. Это была редкая, почти что кошачья ухмылка торжества, моментально скрытая под привычной маской невозмутимости.              А потом взгляд Итачи медленно скользнул ко мне. В его глазах — знакомая, всеобъемлющая тишина, всепонимающая усталость и уверенность скалы.              — Так это из-за Рангику, — уверенно заявила я. — Она такая яркая… все на неё смотрят.              «Хотя Итачи такой красавчик, что могут смотреть и на него… Мой кошак!»              — Ну как же. К ней все здесь давно привыкли, — тяжело выдохнул Тоширо и внезапно напрягся, его взгляд стал острым, как лезвие.              — Ха? Это ты, — раздался хриплый, как скрежет камня, голос.              Я резко развернулась, и дыхание перехватило. Перед нами стоял гигант — высоченный, со шрамом через лицо. Его правый глаз скрывала повязка, а левый горел диким огнём. Его некогда белый капитанский хаори был потрёпан, рукава оторваны. Чакра, исходящая от него, давила, как гора.              — Мой день и так не предвещал ничего хорошего, — обречённо проговорил Тоширо, — а теперь я встретил ещё и тебя, Зараки.              — Чего? На драку нарываешься, шелупонь? — взревел тот, и его голос прокатился по площади.              Тоширо полностью его проигнорировал. А внутри меня всё всколыхнулось, закипело. Моя чакра рванулась, как молния, бьющая из грозовых туч.              — Как ты сме… — сорвалось с губ, но слово застряло.              Итачи прикрыл мне рот ладонью. Его прикосновение было не грубым, но окончательным. Тёплые, сильные пальцы легли на мои губы, мягко, но неумолимо заставляя замолчать. Но я ощутила, как они напряглись, замерли — как лапа кота, готового к прыжку.              Он знал. Знал, что, если я сорвусь — всё пойдёт прахом. Что мой гнев, как лесной пожар, без контроля сжигает всё дотла.              — Спокойно, — тихо произнёс он прямо у моего уха.              Я попыталась вырваться, но его хватка оказалась мягкой и железной одновременно — точь-в-точь шёлковая петля.              «Он не хочет, чтобы я затеяла драку...»              Но гнев пылал в груди, жгучий и слепой.              — Это ещё что за мелкая козявка? — оскалился Зараки, глядя на меня сверху вниз.              В этот миг воздух начал охладевать. Тоширо изменился. Его дыхание стало глубже, плечи напряглись. Он не двинулся с места, только глаза сузились до ледяных щёлочек. Как у хищника, который уже мысленно перегрызает глотку любому, кто посмеет сделать лишний шаг. Я видела, как он не ответил на оскорбление. Но чувствовала — под этой ледяной маской бурлит чистая, безудержная ярость. Из-за того, что этот ублюдок назвал меня «мелкой козявкой».              «Он защищает меня не словами, а молчанием. Чтобы самому не сорваться и не начать то, что нельзя будет остановить.»              А вокруг Итачи воздух застыл. Он не двинулся, но его тень позади меня вздрогнула, как живое существо, и вытянулась вперёд. Его пальцы на моих губах напряглись. Глаза не стали красными, но в них вспыхнуло нечто древнее, страшнее. Взгляд, который обещал не боль, а полное, бесследное исчезновение.              — Терпение, — снова прошептал он, но голос прозвучал иначе — не просьба, а приказ, отлитый из стали.              Он смотрел поверх моего плеча прямо в единственный глаз Зараки. И в этом взгляде читалось всё: «Ты не имеешь права называть её так. Ты не имеешь права дышать одним воздухом с ней».              Зараки, хоть судя по виду и не обладал тонкой чувствительностью, почувствовал. Его нагловатая ухмылка дрогнула. Он не понял, что произошло, но внутри что-то ёкнуло — глухое, животное предупреждение хищника, почуявшего в собственной тени кого-то опаснее.              — Откуда эта жажда убийства? — оскалился он с диким предвкушением.              — Капитан, вот вы где, — появился из ниоткуда высокий, жилистый мужчина с ослепительной лысиной и шевроном одиннадцатого отряда.              — Я же говорил, что он здесь, Иккаку, — рядом встал красивый мужчина в оранжевой накидке поверх стандартной чёрной униформы.              — Заткнись, Юмичика, — огрызнулся тот.              — Да насрать, двигайте жопами резче, — фыркнул Зараки и, наконец, с неохотой отведя взгляд от Итачи, направился дальше.              У меня гневно дёрнулась бровь. Уйти просто так?              — И чего вы здесь забыли в такую рань? — лениво поинтересовалась Рангику.              — Идём в 80 район Руконгая, устранить бандитов, — поведал Юмичика, ослепительно ей улыбнувшись. — Рангику-сан, новая стрижка? Идёт вам.              — Заметил? — игриво захихикала она, покрутившись, чтобы продемонстрировать причёску.              — Мы только оттуда, — холодно вмешался Тоширо. — Там больше никого нет.              — Какого хера, засранец? — резко появившись рядом, грозно зарычал Зараки, его ярость вспыхнула с новой силой.              — Просто мимо проходили, — отмахнулся Тоширо, не глядя на него.              — А мне теперь с кем драться?              — Мне почём знать? — парировал Тоширо с убийственным спокойствием.              — Ну так вынь катану и развлеки меня, шантрапа! — Зараки с лязгом вынул свой покоцанный меч.              Дыхание Итачи замедлилось. Пальцы свободной руки приподнялись, готовые сложить печати. Он не активировал Шаринган. Лишь встал ближе к моей спине, и его чёрный силуэт сомкнулся вокруг меня, как щит.              «Он не хочет, чтобы я ввязалась. Но если я это сделаю — он будет рядом. И убьёт любого, кто посмеет поднять на меня руку. Не сомневаясь.»              Тоширо ленивым, почти небрежным жестом указал большим пальцем в сторону. Поняв его беззвучный приказ, Рангику и Итачи мгновенно схватили меня, как котёнка под лапы и понесли вперёд, уводя от столкновения.              — Не сейчас, я занят, — абсолютно спокойно бросил Тоширо через плечо.              Он даже не оглянулся. Просто развернулся и пошёл в обход этой компании, оставив Зараки с его бурлящей яростью.              — Успокойтесь, капитан! — вцепившись в него, закричали Иккаку и Юмичика.              — В следующий раз я покрошу тебя на винегрет, гадёныш! — прорычал Зараки.              — Я учту, — донёсся издалека ровный голос Тоширо.              В глухом переулке мы наконец замедлили шаг.              — Я же говорила, что тебя надолго не хватит, котёнок, — напомнила Рангику, отпуская мою руку, смотря на меня с лисьей ухмылкой.              — Что это за дьявол? — взбесилась я, едва переведя дух.              — Капитан одиннадцатого отряда Зараки Кенпачи. Имя Кенпачи присваивается самому сильному, — пояснила Рангику, поправляя свои волосы.              — Да какой он капитан? Что это за поведение?! Он меня бесит! — затараторила я и сжала кулаки, размахивая ими, как разъярённая кошка, вцепившаяся в занавеску.              — Сказала же, расслабься, — фыркнула Рангику. — Иначе морщины появятся.              Она провела пальцем по моему лбу, где меж широких бровей залегла недовольная складка.              — Тебе лучше не ввязываться в драку с одиннадцатым отрядом.              — Тем более с Зараки, — раздался низкий, спокойный голос у меня за спиной.              Я резко обернулась. Тоширо стоял холодно и непоколебимо. Но в его глазах — не лёд, а тёплый смех. Как у кота, который только что поймал мышь и теперь смотрит на неё с коварным заигрыванием.              — Но почему он обзывается? — прошипела я, чувствуя, как шерсть на загривке встаёт дыбом. — Этот гад!              Я впилась ногтями в ладони.              — Я самая сильная!              И в этот миг он прикоснулся.              — Тихо, киса, — усмехнулся он, и его прохладный палец коснулся моих разгорячённых губ.              Я замерла. Запрокинула голову. Щёки вспыхнули. Внутри всё дрогнуло — не от страха или злости. От прикосновения, которое говорило: «Я вижу, как ты шипишь за меня, дикая кошка. И мне это… чертовски нравится».              «Он не сердится. Он… умиляется?»              Итачи был позади. Его присутствие я ощущала спиной — недвижное, безмолвное, как скала в океане моей бури. Он не отпускал. Его пальцы, горячие и уверенные, всё ещё накрывали моё плечо. Не сжимали. Просто были. Как якорь.              Я не сразу это осознала. Всё моё существо было приковано к Тоширо — к его хитрой усмешке, от которой ёкало в животе, к прохладе его пальца на моих губах, к бирюзовым глазам, что говорили: «Ты прекрасна в своей ярости».              Но когда я вдохнула, то почувствовала Итачи. Ощущение было не физическое, а внутреннее. Как будто кто-то держит тебя за душу, не давая разлететься. Я медленно опустила взгляд. Его ладонь лежала на моём плече. Не навязчиво. Просто — здесь. Как обещание. Как молчаливая клятва: «Я не отпущу. Даже если ты забудешь, что я рядом».              И тогда до меня дошло, как два разных прикосновения вели одну войну.              Тоширо усмирял мою ярость — словом, взглядом, касанием, что гасило пожар. Он обращал дикую кошку обратно в девушку.              А Итачи… держал меня в реальности. Молча. Неподвижно. Я чувствовала, как его чакра — горячая, густая — окутывает меня. Не давила, а обнимала, напоминая: «Я здесь. Ты не упадёшь. Я не позволю».              «Он не отпускает, потому что знает меня лучше, чем я сама. Знает, что я могу вспыхнуть снова, ослеплённая обидой. А он… он не позволит. Он — мой щит. Мой тыл. Мой покой.»              — Стоит поторопиться, — нахмурился Тоширо. — Мацумото, отправляйся в казармы. Сегодня отдыхай. Завтра — отчёты.              — Хорошо! — она обняла меня, прижала к своей мягкой груди. — Ни о чём не волнуйся, котёнок. Будь хорошей девочкой!              — Угу, — накуксилась я.              — Удачи, капитанчик, Итачи, — пожелала Рангику, весело помахала и растворилась в воздухе.              Я осталась один на один с двумя полюсами своего мира.              — Идём. Лапку, киса, — Тоширо взял меня за руку, и наши пальцы привычно переплелись.              Итачи не отпустил меня первым. Дождался, пока я посмотрю на него. Пока я не прочитаю в его глазах: «Ты в безопасности. Я остаюсь рядом. Я всегда твой». Только тогда его пальцы медленно разжались. Плавно, как лепестки. С теплотой, которую он редко показывал.              И мы пошли. Вглубь Сейрейтея. К моему прошлому. К дому.       

* * *

      Мы замерли у ворот. Тяжёлая, прохладная рука Тоширо обвила мою поясницу, став якорем в море страха. Его шаги звучали твёрдо и уверенно, а мои — как предательский шорох листьев, готовых разлететься от первого же порыва ветра.              Он не сказал ни слова. Просто толкнул ворота — и мы шагнули в сад.              Воздух ударил в ноздри: запах старого дерева, влажной земли и чего-то неуловимо родного, сладкого — как призрак детства.              От просторного поместья тянуло теплом и давлением чакры — четыре источника. Четыре сердца.              Тоширо, чутко уловив мою взволнованность, крепче притянул меня к себе.              «Вот и всё. Сейчас они увидят. Ту, кого потеряли. Или ту, в кого я превратилась?»              Я сглотнула. В горле встал колючий ком. Ноги налились свинцом. Каждое движение стало вязким, как в дурном сне. Чем ближе мы подходили, тем туже свивался в клубок мой живот.              Двери сёдзи с грохотом распахнулись. На тропинку выпорхнула женщина в розовом кимоно и белом фартуке. Она не бежала — она летела стремительная, как молния.              Кожа шоколадного оттенка, как у Йоруичи. Гладкие тёмные волосы, собранные в низкий хвост, на солнце вспыхнули зелёно-бирюзовыми бликами. Но глаза… Глубокие, фиолетовые, влажные от слёз — они были моими. В них светилось такое облегчение, словно она годами держала в груди камень и наконец смогла выдохнуть.              Я замерла, вглядываясь в них и видя собственное отражение.              Тоширо мягко подтолкнул меня вперёд и отступил к Итачи.              — Родная!.. — её голос сорвался, дрогнул и захлебнулся, превратившись в шёпот.              Она повалила нас обеих на колени, прижав к себе с такой силой, будто боялась, что я рассыплюсь.              — Господи… Это действительно ты… Ты вернулась… Спасибо… Спасибо…              От неё пахло спелыми персиками и миндалём. Этот запах я знала с детства. Он обволакивал меня сейчас, смывая годы разлуки.              «Мама…» — прошептал разум.              Я не заметила, когда заплакала. Слёзы текли горячими, солёными ручьями.              — Я… я дома, — выдохнула я, нерешительно обнимая её дрожащими руками.              Но вдруг она отстранилась. Обеими руками взяла моё лицо. Её пальцы скользнули по вискам, скулам. Взгляд, ещё мгновение назад влажный, стал острым, аналитическим, как скальпель опытного врача. Оглядывала вздёрнутый нос, пухлые, как свои губы, широкие брови, проглядывающие из-под бирюзовой чёлки. Она читала меня. Читала следы усталости, затаённую тряску. Видела всё. Как я голодала. Как боялась. Как выживала.              — Ты… — прошептала она. — Ты жива.              И в этом «жива» звучало не утверждение, а целое чудо, сотканное из боли и надежды.              А потом её взгляд скользнул мимо меня. На Тоширо. На Итачи. На секунду — затянувшуюся, как вечность — её фиолетовые глаза остановились на них. Без осуждения, без гнева — с чистым анализом. Она видела, как Тоширо стоит чуть впереди, его ладонь всё ещё дёргалась от желания прикоснуться ко мне. Как Итачи оставался в тени, но его тень удлинилась, как щит. Она видела их чакру, их позиции, их молчаливую систему. В её взгляде мелькнуло: «Они не просто рядом. Они — её опора. Её выбор.»              Ничего не сказав, она едва заметно кивнула. Себе. Сердцу. В этом кивке читалось одобрение и бесконечная благодарность.              — И чего это вы расселись прямо на улице, как заблудшие котята? — прогремел над нами громовой, до боли знакомый голос.              Высокая тень накрыла нас. Мгновение — и нас обеих подхватили одной мощной рукой, легко подняв в воздух.              Я пискнула от неожиданности, чувствуя, как спина прижалась к широкой, шершавой и невероятно тёплой ладони. И пришло — не воспоминание, а ощущение. Оно шло из глубины тела — из памяти кожи, запаха, безопасности.              «Тепло… Это тепло… Я его знаю…»              От него пахло так густо и сытно — домашней едой, свежим хлебом и чем-то уютным, от чего на душе сразу становилось спокойно и по-детски радостно.              — Дорогой! — мама вскинула на него сияющее, заплаканное лицо.              Я протёрла глаза, стараясь разглядеть сквозь слёзы. Он был огромен. Его кожа была белоснежной, а длинные пшеничные волосы выбивались из жёлтой ленты и топорщились, словно после урагана. На макушке короткие пряди торчали, точно кошачьи уши. А глаза… Тёплые, зелёные, как весенняя листва, сияли безудержным, почти детским счастьем.              — Вернулась, моя котенька, — он улыбнулся, и клыки блеснули, как у хищника, который не охотится, а играет.              Он прикоснулся лбом к моему. Тёплый. Знакомый. Его дыхание пахло мёдом и имбирными пряниками.              «Он… он меня помнит… Папа…»              Он прижался щекой к моей голове, а губы коснулись маминого виска.              — Вернулась, — выдохнул он уже тише. Обращение и ко мне, и к ней. «Вернулась. Наша. Конец ожиданию.»              Яркий румянец залил щёки. Сердце застучало где-то в горле, бешено и радостно. Я забыла, как дышать. Просто висела в его мощных руках, чувствуя себя котёнком, которого наконец-то нашли.              Но его взгляд метнулся за мою спину. На Тоширо и Итачи. И в его глазах вспыхнуло не просто недовольство — а предупреждение. Первобытное, как у альфы, чью территорию нарушили. Он прижал меня к себе ещё сильнее, его спина полностью заслонила меня. «Она моя. Я её вернул. Вы — гости», — кричал его взгляд.              Я не успела выдохнуть, как сзади раздался сдержанный, но твёрдый голос:              — Я дома!              — С возвращением, Йоши-кун, — обрадовалась мама.              Йоши.              Имя, произнесённое маминым голосом, всплыло из глубины крови. Я почувствовала его раньше, чем увидела. Как ветер, что пахнет домом. Он стоял в воротах, его высокую, мускулистую фигуру наполовину скрывала тень. Пшеничные волосы, такие же светлые, как у отца, выбивались из небрежного пучка. В отличие от белоснежного отца и шоколадной матери, старший брат был метисом. Его кожа имела смуглый оттенок, словно его коснулось самое ласковое летнее солнце, оставив золотистый загар.              — Тебя уже отпустили, сын? — папа, не выпуская нас, выглянул из-за моей головы.              — Ты не поверишь! Тоширо разобрался с нашим заданием, пока шёл по Руконгаю… — пояснил Йоши и сделал шаг вперёд, но замер.              Его зелёные глаза — те самые, что были в моих снах. Глаза, которые смеялись, когда мы играли в детстве, которые плакали, когда я упала со склона и рассекла ладони и колени. Взгляд, только что уставший, стал острым, как лезвие.              Он увидел Тоширо в белом хаори с десяткой на спине, стоящего с капитанской выправкой. Его бровь, широкая, такая же, как моя, взлетела в немом вопросе. «Ты откуда здесь?»              А потом его взгляд скользнул левее. На другую фигуру. Высокую, тёмную, абсолютно молчаливую. На незнакомца с лицом из мрамора и глазами, полными бездонной тишины. Чакра Итачи, густая и тяжёлая, вилась вокруг него невидимым, но ощутимым шлейфом силы и опасности.              Йоши застыл. Солдатский инстинкт сработал быстрее мысли. Всё тело напряглось.              А потом… в его глазах мелькнула молния — ослепляющая вспышка узнавания. Губы сжались. Он резко выпрямился во весь свой немалый рост. Грудь вздымалась под чёрной униформой.              Я вздрогнула. Дыхание спёрло. Пальцы потянулись к груди. Мои кошачьи инстинкты зашевелились: это не чужой. Но и не совсем свой. Это было что-то старое. Потерянное и обретённое вновь. В горле снова встал ком. Я почувствовала себя той маленькой девочкой, которая боится, что всё это — сон.              Он не двинулся. Только его кулаки сжались до хруста. Дыхание стало глубже — сдавленный рёв зверя в клетке.              — Йоши-нян…              Имя вырвалось вздохом облегчения. Я не помнила его. Но чувствовала — он часть того дома, что у меня украли.              В его глазах мелькнуло что-то детское, незащищённое — тот мальчик, который потерял сестру.              — Сестра...? — вырвалось у него, и прозвучало как отчаянная молитва.              — Я… Я вернулась, — кивнула нерешительно.              Он смущённо отвёл взгляд, уставившись в куст пионов, его щёки вспыхнули. Он помнил. И он боялся — боялся, что если пошевелится, я снова исчезну.              Я подняла дрожащую руку. Как в детстве, когда тянулась к нему, чтобы он поиграл со мной.              И он — шагнул навстречу, решительно протиснувшись между Тоширо и Итачи. Один шаг. Потом ещё.              Воздух вокруг него был тяжёлый — смесь пота, металла и кожи. Запах долгих тренировок, дисциплины и усталости.              И когда его шершавая, но нежная ладонь коснулась моей, что-то щёлкнуло внутри.              Я поняла: это не конец. Это начало. Начало медленной, бережной сборки нашего общего, разбитого пазла.              А глубоко внутри, где всё ещё жила маленькая, напуганная Юко, кто-то тихо улыбнулся и прошептал:              — Йоши-нян… Братик… Я дома.              — Сестра… — его голос охрип от нахлынувших эмоций, но он сглотнул их, выпрямившись. — Добро пожаловать.              Мама только молча кивнула, совершенно не сдерживая слёз, которые текли по её лицу ручьями.              Воздух в саду сгустился. Я чувствовала на щеках мокрые следы и тепло отцовских ладоней на спине. Но теперь на нас надвигалась новая буря — тихая, холодная, заключённая в зелёном, изучающем взгляде отца, уставившемся на моих сопровождающих.              Сердце застучало где-то в висках, предчувствуя обещанный Йоруичи скандал. Судя по его дикой, кошачьей натуре, спрятанной под маской уютного папули… Он оценивал их, как хищник — добычу.              И тогда вперёд шагнул Тоширо. Резко, отточено — будто клинок из ножен.              — Добрый день, Има-сан, Юкико-сан, — прозвучал его голос. Лёд. Чистейший, выдержанный в абсолютном нуле. Идеальный капитанский тон, ровный, вежливый и безличный. Но я, знавшая каждую его ноту, уловила под слоем стужи лёгкую, едва слышную хрипотцу. Ту самую, что появлялась, когда он был на взводе, готовый в любой миг взорваться. Он кивнул Йоши, слегка смягчив выражение, как давнему знакомому. Просто признание: «Я тебя вижу.»              Он не представился. Не сказал «я её муж». Белый хаори с цифрой «десять» кричал сам за себя. Поза, взгляд, замороженная мощь — всё это было его визитной карточкой. Всё говорило: «Я здесь не как проситель. Я здесь как равный.» И в этой ледяной формальности была высшая степень уважения и такта. Он давал отцу время. И бросал ему молчаливый вызов, понятный только им двоим, альфа-самцам. «Я не твой враг. Но и не мальчишка.»              И пока папа переваривал этот немой вызов, вперёд, абсолютно бесшумно, вышел Итачи. Его движение было полной противоположностью — как скольжение тени. Он возник, появившись рядом так внезапно и естественно, будто стоял там всегда.              — Здравствуйте, — голос прозвучал тихо, но с бархатной глубиной, заставляющей замолкать комнату. — Меня зовут Учиха Итачи.              Он склонился в безупречном поклоне — плавном, словно тень, мягко ложащаяся на землю при закате. В нём читалась многовековая традиция, гордость и достоинство, каким обладает только Учиха. Когда он выпрямился, его чёрные глаза мягко коснулись каждого из нас — не оценивающе, а признательно, с эмпатичной печалью.              — Спутник вашей дочери, — произнёс он с лёгкостью, с какой дышал.              В этих словах не было ни робости, ни вызова, ни высокомерия. Лишь спокойная, неоспоримая констатация факта. Он не стал ничего добавлять. Не объяснял причин, не оправдывался. Его молчание было частью представления: твёрдое, ровное, как дыхание воина. В тоне сквозила тихая уверенность хищника, который не доказывает силу. Она просто была. Как закон природы.              И тогда папа наконец издал звук. Глубокий, идущий из груди.              — М-м-м, — протянул он многозначительно. Это было низкое рычание, смягчённое улыбкой, но с явной угрозой. Его весёлые зелёные глаза сузились, превратившись в глаза охотящегося льва. «Мою дочь? Вам?» — кричал его взгляд, буравящий Тоширо и Итачи по очереди.              Я почувствовала, как воздух вокруг него сгустился. Его чакра, тёплая и обволакивающая, резко сжалась, стала острой и колючей, как пружина перед прыжком. Я поняла кожей, каждым нервом: он не просто оценивал. Он проверял их. Испытывал на прочность.              Но тут пальцы Йоши сжались вокруг моих. Взгляд, только что мягкий, снова стал острым, солдатским. Он обернулся, оглядывая гостей. Его зелёные глаза метнули молнию — не гнева, а животной, ревнивой боли. «Я должен был быть её защитой. А не они».              Воздух наэлектризовался, запахло грозой. Йоши выпрямился, расправил плечи — стражник у ворот собственной крепости. По напряжённой челюсти я читала бушующий внутри ураган вопросов и подозрений. «Кто этот тёмный? Почему Тоширо здесь? Что они делают с моей сестрой?»              — Что же мы всё на пороге стоим? Проходите в дом, — опомнилась мама, её голос вновь зазвучал мягко и гостеприимно, пытаясь разрядить обстановку. — Дорогой, можешь уже отпустить?              — Да-да, — послушно, но без энтузиазма пробурчал он.              Я попыталась высвободиться, заёрзала, но он только крепче прижал меня к своей груди, обхватив двумя руками, словно сокровище. Я чувствовала, как бьётся его сердце — быстрее, чем должно было. Его руки дрожали — лёгкое, почти незаметное содрогание.              «Он боится. Боится снова потерять меня. Даже сейчас…»              Йоши стоял неподвижно, но я видела, как напряжена его шея. Он сглотнул. Не страх. Нет. Предчувствие бури. Готовность к ней.              А сзади я чувствовала холодок ауры Тоширо и тёплую, уверенную силу Итачи. Два полюса моей вселенной. Два якоря в этом перевернувшемся мире.              «Что теперь будет?»              — Нам конец, — абсолютно бесстрастно, словно констатируя погодный факт, произнёс Итачи. Но в его бархатном голосе я уловила нотку обречённости.              — Мягко сказано, — сквозь зубы процедил Тоширо. Его глаза метнули в сторону отца короткую, острую, как ледяная игла, молнию. Вызов принят.              Он сделал шаг к поместью, его поза выражала готовность к долгой и сложной осаде.              Внутри пахло старым деревом, свежим чаем и чем-то домашним, вкусным, что томилось на кухне. Отец, не выпуская меня, уселся на татами и усадил меня между своих ног, как котёнка. Огромные ладони обхватили моё лицо, пальцы, загрубевшие от меча, но нежные, скользнули по скулам, щекам, ушам — будто считывая мою жизнь.              — Ты выросла, котенька… Так похожа на мамулю… — его голос дрогнул, став тише. Он принялся ласково гладить мои скулы.              — Ня! — я вспыхнула, когда его пальцы коснулись чувствительной кожи за ушами.              — Боже-боже, что за милая моська, — он оскалился, но в улыбке была гордость.              В этот момент деревянная створка тихо скрипнула. И в проёме возник он.              Юма.              Стоял, небрежно прислонившись к косяку, засунув руки в карманы. Его поза была нарочито расслабленной, показной. Короткие, тёмно-зелёные волосы торчали непослушными прядями, две на макушке напоминали любопытные кошачьи уши. Юма унаследовал мамин насыщенный, шоколадный оттенок кожи, делающий его похожим на её маленькую, серьёзную тень.              Но его глаза выдали всё. Зелёные, как у отца, но серьёзные, они были широко раскрыты и прикованы ко мне. В них читалась глубокая тишина и оторопь. Словно увидел призрака, в которого до конца не верил, но всегда надеялся. Он сделал шаг и замер, будто боясь спугнуть видение.              — Юма-кун, иди сюда, — мягко позвала мама. — Это… твоя сестра.              Его взгляд скользнул по моим волосам, лицу, по рукам отца, и на его щеках проступил лёгкий румянец. Он медленно пересёк комнату. Остановился в двух шагах, скрестив руки, пытаясь сохранить остатки своего «крутого» фасада. Но кончики его ушей горели багрянцем.              — Здравствуй, старшая сестра, — кивнул он, избегая прямого взгляда. Голос прозвучал хриплее, чем планировалось. — Я… Юма.              В его скупых словах читалось многое: любопытство, неловкость, желание казаться взрослым. И тихое признание в глубине глаз: «Ты и правда существуешь. И ты… красивая».              — Юма-нян? — пискнула я, и сердце ёкнуло от нежности.              Весь его вид — эта натянутая серьёзность, эти пылающие уши — был до того мил. Я извернулась и, подскочив, крепко прижалась к нему. Он аж подался назад.              — Какая же ты прелесть!              — С-сестра? — смутился Юма. Он застыл с растопыренными руками, не зная, куда их деть. Его кожа под моей щекой была обжигающе горячей.              — Зачем так официально? Зови меня сестрёнкой, братик, — промурлыкала я и, не сдержавшись, по-кошачьи потёрлась щекой о его щёку, помечая своего. От него пахло чистотой, бинтами и горькими травами.              Он издал сдавленный звук. Но его руки медленно и нерешительно легли мне на спину. Это было признание.              Со стороны раздался счастливый смешок отца.              — Смотри-ка, наш суровый воин растаял. Прямо как мороженое на солнце.              Мама прикрыла рот рукой, но по глазам было видно — она сияет. Комната наполнилась теплом.              Краем глаза я заметила, как Тоширо чуть склонил голову, и уголок его губ дрогнул в улыбке. В глазах читалось молчаливое одобрение и какая-то особая нежность. Итачи стоял неподвижно, но его взгляд скользнул с меня на Юму, и в глубине мелькнула искорка понимания и признания этой хрупкой братской связи. Он видел, как зарастает ещё одна рана.              — Что за шум? — послышалось ленивое, сонное ворчание. — У меня ночная смена была, дайте поспать...              С раздражённым скрипом створка отъехала, и в проёме возник он.              Юу.              Сердце пропустило удар. Я застыла, чувствуя, как по спине бегут мурашки, а в горле пересыхает.              Он стоял, потирая заспанные глаза и зевая во весь рот, демонстрируя острые клыки. Длинные бирюзовые волосы, уложенные в модную причёску с тонкими косичками, растрепались, на макушке торчали две упрямые пряди. Дорогая юката была наспех перехвачена сбитым набок поясом, и из глубокого выреза проглядывал рельефный пресс.              Он лениво обвёл комнату взглядом. Его фиолетовые глаза — точь-в-точь мои — были мутными от недосыпа. Взгляд скользнул по отцу, матери, по смущённо отстраняющемуся Юме... и остановился на мне.              С него мгновенно слетела сонливость. Глаза расширились. В них вспыхнули шок, неверие, а потом — ослепительное узнавание. Широкие брови взметнулись вверх.              — Се-стрёнка... — это был не зов, а стон, полный боли и надежды.              Что-то ёкнуло у меня глубоко внутри. Что-то тёплое и острое пронзило грудь.              «Я его... знаю? Чувствую…»              Он выпрямился, будто по нему ударила молния. Расслабленная аура сменилась вибрирующим электричеством.              И тогда в нём что-то сорвалось.              — СЕСТРЁНКА! — оглушительный, надрывный крик, в котором смешались все годы отчаяния и безумной одержимости.              Он рванулся вперёд с такой скоростью, что воздух свистнул. Его движения были резкими, животными. Он врезался в меня, едва не сбив с ног. Руки обвились вокруг моей спины с такой силой, что хрустнули кости и перехватило дыхание.              Ещё до крика воздух изменился. Тоширо не двинулся, но его поза мгновенно стала позой хищника. Когда Юу рванулся, Тоширо сделал шаг вперёд, пальцы сжались, от ступней побежал иней. Но замер. Он видел мои широкие от шока глаза, а не страха. Выражение его лица дрогнуло от смеси понимания и ревнивого раздражения. Ледяной взгляд кричал: «Убери руки. Сейчас же».              Итачи среагировал иначе. Он не двинулся. Но это была идеальная тишина перед нападением. Тёмные глаза стали абсолютно чёрными. В них не было гнева, лишь концентрация. Он не видел истеричного брата, а просчитывал способы обездвижить его, не причинив вреда. Только непоколебимая воля удерживала тело от действия.              Пристальный взгляд искал на моём лице малейший признак паники. Он ждал моего сигнала: одного взгляда, кивка, наморщенного носа. Но сигнала не было. И Итачи оставался статуей. Хотя воздух вокруг него стал густым и тяжёлым, как расплавленный свинец. Его молчаливое давление было почти физическим. И от этого — страшнее любой ярости Тоширо.              Два защитника. Один готов был вцепиться в угрозу когтями, другой — стереть её взглядом в пыль. И оба, я чувствовала кожей, сжимались внутри от щемящей ревности, видя, как другой мужчина — брат или нет — имеет право на эти бурные, безграничные эмоции по отношению ко мне.              Мы с грохотом повалились на татами, и Юу накрыл меня собой, зарывшись лицом мне в шею. От него пахло дорогим шампунем с нотками жасмина и сладостями.              — Сестрёнка... сестрёнка.... сестрёнка... — он бормотал, задыхаясь Голос срывался на шёпот. Плечи беспомощно вздрагивали. — Это ты... правда ты... я знал... я всегда чувствовал...              Его обжигающие слёзы текли по моей коже. Что-то в груди разорвалось — тихо, беззвучно, но необратимо.              «Он плачет... так безумно… из-за меня...»              Я не помнила его, но моё тело помнило.              — Юу-нян... — вырвалось у меня шёпотом, и имя прозвучало знакомо.              Он вжимался всем телом, будто пытаясь слиться воедино. Прижимался щекой к моей, носом к виску. Глубоко, с жадностью вдыхал запах моих волос, будто я — игрушка из детства.              — Сестрёнка... — шептал он, и в срывающемся голосе дрожала вся его тоска, всё это время. — Ты пахнешь как моя мечта...               «Братик… Моя половинка…»              Это осознание ударило с силой. Не память, а чувство. То самое, детское, инстинктивное чувство защиты и принадлежности. Я обняла его в ответ. Глаза наполнились влагой. Зарылась лицом в его плечо, вдыхая знакомый-незнакомый запах, и рассмеялась — звонко, по-детски, сквозь слёзы.              — Братик... Я дома... Правда дома...              Он принялся осыпать моё лицо, лоб, щёки бессвязными, влажными, истеричными поцелуями, меж которых прорывались рыдания и сломанные фразы:              — Не уходи... никогда не уходи... никогда больше… моя... моя сестрёнка... моя...              Он был похож на обезумевшего котёнка, который наконец нашёл мать. В его объятиях была дикая, всепоглощающая потребность быть рядом. Чувствовать, что я реальна, что он не спит, что его самая незаживающая боль наконец-то зажила.              Позади я чувствовала два других дыхания. Одно — ровное, как волна. Другое — сдерживаемое, как ветер перед бураном.              Тоширо сжался. Его взгляд потемнел от ревности.              — Хватит к ней липнуть, — вырвалось у него глухо, почти рык.              Я посмотрела на Итачи. Он стоял неподвижно. Но его глаза были мягкими и тёплыми. В его взгляде была поддержка — чистая и безусловная. Он давал мне быть кошкой, которая нашла свой дом. Он, казалось, радовался моим слезам и смеху. Как будто глядя на это, возвращал себе крупицу той семьи, которую сам безвозвратно потерял.              Я смеялась и плакала. А рядом стояли двое самых восхитительных мужчин моей жизни — один с ледяным взглядом, полным ревности и желания забрать меня, другой с тёплым — полным глубочайшего понимания. И оба позволяли мне быть не только их возлюбленной, но и сестрой. Дочерью. Той, кем я была до того, как стала их.              И это был самый большой дар.              В этот миг я поняла: мне не нужно вспоминать. Просто чувствовать. Потому что некоторые связи не рвутся — они просто ждут.              — Ну что, — раздался ледяной голос Тоширо, разрезая умиротворённую атмосферу. — Теперь поговорим. Серьёзно.              — Тоширо? Ты откуда здесь? — поражённо выдохнул Юу.              Он вцепился в меня сильнее. Пальцы впились в плечи, как когти, вонзившиеся в добычу. Взгляд его, полный растерянности, метнулся к Итачи. И… Юу застыл. Щёки вспыхнули. По виску скользнула капля пота. Он округлил глаза, сглотнул. Я чувствовала, как колотится его сердце.              А я… я задыхалась. От его тяжести и крепких объятий.              — Балда! — прорычал Тоширо, подрываясь с места.              Он сорвал Юу с меня, схватив за шиворот, и швырнул в сторону. И тут же пальцы — тёплые, твёрдые — обхватили мои подмышки. Итачи возник за спиной и поднял меня. Его ладони стали опорой в этом внезапно вздыбившемся мире. Я почувствовала сквозь шёлк жар его кожи, и дрожь в коленях отступила.              Тоширо встал между нами, живой ледяной барьер. Его аура сжалась, заставляя воздух трещать от мороза.              — Твой сестринский комплекс обострился? Успокойся, пока я не прибил.              — Моя сестрёнка! — зашипел Юу, вскакивая с грацией разъярённого рысёнка. Его юката распахнулась. Глаза горели фиолетовым огнём.              — Умолкни, — бросил Тоширо, и в его голосе не было насмешки. Только командный лёд. Его чакра рванулась наружу, резкая и сковывающая, заставив вздрогнуть от внезапного холода.              — Юу-кун, — переживая, выдохнула мама.              — Радость моя, иди к папуле, — растаял папа, распахивая объятья. — Я тебя обниму.              — Вот уж нет! — завопил Юу, своенравно топнув ногой. — Хочу сестрёнку! Она моя!              Йоши молча оказался за спиной младшего брата. Подхватил его и потащил к родителям. Юу извивался, шипел, царапался, но Йоши даже бровью не повёл. Просто уложил и прижал к полу.              — Семейное, — произнёс Итачи. Не спрашивал, а утверждал. В его ровном голосе слышалась обречённость.              — Ага, — со всем многолетним опытом общения с нашим родом, выдохнул Тоширо. — С годами только хуже.              Тишина повисла густая и тяжёлая.              И в этот момент…              Мой живот заурчал. Громко, настойчиво. Звук разорвал тишину. Я сжалась, щёки вспыхнули.              «Вот позор…»              — Хочу кушать… — выдохнула я виновато.              Мама встрепенулась. Её глаза, ещё полные слёз, оживились.              — Ох! Конечно, родная! Всё уже готово! — её голос прозвучал как колокольчик.              — Ага, пора, — констатировал Тоширо.              Мама засуетилась, залетала по комнате с ловкостью, отточенной годами. Она расставляла тарелки, миски с едой, накрывая на стол с какой-то почти магической грацией.              — Садитесь, садитесь все!              Все задвигались, зашуршали татами, устраиваясь вокруг низкого стола. Но едва я попыталась присесть, как мощные руки отца обвили меня и притянули к его широкой груди. Он усадил меня на свои скрещенные ноги ни на секунду не отпуская. Его руки сжимали меня с силой, словно пытаясь вдавить обратно в сердце. Он ластился щекой к моей макушке, как кот, помечая котёнка своим запахом. Возвращая в прайд.              — Моя котенька, — прошептал он хрипло, и его дыхание согревало мои волосы.              — Никуда не денусь… — попыталась я вывернуться, но он только крепче сжал объятия. По спине побежали мурашки — смесь неловкости и тающего где-то глубоко внутри чувства защищённости.              — Будешь кушать с папулей, да? — он настойчиво пододвинул ко мне свою тарелку.              Передо мной дымилась еда. Пар поднимался от риса, смешиваясь с запахом жареной скумбрии, имбиря, мисо. Этот запах был древнее памяти. Он жил где-то в костях, в спинном мозге, в самом нутре — узнавание, от которого сводило челюсть.              Юу, сидевший напротив, сиял, как ребёнок, получивший самый желанный подарок. Взгляд не отрывался от меня. Все они уставились на меня, когда я взяла палочки. Воздух застыл, тёплый и напряжённый.              Пальцы дрожали. Я поднесла к губам первый комочек липкого риса.              И — провалилась.              Вкус ударил, как молния. Горячий, мягкий, со сладостью… знакомый до слёз. Что-то щёлкнуло внутри, в потаённых уголках памяти. Это был не просто рис. Это было детство. Солнце на татами. Смех Юу. Голос мамы, зовущей с кухни. Всё, что у меня украли, вернулось одним вкусом.              Слёзы хлынули сами, горячие и солёные, катясь по щекам и падая прямо в тарелку. Я не пыталась их остановить. Это был дождь после многолетней засухи. Размывающий плотину.              — Вкусно… — прошептала я, и голос сорвался. — Так вкусно… Я забыла… не помню прошлого, но… этот вкус… мама…              Воцарилась тишина. Её нарушали только мои всхлипы.              Я видела, как губы Юу задрожали, глаза наполнились влагой, и он громко всхлипнул.              Все они поняли. Поняли, что я не помню их лиц. Но помнила вкус дома, и любовь, которую не стереть ни годами, ни болью.              Папа разревелся, громко и без стеснения, обхватив меня крепче. Мама смотрела сквозь пелену слёз. На него, на меня — и улыбалась. Вся её любовь, вся боль, все годы ожидания — были в этой улыбке.              Юу замер, забыв о ревности. Просто смотрел, затаив дыхание, и в его глазах читалась чистая, ничем не разбавленная жалость и восторг.              Йоши сидел сбоку, выпрямив спину. Молча наблюдал. Взгляд был серьёзный и внимательный. Он не уставился, как Юу, а будто изучал меня, выискивая признаки боли, усталости, желания убежать. Он сделал первый взмах палочками лишь тогда, когда я проглотила свой первый комочек. Уголок его губ дрогнул в едва заметной улыбке, когда наши взгляды встретились.              Юма забыл про еду. Он смотрел на меня с обезоруживающим обожанием. Его щёки всё ещё пылали румянцем, а в глазах стояли слёзы, которые он, пытаясь казаться взрослым, яростно смахивал тыльной стороной ладони. Его тарелка оставалась почти полной. Он был весь поглощён тем, что его потерянная сестра вот она, рядом, и плачет от вкуса их общего дома.              Я сделала ещё один глоток. Суп обжёг горло. Это было больно и прекрасно. Я была здесь. Чувствовала. Жила.              Отец снова прижался к моей макушке, издал звук, похожий на мурлыканье.              — Ешь, котенька, — прошептал он.              Он отказался есть. Его пищей было моё возвращение. Он дышал мной. Вдыхал запах моих волос, кожи, слёз — как утопающий глотки воздуха.              — Моя девочка, — его голос был хриплым шёпотом. — Вернулась. Больше никуда.              Его ладонь скользила по моей спине, огромная, тёплая. Он гладил меня, чтобы успокоить.              Я прижалась к его шее. Пахло папой. Сердце его билось за моей спиной — тяжёлый, неровный ритм.              Тоширо сидел напротив слева, спина прямая. Глаза смягчились, но взгляд не отпускал меня. Он смотрел с горьким восхищением.              А Итачи... сидел справа. Его руки лежали на коленях неподвижные, но пальцы слегка дрожали. Он не ел, будто ему достаточно было видеть, как я возвращаюсь к памяти. В его глазах жила тишина, в которой слышалось слишком многое — гордость, нежность, тревога.              Я чувствовала их обоих — свидетелей обломков моего детства. Они не говорили ничего. Сидели голодные, но сытые мной. Просто смотрели, как я ем. Как я плачу. Как я возвращаюсь по крупицам, через вкус и тепло их любви.              Я была здесь. Наконец. Дома.              И я поняла, что готова. Готова рассказать. Потому что теперь за моей спиной стояла целая жизнь. И она не отпустит.       

* * *

      Когда я доела, поставив палочки на край тарелки, в комнате снова воцарилась тишина. Но теперь она была другой — не напряжённой, а мягкой, насыщенной пережитым моментом. Будто мы все выдохнули после долгого задержанного дыхания.              — Нам о многом нужно поговорить, — начала мама. Голос её дрогнул, вырывая меня из водоворота чувств.              — Да, — выдохнула я, встречаясь с её влажным взглядом. Мои пальцы сами собой сжали край кимоно, будто искали опору. — Я уже долго об этом думала… — отвела я взгляд, чувствуя, как жгучий стыд поднимается изнутри. — Я точно решила, что честно всё расскажу о своей жизни. Всю правду.              — Конечно, котенька, — кивнул папа, голос его прозвучал глухо. Он нехотя разжал объятия, выпуская меня, и его большая ладонь на мгновение задержалась на моей голове — словно благословлял перед исповедью.              — Потому что… вы так много плакали из-за меня, — тихо, но твёрдо произнесла я. — Я должна это сделать.              Я сделала шаг в центр комнаты. Воздух загустел, будто налился тяжестью взглядов. Отец, мать, братья — все смотрели на меня. Не как на чужую. Как на ту, что вернулась. Их молчание было тёплым, но давящим — как плед на плечах после долгого пути.              Тоширо и Итачи переглянулись — один быстрый, почти невидимый взгляд, полный безмолвного понимания. И почти синхронно, без единого слова, они оба отодвинулись и опустились на татами ближе к выходу. Тоширо скрестил ноги, руки — на груди, в своей привычной позе. Итачи сел с идеально прямой спиной, ладони на коленях — живая статуя, чья неподвижность была обманчива. Они просто давали мне высказаться. Оставались моим тылом.              Юу тут же забрыкался, желая ринуться ко мне, но железная хватка Йоши прижала его к полу. Старший брат молча уселся сбоку от отца, его зелёные глаза — серьёзные, внимательные — были прикованы ко мне. Юма пристроился рядом с мамой, его любопытный взгляд скользил то на меня, то на белый хаори Тоширо, в котором он, казалось, пытался прочитать разгадку неожиданного появления капитана у них дома.              Я обвела взглядом их всех — эту странную, разбитую и вновь собранную мозаику моей семьи. Горло сжалось. Я сомкнула веки, ища в пустоте оборванных воспоминаний хоть слово для начала.              — Мои воспоминания… начинаются… с побега от Игараси…              Имя прозвучало, как хлопок. Лицо отца стало каменной маской. И тогда волна его чакры — дикой, первобытной силы — прокатилась по комнате. Она не грела, а давила, сжимая воздух до звона в ушах. Пыль заплясала в набежавшем ветре. Он не шевельнулся, но в его зелёных глазах бушевала ярость хищника, учуявшего кровь врага.              Итачи и Тоширо застыли неподвижно, два безмолвных стража на краю моего мира. Их молчание сгустило атмосферу, наполнило пространство незримым, давящим могуществом.              Итачи стал щитом от хаоса, разрывавшего мою душу изнутри. Его взгляд, глубокий как ночь, мягко обволакивал, давая опору и место для боли. В его тишине я читала: «Я здесь. Говори». Кожей ощущала его поддержку — тёплое присутствие, не дающее сорваться в панику.              Тоширо был подобен ледяному ветру, сковывающему пламя моего стыда. Его прохладная аура врезалась в огненный торнадо ярости отца. Взгляд, отточенный, как ледяная игла, уже метнулся в его сторону. Немой вызов. Он выжидал. Позволял мне сделать этот шаг самой. Пройти свой путь к ним.              «Они понимают. Это не просто рассказ. А попытка собрать себя по кусочкам».              — Дорогой, пожалуйста, — бархатный голос матери разрезал напряжение.              Её пальцы мягко легли на его руку, погладили запястье. Дрессировщик, усмиряющий льва. В ответ он лишь глубже вдохнул и кивнул. Смирился.              — Тогда… тогда мне помог Акио, — голос дрогнул, предательски выдав слабость. — Вынес из замка Игараси. Велел бежать. Не оглядываться. Я бежала… пока силы не оставили меня.              Мама судорожно выдохнула, прижав ладонь ко рту. Словно пытаясь удержать внутри рыдание, уже рвущееся наружу.              — Меня нашли АНБУ Конохи, — я медленно повернулась к Итачи.              Его чёрные глаза встретили мой взгляд — неподвижные, как тени в лесу. В них лишь безмятежность и тишина.              — Меня приютили. Обучили. Моим опекуном стал Хатаке Какаши.              Я замолчала, подбирая слова. Как описать Какаши?              — Он не был... тёплым. Не обнимал. Но он не отвернулся. И я безмерно ему за всё благодарна, — смутилась я, глядя в пол, и уголки губ дрогнули в лёгкой улыбке.              — Копирующий ниндзя Хатаке Какаши? — переспросил отец. Они с мамой переглянулись. В их взгляде читалось недоумение, будто они нашли потерянный много лет назад кусок пазла.              Я кивнула. Собралась с духом.              — Он дал мне имя. Марисе Арасияма. Меня зовут Араси.              Я почувствовала, как сжимаются кулаки.              — Это имя… Оно как шрам. Мужское. Грубое. Но оно стало моим щитом.              Все замерли, осмысливая.              — Дядя Какаши научил меня. Всему. Как быть невидимой. Исчезать. Выживать.              Я сделала глубокий вдох. Чакра стекла к пальцам. Печать. И перед ними появилась я — маленькая, лет семи. С бирюзовыми волосами, которые уже чуть отросли после беспощадной стрижки Игараси.              Папа подскочил, будто его ударили. Замер с разинутым ртом. Не мог пошевелиться. Мама поражённо округлила глаза. И хлынули слёзы — тихие, тяжёлые. Она прикрыла рот ладонями, будто боялась, что закричит. Юма нахмурился, почувствовав напряжение, и начал успокаивающе гладить мать по спине.              — Сестрё-ёнка! — разрыдался Юу, пытаясь вырваться из рук Йоши. Но тот лишь крепче прижал его к себе, не отпуская.              «Они видят её. Ту девочку. Которую украли.»              Итачи не дрогнул. Только пальцы на коленях сжались. В глазах мелькнуло нечто, словно он перенёсся в прошлое. Держал меня за руку и обещал вернуться. Его обжигающая чакра дрогнула и на мгновение окутала меня в образе ребёнка. Он помнил. Как нашёл. Как оставил. Помнил всё.              Тоширо сидел, откинувшись. Но его бирюзовые глаза полыхали. Он смотрел на маленькую, дрожащую меня — и во взгляде его бушевала ярость. Холодная. Сдержанная. Его аура сжималась, словно лёд перед тем, как треснуть.              «Он бы вырвал меня оттуда. Не раздумывая ни секунды…»              — Марисе Арасияма? — осознал отец. Голос его сорвался. Он подхватил меня, закружил, как в детстве. — Моя котенька! Выросла такой сильной!              — Это… нормально? — робко спросила я, хмуря брови. Мне было страшно. Страшно, что это счастье — мираж.              — Лучше не придумаешь! — он оскалился, сияя, как солнце, всё ещё не выпуская меня.              — Дорогой, присядь, — спокойно, но с нажимом попросила мама.              — Но мамуля… — накуксился он, как обиженный кот.              — Дорогой.              Он сдался. Будто её голос держал его на поводке. Вернулся к ней.              А я снова сложила печать. Глубоко вдохнула.              Перед ними возникла «Акане». Высокая, изящная, в роскошном кимоно. Каштановые волосы, уложенные в сложную причёску, губы — как лепестки розы, холодный голубой взгляд. Безупречная, отстранённая маска.              — Ва-а-а! — восторженно ахнули хором Йоши, Юу и отец, захлопав в ладоши. Словно перед настоящей принцессой.              — Из-за цвета волос… мне советовали превращаться, — пояснила я мягким, певучим голосом «Акане». — Чтобы не привлекать внимания. Чтобы стать… невидимой.              — Это невозможно! — выдохнули они хором.              — Ня? — я склонила голову набок. Иллюзия рассыпалась. Снова перед ними стояла я — Араси. С растрёпанными бирюзовыми прядями, выбивающимися из хвоста, с глазами, полными живого огня.              — Милашка! — умилились Юу и отец.              — Мальчики, — мягко, но с укором прервала мама, но в её голосе уже звучала нежность. — Продолжай, родная.              Я кивнула. Подушечки пальцев холодели от напряжения. Глоток воздуха — горьковатый, с привкусом давнего страха.              И я пошла дальше. По тонкому льду своих воспоминаний. Осторожно, чтобы не провалиться.              — Я много путешествовала… собирала информацию под прикрытием. Гейша Акане из Конохи. — Голос стал тише, неувереннее. — Люди сами приглашали меня, распахивали двери… а я лишь улыбалась. Пела, танцевала. И наблюдала. Запоминала. Передавала.              Я замолчала, глядя на свои руки.              — А когда стала генином… началась настоящая жизнь шиноби. Тренировки. До изнеможения. До кровавых мозолей. До слёз, которые я прятала ото всех. Но это было… до головокружения весело.              Уголки губ дрогнули, но улыбка не сложилась.              — На самом деле… я стала шиноби, чтобы найти... Того, кто принёс меня в Коноху. Кто спас…              — Разве это не Какаши? — папин голос прозвучал глухо, с ноткой растерянности.              Я мотнула головой, поджав губы. С губ сорвался смущённый шёпот:              — Это был… Итачи.              Тишина повисла густая, тяжёлая. Воздух застыл. Все взгляды — острые, полные немого вопроса — устремились к нему.              А он… просто сидел. Неподвижный. Как тень, вросшая в пол. Тёмные глаза опустились. Всего на миг. Но я успела заметить то, что скрывалось за каменной маской: лёгкую, почти невидимую дрожь в уголке сжатых губ. Белизну костяшек на пальцах, впившихся в колени. Он сдерживал не только слова. Целую вселенную боли, что рвалась изнутри.              — Но я тогда об этом не знала, — поспешно продолжила я, пытаясь разорвать эту удушливую паузу. — Поэтому мне пришлось потрудиться, чтобы пробиться в АНБУ. Хотела стать сильной. Доказать, что заслуживаю жить в Конохе. Мечтала… встретить его и сказать «спасибо».              Пальцы сами сложили печати. Перед ними предстала я в снаряжении АНБУ. С мечом за спиной. С белой фарфоровой маской с узором кошачьих глаз и когтей. То, в чём я прятала лицо, когда становилась орудием.              — Ого, круто, сестрёнка! — выдохнул Юу, впечатлённо округлив глаза.              — Меня взяли в АНБУ… потому что я могла проникать куда угодно как гейша или как… кошка, — призналась я. Голос стал тяжелее, помрачнел, как небо перед грозой.              Я не стала демонстрировать превращение, лишь провела рукой по животу — почти незаметный, инстинктивный жест.              Тоширо и Итачи перекинулись взглядами. Они поняли. Причину этой сдержанности, этот непривычный отказ от демонстрации силы. Их глаза смягчились, наполнились новой, трепетной нежностью и затаённой тревогой.              — Как тётушка Йоруичи? — восхищённо воскликнул Юу.              Я только кивнула, тёплая, сдержанная улыбка тронула мои губы. Папа и мама переглянулись — и в их взглядах мелькнуло мгновенное осознание.              Глубоко вдохнув, будто готовилась нырнуть в ледяную воду, я выпрямилась во весь рост. Печати. Волна чакры обволокла, меняя облик.              Перед ними возник он — Мичио Кенроу. Высокий, с кожей цвета тёмного шоколада, с чёрными волосами. И глаза… золотые, как у ночного хищника.              «Вот так. Смотрите. Смотрите на того, кем я была вынуждена стать».              — В этом облике я выполняла… особые миссии, — мой голос прозвучал низко и хрипло. — Секретные. Те, за которые не дают наград. Только проклятия.              — Ого! — ахнули в унисон Юма, Юу, Йоши и отец.              — Боже… вылитый Юуширо-сан… — прошептала мама. В её фиолетовых глазах мелькнуло недоумение и тревога.              — Да. Мне жаль, я не знала…В этом облике меня звали Мичио Кенроу.              Имя повисло в воздухе, тяжёлое и отравленное, словно приговор. Все, кроме Итачи и Тоширо, опешили.              — Секретные миссии? — угрюмо повторил Юу, сжимая кулаки.              — Да, — голос дрогнул, истончился, как паутина. — Как та… после которой мне запретили появляться в большинстве стран. Мичио Кенроу в международном розыске.              Голова закружилась, мир поплыл. Обхватила её руками, пальцы впились в волосы, и я рухнула на колени, подкошенная тяжестью воспоминаний.              «Не сейчас. Только не сейчас. Но… они должны знать всё…»              — Было поселение… — выдохнула, и каждое слово жгло горло, как раскалённый уголь. — Смертельная эпидемия. Я была там, но… ничего не могла поделать. Они умирали у меня на руках. Дети… старики… матери… Я смотрела им в глаза и не могла остановить это. А потом… пришёл приказ. Уничтожить всех. Чтобы остановить заразу.              Тишина стала удушающей, словно воздух выкачали.              — Всё хорошо, сестрёнка, — переживая, выдохнул Юу.              — Ты не понимаешь… — я стиснула зубы. — Я была их последней надеждой... но… стала палачом.              — И помогла! — рывком поднялся отец. Его голос гремел, но в нём слышалась сдавленная боль. — Они всё равно бы погибли! Ты выполнила долг. Ты — солдат, а не убийца!              Его слова обрушились на меня не как осуждение, а как попытка солдата понять солдата. Он пытался вытащить меня из трясины вины. Предлагал логику долга, которая была ему знакома. Но вместо облегчения я почувствовала лишь горечь. Он защищал не меня — систему, оправдывал невыносимое.              Сердце сжалось.              «Нет, папа… ты не понимаешь... — жгучая мысль пронзила мозг. — Солдат… Если бы это было только раз. Одно поселение. Они думают, что система оступилась однажды. Они не знают, что «Мичио Кенроу» — это не маска для одной миссии. Это монстр, которого Данзо выпускал снова и снова. Рутинная работа. Систематическая чистка».              Ложь жгла меня изнутри, но выговорить это вслух значило обрушить на них лавину, под которой не устоял бы никто.              Я не спорила. Медленно, с усилием, поднялась с колен. Ноги дрожали, но я выпрямилась, встречая его взгляд. В моих глазах он увидел не благодарность, а усталую печаль. Я кивнула — не в согласии, а в признании его попытки помочь. Это было всё, что я могла сделать.              И в этой тишине я почувствовала их — два безмолвных приговора.              Тоширо не шевельнулся. Но ледяная аура вдруг сгустилась в острую, колючую точку. Словно сосулька, готовая сорваться с карниза. Я встретилась с ним взглядом. Холодные и проницательные глаза сузились, выискивая не слова, а пробелы между ними. Он изучал меня, будто слыша ту самую ужасающую частоту, на которой звучала правда о множестве подобных миссий. Смотрел не на меня, а сквозь. Словно видя то, о чём я умолчала. Каждое поселение. Каждую ночь, когда я возвращалась дрожащая, с чужой кровью под ногтями.              Его челюсть сжалась так, что на скулах выступили белые точки. Он не желал знать масштаб — он его понял. Постиг глубину пропасти, в которую я заглядывала каждый раз. И в его взгляде, помимо знакомых гнева и боли, мелькнуло нечто новое — леденящее осознание той чудовищной лёгкости, с которой система перемалывает души. Он догадался, что «Мичио Кенроу» — это не эпизод. Это клеймо, пронзившее насквозь всю мою душу.              Итачи медленно открыл глаза. Тёмный взгляд встретился с моим. В нём не было и тени потрясения или осуждения. Лишь бездонная, всепонимающая печаль. Его чакра на мгновение стала тяжелее и гуще, как удушливый дым после пожара. Он не видел солдата — он видел палача. И в его молчании читалась всеобъемлющая скорбь о той цене, которую мы оба заплатили системе. Он знал. Понимал тяжесть приказов и секретов, которые разъедают душу. Его собственное прошлое было безжалостным зеркалом моего умалчивания.              Они не произнесли ни слова. Не обменялись взглядами. Но воздух между ними звенел от общего знания, от этой ужасающей правды, которую я не смогла выговорить. Они видели не рассказ. Они видели пропасть.              Мне нужно было двигаться дальше. Сменить боль на другую, в которой я была уже не жертвой, а наблюдателем. Пусть даже это была самая страшная часть правды.              Пальцы сами сложили печати. Перед ними возникла я, шестнадцатилетняя, в коротком боевом кимоно, с отросшими до поясницы бирюзовыми волосами — образ, застывший на пороге взросления и новых ужасов.              — Потом… погиб Третий Хокаге, — вырвалось у меня шёпотом, и голос предательски сорвался.              Замолчала, чувствуя, как в горле застревает колючий ком. Глотала его, давила — всё равно не проходило. Слово «погиб» повисло в воздухе неуютным эхом. А за ним уже ждало другое, большее, страшное. То, о чём я клялась никогда не говорить при всех.              Но взгляд отца, всё ещё полный офицерского оправдания, подтолкнул меня. Он показал — они сильные. Они вынесут. Моя семья — не хрустальные вазы, а воины, прошедшие свои битвы. И если я хочу, чтобы они поняли меня и Итачи, я должна довериться им полностью. Обнажить самую страшную рану.              «Они должны узнать. От меня. Не из слухов, не из чужих пересказов. Им нужно понять, ради чего мы… ради чего он всё это вынес».              — Тогда мне поступил приказ от Данзо… — выдохнула я, и язык будто одеревенел.              Взгляд сам потянулся к Итачи — невольно, предательски. Я тут же отвела глаза, уставившись в пол, но успела мельком заметить, как он замер. Абсолютно.              — Уничтожить вражеских шиноби… — голос прозвучал чужим, плоским, словно я зачитывала донесение. — И… мы с Итачи встретились.              Резко оборвала себя, впиваясь ногтями в ладони. Щёки вспыхнули — не столько от стыда, сколько от жгучего, живого воспоминания. Боли, что вонзилась в самое нутро и так и осталась там — осколком.              Я видела его. В том лесу, окружённого мёртвой тишиной. Он стоял спокойно, без единой эмоции. Узнал меня по бирюзовой макушке. А я… я напала. По приказу. Не помнила, не знала, кто он. Лишь приказ: он — враг. Он — предатель.              Сплошная ложь.              «Чёртов Данзо...»              Я чувствовала, как все взгляды тянутся к нему, как нарастает напряжение — густое, смолистое.              — Вот я позорище-то, — фыркнула я с горькой усмешкой, прикрыв лицо ладонями. Кожа пылала огнём.              «Какая дура…»              — Бросилась на него, как дикая кошка на скалу… — прошептала я сквозь пальцы, — а он… он даже не… Просто… остановил. Нет, даже спас… А я… я…              «Влюбилась…»              Мысль пронеслась обжигающим вихрем, и моя физиономия вспыхнула до самых ушей. Я сильнее вжала ладони в глаза, чтобы не видеть ничего, чтобы скрыть этот предательский румянец.              — Учиха, ты какого чёрта натворил?! — прорычал Тоширо.              — Нет-нет-нет, ничего! — почти выкрикнула я, отрывая руки от лица и впиваясь взглядом в его застывшую фигуру.               Тоширо сидел, сжав челюсти, брови сведены, глаза — ледяные глыбы. Смотрел на Итачи — не с враждой, а с оценкой. В бирюзе не гнев, а тревога. Будто говорил: «Ты тоже её ждал, потому что любишь». Он всегда понимал больше, чем говорил.              — Это я… я ему полностью проиграла.              «Он меня спас… И знал, что Данзо так просто не отстанет…»              — А после боя… он рассказал мне. Об «Акацуки». О том, что он был шпионом Конохи. Что он… был в тылу врага. Что он… — голос мой сорвался, застряв в горле.              «Нет. Только не это. Не сейчас. Не здесь.»              Я замерла. Сердце сжалось в тиски. Воздух перестал поступать в лёгкие. Не хотелось говорить о самом страшном. Тыкать в его рану пальцем, при всех...              Посмотрела на Итачи, умоляя, прося прощения за то, что сейчас произнесу.              Его взгляд был пуст и направлен в никуда. Он смотрел куда-то вглубь себя. Но я, знавшая каждую едва заметную черту, уловила, как его веки чуть дрогнули — единственный признак жизни в каменном лице. И тогда его палец чуть шевельнулся по колену, будто выводя невидимый знак: «Я выдержу. Продолжай.» Разрешение. Доверие. Приказ идти до конца.              — …что он уничтожил свой клан… — выдохнула я, чуть не поперхнувшись. Слова повисли ядовитым дымом. — …по приказу Данзо…              Я говорила, не глядя на него. Боялась увидеть в его глазах ту боль, что причиняю.              Но это прозвучало и назад дороги не было.               «Идиотка! Зачем я это делаю? Зачем раню его?» — корила себя, и внутри всё сжималось от ужаса. Но в конце концов я подняла на него взгляд. Просто дать понять: «Прости. Они должны узнать. Я с тобой.»              — Тогда... тогда он поступил так, как должен поступить шиноби. Он... выполнил миссию для деревни. — Я искала его глаза, пытаясь извиниться, объяснить, что я не осуждаю, что понимаю. Лишь пытаюсь донести это до них, а не обвинить.              Итачи медленно поднял голову. В его глазах не было ни намёка на ожидание оправдания. Лишь бездонная, выжженная пустота прожитых лет. Он посмотрел на меня. И кивнул. Всего один раз. Тяжело. «Да... так и было». И в этом было всё: и признание, и боль, и тихое, страшное доверие ко мне.              Тишина стала абсолютной, гробовой. Казалось, даже время застыло.              Все взгляды, отточенные, как клинки, устремились на него. Непонимание. Ужас. Но никто не спросил, что осталось от того юноши, который это совершил. Никто не видел, что он уничтожил и часть себя. Не просто убил — похоронил заживо. И с тех пор сдерживается из последних сил, дышит через соломинку, и, вероятно, каждую ночь ему снятся те, кого он любил больше всего, кого называл семьёй.              — Я… не оправдываю его. Только бесконечно преклоняюсь перед тем, как он это вынес. И ненавижу систему, которая потребовала такой цены.              Итачи не дрогнул. Сидел, как изваяние — абсолютно невозмутимый. Но я видела. Как его длинные ресницы чуть опустились, прикрыв тёмные глаза. Пальцы на коленях сжались. Дыхание замедлилось, стало почти незаметным. Чакра вокруг него сгустилась, стала плотной и тяжёлой. Он не оправдывался. Не защищался. Просто сидел и принимал на себя весь этот удар, всю тяжесть взглядов. И в этом молчании было куда больше правды и боли, чем в тысячах оправданий.              — Об этом знают все. Но никаких пояснений… о его оправдании — не было, — голос отца прозвучал прямо, без колебаний, обжигающе резко.              — Верно, — кивнула я, подняв взгляд. Он померк, стал тёмным и пустым, словно в нём погасло последнее солнце. — Как шиноби… мы посвящаем себя миру своих деревень. И войнам ради этого мира. Выполнение любых миссий — обязательно. Беспрекословно. Для всех.              Я произнесла это ровно, как заученную мантру, которую Данзо выжег на подкорке моего мозга. Но внутри всё кричало, рвалось на части, обливаясь кровью от ужаса этой истины.              Присутствующие нервно сглотнули. Отец сжал кулаки до хруста. Мама закрыла глаза, будто пытаясь спрятаться, стереть услышанное. Юма и Юу смотрели на меня широко раскрытыми, испуганными глазами. А Йоши только поджал губы, и его взгляд стал острым и понимающим.              Итачи сидел, опустив голову. Чёрные волосы скрывали лицо. Но я видела, как его спина, всегда идеально прямая, едва заметно согнулась под невидимой тяжестью. Пальцы дрогнули, непроизвольно сжавшись в тщетной попытке ухватить то, что давно рассыпалось в прах. Он смотрел в пол, словно там, в темноте, лежали осколки его прежней жизни: семьи, матери, отца… Его любимого младшего брата, которого он оставил в живых, обрекая на вечную ненависть.              Его молчание висело в воздухе, такое тяжёлое, насыщенное болью и отчаянием, что им можно было подавиться.              Ледяной, пронизывающий взгляд Тоширо скользнул с Итачи на меня. И в нём я прочла всё: понимание, сострадание, сдержанный гнев на систему, и… безмолвное, суровое уважение к силе духа того, кто вынес невыносимое. Он знал, что такое приказ. Что такое быть оружием в чужих руках. Что такое жить с кровью на ладонях и льдом в душе. Понимал, что Итачи — не безумный убийца. Он видел не монстра, а солдата, принесённого в жертву. И видел мою боль — за него, за себя, за всё это.              — Я… — сглотнула я, чувствуя, как слёзы, прорываются наружу, скатываясь по щекам обжигающими дорожками. Но не стала их смахивать. — Я знаю, что он выполнил приказ. Я ведь сама… выполняла похожие. Ради «мира»…              Голос дрожал, срывался на шёпот, но я заставила себя говорить.              — Но, когда узнала правду… я поняла… что он страдал больше всех. Всё время был один. Он любил их. Любил безмерно. И… выполнил приказ, чтобы спасти деревню. Братика. Чтобы спасти… меня.              Я замолчала, окончательно иссякнув. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием и гулким стуком моего сердца в ушах.              Итачи медленно, очень медленно поднял голову. В тёмных глазах не было слёз. Но была усталость. Такая глубокая, всепоглощающая, бесконечная, что на неё было больно смотреть. Как ночь, что длится вечность.              Он смотрел на меня. Сквозь толщу лет, боли и невысказанного. Но я увидела, как чуть расслабились мышцы его шеи. Как он плавно, почти неощутимо выдохнул. И тихо кивнул. Словно говорил: «Спасибо. Ты — единственная, кто знает. И кто простил.»              А я просто смотрела на него. На своего спасителя. На своего тюремщика. На своего защитника. На того, кто нёс свою ношу так молчаливо и так мужественно, что моя боль казалась вдруг такой маленькой и незначительной.              — Но эта система, которая сломала его… нас, — голос мой внезапно окреп, в нём зазвучала сталь, которой не было секунду назад. Я подняла голову и посмотрела прямо на отца. — Я решила, что с меня достаточно. С нас достаточно.              — Что ты сделала, котенька? — тихо, с предчувствием беды, спросил он.              — Я поставила всю свою удачу на это. Нашла рычаги влияния. И доказательства. — Сделала паузу, давая словам нужный вес. — И пригрозила старейшинам и Данзо обнародовать правду о клане Учиха на весь мир. Со всеми деталями. И их ролями в этом.              «А как Мичио Кенроу у меня достаточно компромата, чтобы подставить не только Данзо, но и всю его теневую сеть влияния...»              В комнате повисла гробовая тишина. Даже Тоширо замер, впечатлённо глядя на меня.              — Они ненавидят меня за это. Данзо мечтает навсегда заткнуть мне рот. Но теперь они связаны этим секретом так же, как и мы. И по их условиям, — мой взгляд скользнул к Итачи, — он вернулся. Под мою ответственность. Под мою защиту.              «Я вытащила его из тьмы. Так же, как когда-то он вытащил из тьмы меня.»              В груди что-то сжалось — горячее, безраздельное, пугающее своей силой. Он был моим. И я никому не позволю это оспорить.              Итачи не двигался. Но в его непроницаемых глазах, казалось, на мгновение отразилось всё — и шок от моего поступка, и боль, и та самая тихая, бесконечная благодарность, которую он никогда не произнесёт вслух.              — Поэтому он здесь. Поэтому мы здесь. Я не прошу вас понять это. Я прошу вас это принять. Потому что это — мой выбор. И я ни о чём не жалею.              Моя тирада повисла в воздухе, тяжёлая и безвозвратная, как опускающийся занавес. Комната замерла в разнородном, шокированном молчании.              Отец смотрел на меня, и его бровь, обычно подвижная и выразительная, была сурово сведена. В его глазах бушевала внутренняя буря: отцовский инстинкт требовал вырвать меня из этой истории. Но где-то глубоко он, казалось, начал смутно ощущать масштаб жертвы и неизбежность моего выбора. Он молчал, сжав кулаки, и в этом молчании было больше уважения, чем в любых словах.              Мамин взгляд, полный ужаса и сострадания, метнулся от меня к неподвижной фигуре Итачи и обратно. Она видела не монстра, а изуродованную душу, и её материнское сердце разрывалось за нас обоих. По её щеке скатилась слеза — тихая, горькая дань той бездне, через которую нам пришлось пройти.              Юу и Юма переглянулись, потерянные и подавленные тяжестью услышанного. Их юношеский максимализм сталкивался с жестокой, взрослой реальностью, в которой нет чёрного и белого, а лишь оттенки кроваво-серого. Йоши задумчиво поджал губы, не замечая, как отпустил брата из железной хватки.              И тогда раздался тихий, но абсолютно чёткий звук. Стук костяшками по дереву.              Взгляды присутствующих резко переметнулись на Тоширо. Он не произнёс ни слова. Бирюзовые глаза, горящие холодным пламенем, были прикованы ко мне. Его подбородок был твёрдо поднят, а челюсть сжата. И он кивнул. Всего один раз. Коротко, резко, решительно.              Это не был кивок согласия с трагедией. Это был кивок поддержки мне. Моей правде. Моему выбору. Это был безмолвный сигнал: «Я здесь. Ты не одна. И твоё решение — закон».              И в его молчаливой поддержке была не только любовь. В ней была вся мощь Готей 13. Вес его звания. Твёрдая гарантия, что его жена и её подопечный находятся под защитой его авторитета. Данзо мог игнорировать угрозы ниндзя-изгоя. Но он не мог игнорировать официальный статус супруги капитана Сейрейтея. Наш брак — дипломатический иммунитет. Он превратил мой шантаж в объявление холодной войны, которую старейшины не хотели начинать.              Осознание этого позволило мне сделать следующий, уже более лёгкий вдох. Я отвела взгляд от его ледяной, но такой твёрдой уверенности и посмотрела на маму.              — После этого была назначена Пятая Хокаге — Цунаде-сама, одна из Легендарной Троицы, — я говорила тише, и в голосе появились тёплые, почти ностальгические нотки.              В памяти всплыл её образ: уверенная, с золотистыми волосами, стоящая среди руин, как буря, готовая снести всё на своём пути и отстроить заново.              — Она стала мне… как мама, — смутилась я, и голос задрожал, стал беззащитным.              — Хокаге? — удивилась мама, и в её глазах, ещё полных слёз, вспыхнул искренний, живой интерес. Смена темы была для неё глотком воздуха, возможностью увидеть меня не только как жертву, но и как человека, у которого были и светлые моменты, был тот, кто заботился.              — Да. Она научила меня медицинским техникам. Когда я лежала в больнице, она просто прикладывала ладонь, и её тёплая чакра выжигала боль. Она возвращала к жизни. И я захотела у неё учиться.              — Моя котенька — медсестра? В этой милой розовой униформе как и мамуля? — мечтательно протянул отец, и в его глазах вспыхнул свет.              — Нет-нет-нет, — я покачала головой, и в уголках глаз встало жжение. — Я ниндзя-медик. Исцеляю прямо на поле боя. Под дождём из кунаев. Стою на коленях в чужой крови и… лечу, пока сама не падаю в обморок. Потому что, если остановлюсь — мой товарищ умрёт. И я не могу… не могу этого допустить.              Я замолчала, чувствуя, как воспоминания царапают изнутри.              Итачи напрягся. Я почувствовала это, даже не глядя на него. Его чакра, вдруг сжалась, стала тяжёлой, как камень на дне реки. Он знал. Уже видел, как я возвращаюсь с миссий — с разбитыми губами, с чужой кровью на руках. А Тоширо медленно, с холодной точностью окинул меня взглядом. Его глаза — лёд, но в них пылал огонь.              Они оба помнили, как ночами я просыпалась в поту, крича от кошмаров, которые не хотела помнить.              — Как только стала медиком… — я сглотнула, чувствуя, как горло сжимается, — я начала изучать яды. И… адаптировать их к своему телу.              — Родная, что ты?.. — прошептала мама, и её лицо исказилось от ужаса.              — Для собственной защиты, — я опустила взгляд, стыдясь, но зная, что должна сказать правду. — Я начала принимать малые дозы. Сначала — змеиный. Потом — парализующий. Потом — смертельный. Теперь… моё тело не реагирует на множество ядов.              Сразу вспомнилось, как я, сгорая от жара, лежала в палате после одного из своих «экспериментов». Как Цунаде вливала в меня противоядие за противоядием. Как я бредила, а потом получила от неё по полной программе.              В комнате повисла гнетущая тишина.              Тоширо дрогнул, как будто его ударили молнией. Его лицо стало белым от ярости. Он точно вспомнил приём у Цучикаге.              — В-всё в порядке, правда-правда, — я заикалась, чувствуя, как слёзы давят изнутри, — это такая ерунда, Т-тоширо… Я же выжила. Я же всегда…              — Ерунда?! — его голос прозвучал, как удар хлыста. Он подался вперёд, руки сжались в кулаки, и я увидела, как лёд начинает покрывать пол у его ног.              — Хитсугая-кун, — голос Итачи прозвучал низко и тихо. Он не смотрел на Тоширо, но его рука легла на его плечо — лёгкая, но непреклонная, как цепь. — Хозяйка собралась с мужеством, чтобы обо всём рассказать. Прошу тебя… терпение.              Тоширо замер. Смотрел на меня. В глазах читалась боль — не физическая, а глубже. Боль того, кто видел, как любимый человек добровольно разрушает себя, чтобы защитить других. Он опустился на место, но дыхание оставалось тяжёлым.              — Прости, Араси-чан, — прохрипел он, и в голосе больше не было гнева. Лишь усталость. И страх.              Я смотрела на них обоих — и поняла: мои раны — это их раны. Мои тайны — их боль. И когда я говорю «всё в порядке», они слышат только: «я снова страдаю в одиночку».              — Я не хотела быть обузой, — прошептала я, и слёзы пролились. — Я хотела быть сильной. Хотела, чтобы… из-за меня не страдали.              Итачи молчал. Но в этот раз он не сдержался. Его пальцы дрогнули. Он просто смотрел. В его взгляде только признание: «Ты никогда не была обузой. Ты — причина, по которой мы дышим.»              — Если бы я только раньше узнала о силе своих глаз… — горько выдохнула я, чувствуя, как по щекам катятся предательские слёзы.              Мама замерла. Её глаза расширились, наполнились ужасом и пронзительным пониманием.              — Полтора года назад, — я замялась, ноги дрожали, — я вела отряд АНБУ в Ивагакуре. Но Цучикаге. Он… распылил мою руку на атомы.              Дым превращения рассеялся. Я дрожащими пальцами подняла край рукава. Из-под повязки показалась аккуратная, зажившая культя.              — С-сестрёнка… это… — Юу задрожал, его лицо исказилось от немой муки.              — Да, — кивнула я, глотая ком в горле. — И тогда… впервые… я узнала, на что способны мои слёзы.              Я развеяла превращение, снова став собой. Но рука дрожала.              — Она… отросла. За ночь. Просто потому что я рыдала, как обезумевшая. — Я горько усмехнулась, и звук вышел скомканным, неуверенным. — Я ушла из АНБУ. Стала исследовать эту силу. Узнала о побочных эффектах. И перестала. Всё в порядке теперь.              Я соврала. Прямо им в глаза. И улыбнулась — криво, неестественно, чувствуя, как трещит по швам моё хрупкое спокойствие.              — Прошу, только не плачь… мама, — выдохнула я, и голос сорвался на шёпот.              — Мамуля, не надо, — тихо проговорил папа, притягивая её к себе. Усадил на колени, прикрыв своим телом.              — Прости… — она разрыдалась, не в силах сдержаться. — Я не знала… я не знала, через что тебе пришлось пройти…              — С тех пор, — я сделала шаг, заставляя голос звучать твёрже, — я занялась медициной. Взяла ученика… упрямого, но надёжного парня, который непременно станет Хокаге.              На мгновение моё лицо озарила настоящая, тёплая улыбка при воспоминании о Наруто.               — А… три месяца назад… Итачи вернулся в Коноху.              Жар хлынул мне в щёки.              Я отчаянно опустила взгляд, но было поздно — они всё прочли по моему вспыхнувшему лицу, по дрожи в голосе, по той непроизвольной нежности, что прорвалась сквозь все защиты.              Отец замер, его широкая бровь поползла вверх. Взгляд, ещё секунду назад полный суровой выдержки, стал пристальным и озадаченным. Он уловил румянец. Этот универсальный язык смущения. На его губах дрогнула тень усмешки — не весёлой, а осознающей. Словно он наконец сложил последний кусочек пазла.              Мама ахнула беззвучно. Её фиолетовые глаза, ещё влажные от слёз, вдруг расширились, а затем смягчились, наполнившись тёплым, горьковатым пониманием. В её взгляде читалось: «Ах вот оно что… моя девочка».              Юу выпучил глаза, его рот приоткрылся в комичном изумлении. По его лицу пробежала волна эмоций: шок, любопытство, восторг. Он уже готов был выпалить что-то, но Йоши, сидевший рядом, молча ткнул его локтем в бок. Сам Йоши смотрел на нас с прищуром, его взгляд был острым и аналитическим, выискивающим каждую деталь. Юма лишь глубже нахмурился, его пальцы впились в край кимоно матери. Он был слишком юн, чтобы полностью понять, но атмосфера внезапной напряжённости не ускользнула от него.              Мой взгляд скользнул по Тоширо. С виду — воплощение ледяного спокойствия. Но в уголках его губ таилась едва заметная усмешка. А в глубине глаз читалось тихое, довольное умиление. Он прекрасно понимал причину моего смущения. Видел, как я краснею, говоря об Итачи, и это зрелище, кажется, доставляло ему извращённое удовольствие. В его взгляде сквозила не ревность, а скорее чувство глубокого собственничества. Он-то знал, что за этим румянцем стоит история, в которой есть и его место. Он наблюдал за спектаклем, будучи уверенным в своём особом статусе в моей жизни.              «Божечки кошечки, это так смущает…»              — И… ему запрещено отходить от меня больше чем на километр. Таковы условия его помилования. Приказ старейшин.              А потом — Итачи встал.              Он поднялся беззвучно, и склонился в безупречном, почтительном поклоне. Воздух застыл.              — Хозяйка даровала мне жизнь, — неожиданно и тихо произнёс Итачи. — Когда я был на грани… она отдала свои слёзы, чтобы исцелить. Теперь моя жизнь принадлежит ей.              В его голосе не было ни капли иронии. Лишь глубочайшая, почти священная благодарность. И — да, я почувствовала — лёгкая, едва уловимая дрожь. Он не просто декларировал факт. Он отдавал себя. Публично. Навсегда.              — Нам почти сразу поручили миссию по сопровождению, — я перевела дыхание, пытаясь вернуться к более лёгкому тону. — А из-за того, что мне запрещено приближаться к Ивагакуре, я превратилась в «Акане». Гейша. Невинная, хрупкая, красивая. Та, кого никто не свяжет с Марисе Арасиямой — шиноби, внесённой в список преступников.              Я попыталась улыбнуться. Получилась жалкая гримаса, за которой пряталась бездонная усталость. Потому что в тот день я не просто превратилась. Я снова заперла себя в клетке — изящной, позолоченной, где нужно было улыбаться, когда хотелось рыдать, и кланяться тем, кого жаждала разорвать.              — Когда мы встретились с Тоширо… — я запнулась, язык вдруг стал ватным и непослушным. — Он был таким… ми-миленьким. Маленький, беловолосый котёночек, с такими красивыми глазками... — самозабвенно просюсюкала я, чувствуя, как по щекам разливается идиотский румянец.              Поймав его хищный взгляд, я осеклась, сглотнула и поспешно сменила тему, будто обжигаясь.              — У меня было столько предложений о замужестве… Со всех уголков мира. Все хотели заполучить «Акане». А я… просто хотела выжить. Остаться в Конохе. И тогда мне в голову пришла безумная мысль… а что, если мы сможем помочь друг другу? Фиктивный брак...              — БРАК?! — взрывной возглас Юу и низкое, грозное рычание отца прозвучали почти одновременно.              Папа рванулся было с места, его зелёные глаза вспыхнули яростью, но мама, сидевшая у него на коленях, резко прижала ладонь к его груди.              — Дорогой, — её бархатный голос прозвучал тихо, но с железной ноткой. Тонкие пальцы впились в его запястье. — Сиди. Слушай.              Он замер, издав звук, похожий на шипение разъярённого кота, но опустился обратно, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Мама не отпускала его. Её взгляд был твёрдым, словно она пригвоздила его к месту одной силой воли.              — Цучикаге дал своё согласие, — поспешно продолжила я, чувствуя, как нарастает напряжение. — Даже предложил провести церемонию в Ивагакуре.              Я замолчала. Горло внезапно сжалось, перекрывая воздух. Память накрыла волной — густой, обволакивающей, пахнущей паром и чем-то другим, электрическим и опасным.              — Потом… Тоширо превратился… и я…              Слова застряли. Вся кровь прилила к лицу, запылала под кожей жарким стыдливым огнём. Я вспомнила всё. Каждую деталь. Влажные от воды белоснежные пряди, падающие на высокий лоб. Капли, медленно скатывающиеся по напряжённой груди, по упругому прессу… Взгляд. Не кошачий, а волчий. Голодный.              Я прикрыла рот тыльной стороной ладони, пытаясь загнать обратно предательский трепет. Бесполезно. Сердце колотилось где-то в горле, бешено и громко.              — Он был… не мальчиком. Вдруг стал… мужчиной. Настоящим. Сильным. И в его глазах было что-то… от чего у меня внутри всё перевернулось и потемнело в глазах, — выпалила я смущённо, тараторя, словно оправдываясь.              Тяжело выдохнула, пытаясь успокоиться.              — Э-эта картина… — я с трудом выдавила шёпотом, — навсегда врезалась в память. Я не ожидала… не была готова…              На Тоширо обрушился взгляд отца, Юу и Йоши — тяжёлый, давящий, полный немого обещания расправы. Они видели в нём уже не капитана, не героя, а того, кто посмел покуситься на их сокровище.              Но Тоширо… он не смотрел на них. Ледяной взгляд был прикован ко мне. И на его губах играла едва заметная, но безраздельно торжествующая улыбка. Он не просто помнил тот день — он смаковал его. Смаковал мою растерянность, моё смущение. Тот миг, когда его истинная суть наконец прорвалась наружу и сразила меня наповал. В глубине его бирюзовых глаз бушевала не буря, а победа. Он добился своего. Он был виноват в этом воспоминании, и он этим гордился. Его аура, всегда такая сдержанная, теперь излучала тихое, но несокрушимое величие хищника, добившегося своего.              Итачи рядом с ним стоял недвижимо. Его чакра сжалась в тугой комок. Он был там. Видел, как я застыла, как мои глаза расширились, а дыхание перехватило. И он видел, как в глазах Тоширо вспыхнуло желание. Но Итачи не ревновал. Боялся, что я сделаю выбор. Боялся, что его тень станет ненужной. Но молчал. Потому что его долг — быть невидимым. Его любовь — не в словах, а в том, чтобы оставаться за спиной. Даже если мои глаза будут смотреть на другого. Даже если этот другой сейчас торжествует, пожиная плоды того дня, который навсегда изменил всё.              — Церемония… — я продолжила, и голос дрожал, выдавая внутреннюю дрожь, — не была фиктивной. Мы… стали мужем и женой.              Воздух в комнате застыл. Стал густым и тягучим, словно наполнился свинцовой пылью.              Отец издал резкий, короткий звук, похожий на шипение раскалённого металла, опущенного в воду. Его пальцы впились в колени, оставляя на ткани заломы. По его лицу пробежала тень — не ярости, а чего-то более глубокого и горького: осознания. Осознания того, что его дочь, его котенька, принадлежит теперь другому. Что её судьба навсегда переплелась с этим ледяным капитаном.              Мама ахнула. Но в её фиолетовых глазах, помимо шока, читалось признание. Она смотрела на Тоширо, потом на меня, и в её взгляде была странная смесь печали и облегчения. Печали от того, что это произошло без них, и облегчения от того, что её дочь нашла того, кто дал ей то, чего не могла дать Коноха — чувство принадлежности.              Юу замер с широко открытым ртом. Его буйная энергия куда-то испарилась, сменившись немым изумлением. А Юма смотрел на Тоширо уже не как на капитана, а как на законного мужа сестры. Йоши лишь глубже нахмурился, как будто уже взвешивал последствия этого союза.              — В тот миг… всё изменилось, — прошептала я, и голос мой окреп, наполнившись той самой силой, что родилась в тот день. — Я перестала быть просто шиноби. Оружием. Я стала… чьей-то. Той, кому кто-то принадлежит. Кому я нужна.              Я обвела взглядом их — Итачи, Тоширо. Их напряжённые позы, их сжатые челюсти, их боль, которую они носили в себе, как доспехи.              — И с тех пор… они идут за мной по пятам. Один — как тихая, тёплая тень. Другой — как мой ледяной щит. А я… я просто пытаюсь не оступиться. Потому что знаю — если упаду, рухнет всё. И они рухнут вместе со мной.              Моё лицо вспыхнуло. Но стало очевидно, что я абсолютно серьёзна.              — За то время, что мы вместе… много чего случилось, — проговорила я уклончиво, и голос задрожал.              Мама резко вдохнула, прижав руку к сердцу. Её взгляд метнулся между мной и двумя мужчинами, и в её глазах читалось сложное переплетение ужаса, жалости и… понимания. Она, единственная в семье, казалось, поняла всю глубину этой связи с самого начала.              Отец, Юу и Йоши впились взглядами в них обоих. Молчание было острее любого клинка. Они уже мысленно прикончили их, раз за разом, в десятке разных сценариев.              Лицо отца побледнело, на лбу выступили капельки пота. Он смотрел на Тоширо и Итачи не как на людей, а как на пропасть, в которую готова была броситься его дочь.              Но Тоширо не дрогнул. Лишь бирюзовые глаза стали глубже, темнее. Он смотрел на меня — на мои дрожащие руки, на слёзы, что ещё не пролились, — и в них читалось всё: страх, любовь, готовность убить и умереть в следующее же мгновение.              Я перевела взгляд на Итачи. Он стоял как статуя. Но я кожей чувствовала, как его чакра, тихая и глубокая, сжимается вокруг меня, как невидимый щит. Его тёмные глаза не мигали. В них не было ни капли эмоций. Лишь бездна. Глубокая. Бесконечная. Глаза человека, который видел конец света и всё равно остался.              — Они… — я сглотнула ком, вставший в горле, — не только спасли меня.              Тишина стала звенящей, как натянутая струна перед разрывом.              — Они… позволили мне самой себя спасти.              И тогда слёзы хлынули сами. Горячие, солёные, очищающие. Я не пыталась их остановить. Пусть видят. Пусть знают — моя броня треснула, и я больше не прячусь.              — Я люблю их, — выдохнула я, и каждое слово было биением моего сердца. — Обоих. Так сильно... что иногда дышать не могу. Что сердце разрывается на части. До боли. До страха. До того, что ночью просыпаюсь от кошмара, что это сон... а их нет.              Итачи не двинулся с места. Но его веки прикрылись, будто от внезапной, пронзительной боли. Он сделал короткий, сдавленный вдох — и выдохнул так, словно это был первый настоящий выдох за долгие годы. Его спина выпрямилась. Он принял мои слова. Как приговор. Как благословение. Как единственную истину, ради которой стоит дышать.              Тоширо резко поднял на взгляд. Его глаза вспыхнули. Не гневом — чистой, неконтролируемой силой. Лёд треснул, и сквозь него прорвалось пламя — ослепительное, яростное, обжигающее. Он смотрел на меня, и в его взгляде читалось всё: шок, ярость, бесконечная преданность и молчаливая клятва, высеченная в самом сердце ледника. «Ты моя. Навсегда».              Юу замер. Его дыхание стало прерывистым, как у раненого зверя. Йоши сжал кулаки до хруста костяшек.              — И они… — я подняла голову, и в моих глазах вспыхнул огонь, сжигающий весь стыд, — они — мои. Оба.              Папа застыл. Перестал дышать. Перестал реагировать. Он пытался собрать воедино этот пазл — его дочь, оружие, гейша, убийца… и теперь — женщина, принадлежащая двум титанам, каждый из которых мог одним взглядом стереть деревню с лица земли. Его рука непроизвольно сжала руку матери, ища опоры в этом новом, невероятном мире, где правила диктовала его собственная дочь.              — А в день нашей свадьбы… — я замолчала. Воздух снова стал густым и горьким. — Во время церемонии… на нас напал Игараси.              Мороз пробежал по коже у всех присутствующих. Мама инстинктивно прижала руки к груди, а папа застыл, будто его окатили ледяной водой. Даже Юу перестал ёрзать, его глаза стали круглыми и серьёзными.              — Из-за меня… они оба едва не погибли, — я прижала ладонь к груди, туда, где его меч пронзил меня, где лилась кровь. — Я… снова использовала силу слёз. Исцелила себя и Итачи. Вернула к жизни. Но… Игараси утащил меня с собой. Ему нужны были мои глаза. Он вырвал их.              Я оскалилась, и в этом оскале была не боль, а дикая, звериная ярость.              — Но он умер. Сдох.              — Я был свидетелем его смерти, — голос Тоширо прозвучал твёрдо, как удар стали о лёд. — Резал его по частям, пока он не сдох, пытаясь обуздать неподвластную ему силу. Его тело не выдержало. Разум сгорел. Этот ублюдок сдох, как и подобает твари, которая посмела прикоснуться к божеству.              — Тц! Этого мало! — содрогаясь от ярости, прошипел отец. — Он украл мою дочь! Уничтожил её детство!              Тоширо сделал короткую паузу. Воздух в комнате резко промёрз. Холодные и абсолютно пустые глаза встретились со взглядом отца.              — Его замок… то место, где он её держал… Оно должно было исчезнуть. Бесследно, — тихо, без единой нотки эмоций, продолжил Тоширо.              Я замерла, почувствовав, как по спине пробежали мурашки.              — Учиха спалил его дотла. — Голос Тоширо был ровным, как лёд. — А я заморозил землю. На тридцать километров. Вечная мерзлота. Чтобы даже трава на том пепелище не росла. Там теперь пустошь. Навсегда.              Воцарилась тишина, такая густая, что в ней звенело.              Отец замер. Его взгляд, тяжёлый и дикий, буравил Тоширо. В зелёных глазах бушевала не ярость, а нечто более глубокое и первобытное: холодное, безоговорочное одобрение.              Он медленно, почти ритуально, кивнул. Всего один раз. Тяжело и значительно.              — Хорошо, — прорычал он глухо. В одном слове был приговор, благословение и высшая форма признания от одного хищника другому. — Правильно сделал. Так и надо. Чтобы ни следа.              Затем его взгляд скользнул на Итачи, и кивок повторился — такой же короткий. В нём читалось то же самое: одобрение выбранной ими тактики тотального уничтожения.              Он отвернулся, его мощные плечи слегка расслабились. Казалось, какая-то древняя ярость в нём наконец утолилась.              — Юкико-сан, — тихо, но с невероятной чёткостью произнёс Итачи. — Простите, что говорю это… но Акио просил прощения. Это были его последние слова. Акио предал его. Они уничтожили друг друга.              Мама замерла. Слёзы на её глазах сменились — теперь в них было не только горе, но и капля странного облегчения. Она смотрела на Итачи, и в её взгляде читалась благодарность за эту крупицу правды, за возможность закрыть хотя бы одну рану.              — Понятно… — она кивнула, голос её дрожал. — Спасибо, Итачи-кун. За то, что бережёшь нашу дочь.              — Нет, — он склонился в глубоком, почтительном поклоне. — Это вам спасибо. За то, что подарили миру её.              — Подождите, но теперь вы же в расчёте? — поразился Юу.              — Не совсем, — мягко, но непререкаемо парировал Итачи.              В комнате снова воцарилась тишина. Но внутри меня гремела буря.              Итачи стоял, непоколебимый, спокойный. Но его чакра сжалась в тугой, вибрирующий клубок. Как будто он сдерживал что-то огромное. Что-то, что могло смести всё вокруг в пыль. Потому что ему известна правда. Что я не просто спасла его дважды. А заплатила за его жизнь годами своей. Он знал. И с тех пор он не отходил ни на шаг. Не из долга. Не из приказа. Из животного, всепоглощающего страха — страха потерять меня, увидеть, как я таю на его глазах.              Тоширо не шелохнулся. Но лёд в его глазах сгустился до алмазной твёрдости. Его взгляд скользнул по моему лицу, выискивая невидимые морщинки усталости. Он тоже знал. Каждая моя слеза была для него маленькой смертью. И теперь он следил за мной как страж — заставлял есть, отвлекал от мрачных мыслей, прислушивался к моему дыханию по ночам. Его молчание кричало: «Не смей уходить. Не смей оставлять нас одних».              — Простите, — прошептала я, глядя в узоры на татами, чувствуя, как горит лицо. — Я не хотела пугать вас своими… историями.              Но правда уже вырвалась. И теперь все видели: я — не героиня. Я — тень, выжившая в аду. И моя сила — это проклятие. А они… они — единственное, что держит меня на этой стороне. Значит нужно было поведать им об этом.              Тишина после моих слов повисла тяжёлым, густым полотном. И в этой тишине что-то надломилось в Юу. Его дыхание стало прерывистым, как у загнанного зверя, запертого в клетке собственного отчаяния.              — Почему он не забрал меня вместо тебя, сестрёнка?! — вырвалось у него, голос сорвался на визг, обнажив боль, что годами гноилась под маской беззаботности.              Я почувствовала, как за моей спиной возник Итачи. Его пальцы мягко, но железно сжали мою ладонь. Большой палец провёл по моим костяшкам — короткое, безмолвное: «Я здесь. Держись». Я ощутила, как его тень стала плотнее, неподвижнее. Превратилась в живой барьер между мной и всем миром.              Справа — холод. Тоширо появился из ниоткуда. Воздух вокруг него вдруг стал ломким, хрупким. Тихий, почти неслышный хруст льда под его ногами. Его дыхание — ровное, ледяное. От него веяло не гневом, а тихим, смертоносным оцепенением, сковывающим всё кругом. Его молчание было острее любого клинка.              А правда… грязная, похабная, подступила к горлу. Горькая, как желчь.              «Потому что ты — мальчик. А я — девочка. Потому что он хотел не ребёнка. Он хотел меня. Как инкубатор. Как сосуд для его мерзкого наследия.»              Я уже открыла рот, чтобы соврать — красиво, гладко, как «Акане», — но мой взгляд упал на маму.              И всё внутри похолодело.              Она замерла. Совсем. Её фиолетовые глаза — мои глаза — расширились не от страха, а от узнавания. От материнского инстинкта, что прорвался сквозь годы и расстояния. Её взгляд скользнул по моему телу — не по лицу, а ниже, по линии бёдер, по животу — и она увидела. Не дочь, а жертву. Увидела ту, кого выбирают для чего-то более глубокого, унизительного. В её глазах вспыхнула не слеза — вспыхнула вина. Вина матери, которая понимала логику хищника с мерзостной ясностью. Наверное, даже сама была под угрозой.              Она не сказала ни слова. Просто вдохнула — резко, прерывисто, как будто её ударили поддых.              И я поняла: она уже знает. Знает то, что я никогда не смогу выговорить. Ту правду, которая оскверняет не только меня, но и саму память о детстве. Возможно, она даже чувствовала это — когда её дочь исчезла, когда она ночами плакала, не понимая, почему именно меня.              — Он был чудовищем, Юу-нян, — прохрипела я, и голос мой звучал, будто меня душили. — Он искал того, кого можно запереть. Кого можно сломать… и использовать.              Я взяла всю эту грязь — его похотливые взгляды, его мерзкие планы — и заперла внутри. Глубоко. За семью замками. Я рассказала только о похищении. О боли. О глазах. Но умолчала об остальном. Это знание было слишком личным, слишком оскверняющим.              Итачи знал. Тоширо знал. Они читали это в моей дрожи, в моих кошмарах, в том, как я сначала вздрагивала от прикосновения мужской руки. Их молчание было не пустотой — это был щит. Они взяли этот ужас на себя, чтобы мне не пришлось нести его одной. Чтобы я могла дышать.              Я солгала. Прямо в глаза матери, чей взгляд был полон вселенской скорби и… согласия. «Да. Лги. Защищай их. Укрой их от этой грязи. Пусть верят в простую, понятную жестокость. Это легче.»              Мама поднялась. Медленно, как будто каждое движение давалось ей с трудом. Она подошла ко мне, отсекая собой весь мир — и вопрос Юу, и ледяную ярость Тоширо, и тёмную готовность Итачи.              Её тёплые, нежные пальцы обняли моё лицо, как будто боялись, что я исчезну.              — Ты такая умница, — прошептала она хрипло, и её голос был единственным звуком в застывшем мире. — Теперь, когда ты выговорилась… тебе не о чём переживать. Всё, что тревожило тебя — оставь в прошлом.              Она уселась передо мной, крепко обняла и принялась гладить по спине — ровно, размеренно, как в детстве. Её прикосновения были тёплыми, умелыми, смывая с меня слои боли и стыда, как весенний дождь смывает зимнюю грязь.              Я почувствовала, как ледяная хватка Тоширо ослабла, сменившись настороженным наблюдением. Тень Итачи позади меня отступила на шаг, уступая место матери — единственной, кто мог дать то, что они не могли.              — Мы надеялись на лучшее. Ждали. Наконец… ты с нами. Мы любим тебя, родная.              Я расслабилась. Сердце, сжатое годами боли, наконец-то отпустило. Я улеглась на бок, положив голову ей на колени. Пахло старым деревом, её духами и чем-то неуловимо родным — запахом дома. Запахом детства, которое я думала, потеряла навсегда.              — Доверься мне, — мягко прошептала мама.              Она сконцентрировала чакру в ладонях. Светлую. Тёплую. Материнскую. Коснулась висков, и её энергия влилась в меня, как живительный поток.              Это было не просто исцеление — это было переписывание. Я чувствовала, как внутри меня, в самых потаённых уголках памяти, тусклые, искажённые образы тьмы и боли начали меркнуть, отступать. Её светлая чакра не стирала их — она вытесняла, освобождая место.              И на этом освободившемся месте, как первые ростки после долгой зимы, стали пробиваться другие картинки. Яркие. Солнечные.              Смех Юу, когда мы гонялись за бабочками. Тёплые руки отца, подбрасывающие меня в воздух. Голос мамы, поющей колыбельную. Йоши, тайком дарящий мне цветок. Малыш Юма в свёртке у мамы на руках. Запах свежеиспечённого хлеба. Безопасность. Любовь.              Она не стирала мою боль, а возвращала радость. Оживляла в памяти то, что было похоронено под слоем травмы. Она напоминала моей душе, что до тьмы был свет. Что у меня было детство. Что меня любили.              И мигом погрузила меня в беспамятство. Но это был не уход в пустоту. Это было погружение в тёплые, золотистые воды исцеления, где меня ждали забытые сны о доме.              Но в последний момент, перед тем как сознание погасло, я почувствовала. Две тени. Одна — тёмная, как ночь, опустилась на колени рядом, окутала меня, как плащ. Другая — холодная, как лёд, легла рядом, прикрыла своей чакрой, как щит. Их руки. Итачи — коснулся моего виска, провёл пальцем по щеке, где ещё блестела слеза. Его прикосновение было обжигающе-нежным. Тоширо — сжал мою ладонь, так, будто боялся, что я уйду. Его хватка была твёрдой, но в ней чувствовалась дрожь — страх за меня.              — Спи, — прошептал Итачи. Его голос был тихим, как шелест листьев. — Мы здесь.              — Всегда, — добавил Тоширо. Его голос был твёрдым, как сталь. — Даже если весь мир рухнет.              А я… я улыбнулась во сне.              Потому что впервые за всю жизнь я была дома. Не в доме. А в сердцах. В их сердцах. И они — в моём.              Потому что знала: Они защитят нас. Всех троих.              Юу подполз на четвереньках, как потерявшийся котёнок, и молча улёгся на татами, прижавшись щекой к моей руке. Он не говорил. Не шевелился. Просто лежал, будто пытался передать тепло своей души через кожу.              — Тебе было грустно, Юу-кун… — сквозь слёзы прошептала мама, гладя его по голове. — Ты скучал по своей сестрёнке… Моя родная, моя сладкая…              Тот кивнул, не отрывая взгляда от безмятежного лица. Его губы дрожали. Он глубже уткнулся носом в кожу, вдыхал запах — пыль дорог, чужих стран, пота тренировок… и нас — Итачи и Тоширо, вплетённый в кожу, как метка. Он чувствовал это. Что рядом не просто его сестра — чья-то.              Светящиеся ладони Юкико плавно спустились ниже, замерли у живота.              И в этот момент…              Итачи и Тоширо одновременно напряглись. Их чакра сгустилась в воздухе — тёплая и холодная, как два полюса, готовые столкнуться.              — Ох… — выдохнула Юкико. Её глаза округлились.              Не от боли. Не от страха. От осознания. Она почувствовала. Жизнь. Тонкую, хрупкую нить, пульсирующую под её ладонями. Не одну. Две.              — Что случилось, мамуля? — беспокойно спросил Има и подполз ближе к жене.              — Бабуля… — одними губами произнесла она.              И заревела с удвоенной силой. Слёзы, как дождь, покатились по её щекам. Она плакала не от горя. Она плакала от радости. От того, что её дочь, которую считали потерянной, носит жизнь.              В комнате повисло напряжённое молчание. Тяжёлое. Как перед грозой.              Плавно, с усилием, Има поднялся на негнущиеся ноги. Каждое движение казалось медленным, словно он вытаскивал себя из болота. Он неторопливо повернулся к Тоширо. В его глазах полыхало уничтожающее пламя. На лице вздулись вены. Его чакра сконцентрировалась так, что воздух потяжелел, удушая. Он смотрел на капитана — на мужа, на того, кто осмелился.              — Я всё объясню, — бесстрашно заверил Хитсугая. Его голос был спокоен. Но в глубине — огонь. Он не отступит. Не сбежит. Он примет удар. За неё.              — Это мои дети, — тихо, но твёрдо произнёс Итачи.              Тишина.              — Э-э? — оторопел Йоши, глядя то на одного, то на другого.              — На улицу, оба, котятки, — оскалив клыки, грозно велел отец. — Сейчас.              — Дорогой… — позвала Юкико, но замялась. Потом, собравшись, сказала: — Юу-кун, Юма-кун… поставьте во дворе барьер, пожалуйста. Ваш папа забыл, что нельзя нападать на капитана.              — Хорошо, мам, — послушно кивнул младший сын и направился за отцом.              — Папуля не услышит от вас и слова, пока не успокоится, — горько вздохнул Юу. Он поднялся с пола, последний раз посмотрел на спокойное лицо, на руку, всё ещё тёплую от его прикосновения — и пошёл во двор.              — Я знал, что меня ждёт, — обречённо заявил Тоширо.              Он встал. Медленно, с достоинством. Снял с себя белоснежный капитанский хаори — символ власти и силы. И… бросил его на пол. Как вызов. Как отказ от всего, кроме неё.              Итачи поднялся следом. Без слова. Без взгляда. Просто вышел из помещения вместе с ним. Как союзник. Как тот, кто разделит любую кару.              — Йоши-кун, постели футон для сестры, — вывела из ступора его Юкико.              — Да, мам! — опомнился тот и убежал.       

* * *

      Има стоял посреди двора, испуская колоссальные волны чакры. Она клубилась вокруг него плотной, осязаемой бурей, заставляя воздух дрожать и вихриться. Его массивная фигура едва трепетала от напряжения. В каждом движении чувствовалась звериная ярость, готовая сорваться с цепи.              За его спиной сыновья завершили последние печати. С оглушительным гулом вспыхнул оранжевый герметичный барьер, отрезав их от мира.              — Всё готово, папуля! — крикнул Юу. Юма с другой стороны согласно кивнул.              — Молодцы, — оскалился Има. Но улыбка в тот же миг исказилась, превратившись в голодный оскал хищника.              Он шагнул — и исчез.              Воздух взревел, рассечённый его телом. Миг спустя его кулак с хрустом врезался в челюсть Тоширо. Тот лишь успел увидеть смазанный силуэт — блок подняться не успел. Раздался приглушённый, костный хруст. Капитан был отброшен через пол двора. Он перевернулся в воздухе и грузно врезался в землю, оставив в грунте трещину.              Почти одновременно тяжёлая, ладонь Имы встретила грудную клетку Итачи. Учиха не стал уворачиваться — он послушно принял удар, поддавшись его силе, позволив выбросить себя назад, к самому краю барьера. В последнее мгновение он сгруппировался, перевернулся в воздухе и приземлился на пальцы ног и одну руку, словно чёрная пантера, гася импульс. Стена барьера позади него дрогнула, излучая волны тепла.              — Ого! — в голос поразились сыновья.              — С приветствием закончили! — прогремел голос Имы, полный дикого веселья. — А теперь покажите мне, какие вы мужики, котятки!              Итачи встал плавно и бесшумно. В его зрачках загорелась бездонная тишина, сканирующая противника.              Тоширо, стиснув зубы, поднялся, смахивая кровь с уголка губы. Зашипел от боли, но ледяные глаза вспыхнули безудержным боевым азартом. Радостью. Чистой, безумной, как у мальчишки, что впервые пошёл на кулаках против старшего брата и попал ему в нос.              Казалось, он только этого и ждал — не формального одобрения, а этого дикого, сокрушительного кулака, который начисто выбил из головы всю шелуху условностей.              Искажённая болью гримаса неожиданно распалась в дикую, почти безумную ухмылку. Лёд тут же намёрз на его костяшках, образуя грубые наплечники. Не просто броня — оружие.              — Что и следовало ожидать от вас, Има-сан, — сплюнул кровь Тоширо и ухмыльнулся.              Има скрестил руки на груди, его могучая фигура дышала мощью и довольством.              — Вы, котятки сообразительные, да? — переводя взгляд с одного на другого, протянул он. — Даже обедать отказались, как знали, что получите как следует.              — Как и вы, — почти выдохнул Тоширо, и его ухмылка стала только шире, вызывающе-дерзкой.              Рядом Итачи едва слышно вздохнул. Этот выдох не нёс усталости — он был полон безмолвного упрёка и означал ровно одно: «Терпение, а не провокация противника».              Но было уже поздно.              — Хо-о-о, какой дерзкий котёнок, — глаза Имы вспыхнули новым, хищным весельем.              И он исчез.              Воздух взревел, рассечённый его телом. Миг спустя его кулак уже мчался в лицо капитану, которому не оставалось ничего иного, как снова окунуться в оглушительную, сокрушительную бурю.              Движения Тоширо были прямыми, быстрыми, как удары молота. Каждый выдох выбрасывал из его ноздрей пар, как у разъярённого быка перед рывком. Он влетел в отца серией жёстких, как обвал, ударов: короткие апперкоты, рубящие ребром ладони, хлёсткие колени. Каждый удар нёс энергию ледяного шторма, способную раскрошить скалу.              Но Има, рыча от удовольствия, парировал их предплечьями, отбрасывал локтями, отвечал короткими апперкотами, которые звенели от столкновения с ледяной бронёй. Это было похоже не на бой, а на ковку — будто он кувалдой обрубал лишнее, закаляя металл.              Тоширо не просто шёл вперёд — он плясал. Шаг вбок — ложный замах — резкий выпад вниз, будто проверяя, не дрогнет ли отец. В его движениях была не только ярость, но и странная, почти неподобающая такому адскому напряжению лёгкость — будто он наконец-то нашёл то, что искал. И когда тот отбивал удар — Тоширо хрипло смеялся.              В этот миг в бой вплёлся Итачи. Он не атаковал в лоб — его ладони скользнули сбоку, целясь в уязвимые точки: под рёбра, к виску, к сухожилиям. Движения были до неприличия быстрыми, почти незаметными, как укусы ядовитой змеи.              Но Има, будто предугадывая его намерения за миг до их осуществления. Ловил его запястья, отводил локти, пресекал атаки. Длинная рука хлестнула в сторону — его локоть, словно таран, рванулся в голову Учихи. Итачи едва успел нырнуть в тень, скользнув под локоть, но даже там его настиг мощный толчок плечом, отправивший обратно в центр двора.              — Хитрый, — прорычал Има, обрушивая град ударов на сгрудившегося Тоширо. — Но слишком лёгкий!              Хитсугая перехватил летящий кулак отца обеими руками, лёд с хрустом оплёл его предплечья. Но Има лишь сжал пальцы — и хрупкий панцирь треснул, рассыпался на тысячи осколков. Последовало мгновенное колено в живот. Тоширо сложился пополам с хриплым выдохом, и лишь его стальная воля и тренированность удержали его на ногах.              Итачи снова возник сбоку — мягкий шаг, разворот, и его нога, словно хлыст, ударила в бок отца. Вибрация удара прокатилась по воздуху. Но Има даже не пошатнулся. Наоборот, схватил его за лодыжку и со звериной лёгкостью швырнул в сторону Тоширо. Те столкнулись, но, оттолкнувшись друг от друга, мгновенно снова встали рядом, плечом к плечу, вытирая с лиц грязь и кровь.              — Так-то лучше, — довольно оскалился Има, и в его зелёных глазах вспыхнул азарт.              Теперь они атаковали в унисон. Итачи — вихрем, отвлекающими финтами и точечными выпадами, заставляя отца дёргаться и следить за ним. Тоширо — тараном, врезаясь с размаху, каждый его удар сотрясал воздух.              На несколько секунд им удалось загнать Иму в глухую оборону. Но отец лишь засмеялся, взрывая воздух мощью, простым выбросом чакры, отбросившим их прочь.              Его кулаки двигались со скоростью, заставлявшей воздух выть.              Наконец, он поймал ритм обоих. Левой рукой — перехватил рубящую ладонь Тоширо, правой — блокировал захват Итачи. На мгновение они замерли втроём — сжатые мышцы, тяжёлое дыхание, искры энергий.              — Слабо! — взревел Има и одним мощным рывком, разметал их в противоположные стороны, как котят.              Они поднялись. Плечи Тоширо тяжело вздымались, дыхание свистело сквозь стиснутые зубы. Движения Итачи стали на микрон менее отточенными. Удары стихли.              Има стоял непоколебимо. Его грудь поднималась спокойно. А зелёные глаза сияли яростью и гордостью. Он даже не вспотел.              Тоширо и Итачи переглянулись, в глазах горел огонь.              — Уже устали? — Има ухмыльнулся, скрестив руки на могучей груди. Его взгляд блеснул дикой насмешкой. — Да вы даже не размялись!              Тоширо рванул вперёд с криком. Его кулак, покрытый новой порцией инея, метнулся к челюсти отца. Има лишь отступил на шаг, легко, будто бы играл с ребёнком. В тот же миг огромная ладонь врезалась капитану в висок.              Тоширо закачался, мир поплыл перед глазами, но он вогнал пятку в землю, устояв, выпрямив спину.              — Быстрее! — рявкнул отец. — Ты бьёшь, как мальчишка, которому холодно! Где твоя зима, а? Я жду лёд, капитан!              — Уверены? — рыкнул Тоширо, и его ухмылка стала только шире.              Стиснув зубы, он двинулся снова. Ледяные корки побежали по его рукам. Инеем покрылся его лоб, останавливая кровь. Его удары стали жёстче, прямее. В них слышался лязг и треск ледников. С каждым новым выпадом, с каждой взрывной волной льда он чувствовал не боль, а ликующий всплеск адреналина.              Итачи в это время, пригнувшись, зашёл с фланга. Его шаги были бесшумны, взгляд — сосредоточен. Он нырнул под локоть отца, проскользнул в слепую зону и метнул кончики пальцев в солнечное сплетение. Има перехватил руку ещё на подлёте, будто заранее знал траекторию. На его лице мелькнуло одобрение.              — Хитро… Но предсказуемо! — и, выкрутив кисть Итачи, он с силой потянул его вперёд, чтобы впечатать в землю.              Однако Учиха скользнул по его плечу, перекувыркнулся в воздухе и мягко приземлился у него за спиной. Его голос прозвучал ровно, без тени одышки:              — Вы тяжёлый, Има-сан. Но медленный.              — Хо-о-о… Как весело драться с шиноби…              Отец даже не обернулся. Он резко, почти без замаха, ударил локтем назад. Воздух взвыл от сжатия. Итачи успел уйти, но удар задел его плечо — и волна тупой боли скользнула по телу.              — Так попробуй увернуться, пока я в ярости! — оскалился Има.              И он обрушился на них обоих. Его атака превратилась в сплошную лавину из плоти и чакры — тяжёлую, непрерывную, сокрушающую.              Тоширо ловил их грудью, блоками, кулаками, отвечая жёстко и прямо, яростными взрывами льда. Он не просто терпел — он наслаждался. Грубой силой каждого столкновения. Диким воем рассекаемого воздуха. И тем, как его собственная кровь звенела в ушах.              Итачи скользил вокруг, как назойливая оса, не давая ни секунды передышки. Точечные удары постоянно цепляли бока, шею, суставы, но тут же гасли, не в силах пробить стальную массу отцовской мощи.              В какой-то момент Има схватил их обоих за воротники, рванул к себе и стукнул лбами так, что звук удара был похож на удар молота о наковальню. Отпустил, и они оба рухнули на землю.              Тоширо откашлялся, выплюнул на землю слюну с кровью. И... тихо рассмеялся. Низким, хриплым, совершенно нездоровым смехом.              — Мужики, значит? — голос отца гремел над двором. — А я вижу двух щенков, которые всё ещё верят, что сила — это игра в благородство!              Тоширо резко поднялся на ноги. Его заплывший глаз сиял чистым, неистовым восторгом.              — Благородство? — хрипло рассмеялся он. — Я просто берегу твои кости, старик.              Има шагнул вперёд, нависая над ними, словно гора.              — Ещё раз. Покажите мне, что у вас есть яйца! Или оставайтесь валяться, как дети.              Тоширо недовольно скривился.              — Тц, я не ребёнок.              Рядом с ним встал Итачи. Его дыхание было ровным, лицо невозмутимо, но кулаки были сжаты так, что сочилась кровь.              — И не щенок.              — Вот это я понимаю — разговор, — довольно рыкнул отец. Его глаза вспыхнули чистейшим, неукротимым азартом. — Ну что ж… Продолжаем!              И он ринулся вперёд, его фигура снова стала размытым пятном ярости.              Има снова пошёл в наступление. Кулаки обрушивались, как молоты, каждый удар гремел, будто раскаты грома.              Тоширо шёл навстречу, не отступая. Ледяные доспехи трескались и крошились, но он отстреливался обломками, короткими, жёсткими ударами. Сила была неравна: каждое столкновение ломало воздух, и с каждым разом плечи капитана дрожали сильнее. Но он ухмылялся и бил. Как будто каждый удар — последний, и в этом была вся его жизнь. Вся его любовь. Вся его свобода.              Итачи, кружась, искал брешь. Движения стали ещё более экономными, ещё более точными, как скальпель. Он резал пространство, целился в уязвимые точки: суставы, солнечное сплетение, по коленной чашечке, боковые связки. Но Има опытно предугадывал каждый шаг.              В какой-то миг отец перехватил удар Итачи, сжал его запястье так, что костяшки захрустели, и резко дёрнул. Раздался сухой треск.              Тихий, сдавленный стон сорвался с губ Учихи, но он не закричал. Лицо оставалось каменным, лишь веки дёрнулись и дыхание сбилось на миг. Правая рука безвольно повисла, сломанная в запястье.              — Вот и первый, — беззлобно констатировал Има. — Теперь второй.              Тоширо, видя это, с рыком рванулся вперёд. Он бил с яростью загнанного зверя: в челюсть, в висок, в живот. Но удары вязли в мышечной массе отца, как в густой смоле. В ответ Има резко, неуловимо, вогнал колено в его бок.              Воздух содрогнулся от хруста. Тоширо выдохнул с хриплым, сдавленным звуком. В его глазах на миг помутнело от боли, но он устоял. Дыхание стало прерывистым и сиплым, каждое движение отзывалось адской болью в грудной клетке.              — Рёбра, — так же спокойно сказал Има, будто занося в протокол. — Два. Может, три. Но ты всё ещё на ногах. Хоро-ош.              Итачи, тяжело дыша, сделал шаг вперёд. Его правая рука висела плетью, но левая сжалась в кулак. Голос его прозвучал глухо, но без тени сдачи:              — Мы ещё не закончили.              Тоширо поднял голову, вытирая окровавленный подбородок.              — Не надейся, старик.              Он не просто дрался. Он пировал. Каждая трещина в рёбрах — новая нота в симфонии. Каждый синяк — медаль. Он не смотрел на Итачи как на союзника — он смотрел на него, как на партнёра по безумию.              И когда они переглянулись перед последней атакой — в глазах Тоширо не было решимости. Была радость. Дикая, необузданная, почти детская.              — Я снизу, — прошипел Итачи.              — Ага, — хмыкнул Тоширо, и в этом «ага» — весь его мир. Весь его кайф.              Он рванул вперёд не как в бой, а как на праздник.              И в этот раз их движение было не просто одновременным — оно было единым. Итачи, пригнувшись, пошёл низом, целясь в подколенные связки, его единственная рука работала как стилет. Тоширо, превозмогая дикую боль, накрыл его атаку своей, вкладываясь в каждое движение. Их связка была грубой, но живой. Как два зверя, которые всё равно встают против хищника в разы сильнее.              Капитан снова ворвался, отвлекая градом ударов. Итачи тут же занял тыл — удар в колено, резкий толчок в бок. На миг тело отца дёрнулось — и Тоширо врезал прямо в челюсть.              Има хмыкнул, качнув головой, но улыбка не сходила с его лица.              — Вот так… вместе, — пробормотал он, глядя на обоих с гордостью.              И двор снова превратился в эпицентр бури.              Удары Имы всё ещё были как молоты, но теперь каждый встречал не один блок, а двойной. Ледяной кулак Тоширо и призрачная защита Итачи. Они ошибались, мешали друг другу, но всё равно держали линию. Постепенно синхронизируя атаку и защиту.              Тоширо двигался, уже почти не чувствуя тела, на одном упрямстве. Каждый его удар отзывался хрустом рёбер. Каждый вдох был словно нож в бок. Но где-то глубоко внутри, под пластом боли, бушевало ликующим пламенем простое, ёмкое чувство: «Настоящая. Наконец-то настоящая драка».              Итачи, оставшись с одной рукой, казалось, должен был стать слабее. Но именно это сделало его движения ещё изворотливее. Он ушёл в глубину. Стал меньше полагаться на силу и больше на углы, на скорость, на удары ногами. Превратил свои движения в иллюзию. Его взгляд был сосредоточен, чернее ночи и острее бритвы.              — Вот! Вот так! — прорычал Има, пропустив в скулу точечный удар Итачи и тут же приняв в корпус мощнейшее колено Тоширо. Он впервые за весь бой качнулся назад, сделав полшага. И в его глазах вспыхнул не яростный, а почти что счастливый, одобрительный огонь. — Наконец-то!              Он собрался и ударил их обоих, отшвырнув на край барьера. Но когда они поднялись — шатаясь, избитые, истекающие, но с огнём в глазах — Има замер.              Его лицо всё ещё хранило звериную ухмылку, но выражение глаз изменилось. В них не осталось и следа презрения или насмешки. Лишь тяжёлое, добытое в бою, хищное уважение.              Тоширо шагнул, почти не ощущая под собой ног. В висках стучало, в боку пылало адским пламенем. Дыхание хрипело свистом, но он ровно выпрямил спину, как командир на параде. И сквозь туман боли и усталости сквозило странное, ясное удовлетворение. Как после долгой и изматывающей, но любимой работы. И он не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя настолько... живым.              Итачи стоял, предплечье неестественно выпирало, рука бесполезно висела. Но он не отвёл глаз. Взгляд был прямым и спокойным.              — Вы… — наконец прорычал Има. — Настоящие мужики.              Это прозвучало как высшая оценка. Отец окинул их обоих взглядом, и уголок его рта дёрнулся в звериной ухмылке.              — Сойдёт.       

* * *

      На улице стемнело. Но сад озарялся светом, исходящим от оранжевого барьера, отбрасывая дрожащие тени. Воздух под куполом трещал. Сгущался. Кипел. Гулкие удары, ещё недавно яростные и частые, теперь бились реже — глухой, усталый пульс угасающего зверя.              Юкико вышла на веранду. Её ноздри вздрогнули — воздух пах озоном, пылью и медью.              Има, огромный, как разъярённый лев, только что швырнул Тоширо и Итачи в противоположные стороны. Теперь он стоял, грузно расставив ноги, грудь вздымалась. Они поднимались с земли. Избитые. Но не сломленные. Их силуэты — упрямые, угловатые тени в мерцающем свете.              — Ну что, котятки? Уже устали? Сдаётесь?              — Никогда, — их голоса слились воедино, хриплые, но твёрдые.              Тоширо, опираясь рукой о колено, с силой выдохнул. Лёд на его костяшках треснул, осыпаясь мелкими алмазами. Итачи выпрямился чуть медленнее. Лицо оставалось бесстрастной маской, но рука непроизвольно прижималась к груди.              На веранде поместья сидел Йоши. Скрестил на груди мощные руки. Его обычно невозмутимое лицо искажено редкой, хищной внимательностью.              — Боже правый... Смотреть страшно. Има не сдерживается... — прошептала Юкико, подходя к нему. — Этот бедный мальчик... Учиха...              — Интересно, — тихо, почти беззвучно, произнёс Йоши, не отводя взгляда от Итачи.              — Что именно, сын? — так же тихо отозвалась она.              — Этот... Учиха. Смотри. Батя бьёт, как таран. А он... он как вода. Его отбрасывает — он принимает форму, обтекает и возвращается. Снова и снова.              Юкико мягко вздохнула. В её взгляде — вспышка понимания.              — У него... девичье лицо, правда? Такое красивое, хрупкое... — начала она, почти машинально.              Йоши фыркнул. Коротко. Резко. Почти по-кошачьи.              — Забудь про лицо, мам. Смотри на него. Батя выкладывается по полной. Я несколько часов наблюдаю. Тоширо уже на пределе, это видно. А этот «хиляк»... — Йоши сделал паузу, глаза сузились в щёлочки. — У него дыхание ровное. Сердцебиение почти не сбилось. Он не выдохся. Даже не вспотел по-настоящему. Он просто... работает. Как будто наслаждается процессом…              Юкико замерла. Впитывала слова. Вглядывалась в Итачи — идеальная осанка, сосредоточенный и спокойный взгляд. Он экономил каждое движение, не растрачивая силы понапрасну.              — Ты прав, — выдохнула она, и голос зазвучал с новым, глубинным уважением. — Он смотрит на моего разъярённого мужа как на интересную тактическую задачу. Не боится. Он... анализирует. Как хирург. Какая... стальная воля должна быть скрыта за этой внешностью. Он не просто силён. Он... мужественный. Настоящая сила — в выдержке. Он...              В этот момент Има с рёвом вновь ринулся в атаку. Мощный удар его кулака заставил барьер содрогнуться и зазвенеть.              Юкико вздрогнула и обрезала фразу на полуслове. Но брошенный ею взгляд, полный смысла, говорил сам за себя: «Ты понял. И я поняла. Это наш человек».              Йоши лишь молча, почти незаметно кивнул, его взгляд снова прилип к полю боя. Но теперь он изучал Итачи с холодным, профессиональным интересом солдата, оценивающего равного.              — Мальчики, ну хватит, — вздохнув, велела Юкико. — Ужин будет скоро готов.              Но бой, достигший своего апогея, был уже неумолим. Има, Тоширо и Итачи сплелись в сплошной клубок скорости, силы и хрустящего льда. Воздух под куполом барьера пылал от столкновения их энергий.              Юкико наблюдала, затаив дыхание. Её взгляд скользил не только по бойцам, но и выхватывал лица младших сыновей. Они держали барьер. Из последних сил.              Юма уже стоял на коленях. Руки отчаянно дрожали. Зубы стиснуты до хруста. Пот градом катился по его лицу. Юу держался на ногах, но его беззаботные черты исказила гримаса невероятного усилия. Он дышал тяжело и прерывисто. Пальцы побелели, словно впились в камень, а не в воздух, поддерживая печати.              Йоши, сидевший рядом, хмуро бросил:              — Они уже на пределе. Ещё пара минут — и барьер рухнет от истощения, а не от удара.              Юкико смотрела на младших. Сердце сжималось от боли. Видела их муку. Их надрыв. А потом её взгляд снова нашёл Итачи — он как раз принимал на себя очередной сокрушительный удар, уходил в скольжение, гасил энергию. Его взгляд всё так же ясен и спокоен. Та самая нечеловеческая выдержка.              Напряжение достигло пика. Има занёс кулак для финального удара. Тоширо и Итачи, стоя спиной к спине, готовились к отчаянному контрудару. Юма и Юу были на грани. Барьер трепетал, готовый рассыпаться.              Юкико сделала шаг вперёд.              Воздух за её спиной заструился. Не вспышка — медленно, густо, как марево над раскалённой землёй. Вокруг сжатых кулаков, в развевающихся прядях волос — затрещали, заискрились золотые молнии. Фиолетовые глаза, обычно мягкие, вспыхнули холодным ядерным огнём.              Има застыл с занесённой рукой. Тоширо и Итачи прервали атаки.              — Я. СКАЗАЛА. ДОВОЛЬНО.              Голос — не крик. Низкочастотный электрический гул. От него задребезжали стёкла. Заныли зубы. Но не это было самое страшное.              Эффект на мужскую половину семьи — мгновенный. Универсальный. У Имы, Йоши, Юу, Юмы — на макушках торчком встали пряди волос, приняв форму испуганных кошачьих ушек. Глаза стали круглыми, как блюдца.              Ледяная аура Тоширо отшатнулась, скукожилась перед гневной материнской мощью. Он инстинктивно отпрянул.              Итачи — на миллиметр шире открыл глаза. Предел его самоконтроля. Его пылающая чакра мгновенно отступила. Притихла, как промокший котёнок.              Бой остановился. Все смотрели на Юкико. Не со страхом. С глубинным, животным почтением к Гневу Матери.              — Всё! — её голос, обычно бархатный, разрезал пространство, как лезвие. Негромко. С неоспоримой властью.              Юкико упёрла руки в бёдра.              — Я сказала, всё. Посмотрите на них! — резкий жест в сторону Юмы и Юу. Они почти падали. Барьер трепетал, мерцал на последнем вздохе. — Вы тут выясняете, кто главный самец, а мои мальчики надорвутся, держа ваш личный зверинец!              Йоши, бледный, первым выдавил шёпотом:              — Мам... успокойся. Мы всё поняли.              Юу закивал с такой скоростью, что мог взлететь.              Юма издал тихий жалобный писк и полностью припал к прохладной земле.              Юкико повелительно перевела свой бьющий молниями взгляд с Имы на Тоширо и Итачи. Точный и цепкий, как у леопарда, выслеживающего добычу. Её пухлые губы растянулись в усмешке, обнажив острые клыки, выдавая родство с громоподобной Йоруичи.                            — Через полчаса, — голос прозвучал тихо, но с шипящей под кожей угрозой, — вы все будете сидеть за столом. Чистые и причёсанные. Или я с вами разберусь. По-своему.              Она не ждала ответа. Молнии погасли так же внезапно, как и возникли. Она резко развернулась и ушла в дом. Полы юкаты гневно взметнулись позади неё. Генерал, отдавший приказ и не ожидающий возражений.              Воцарилась мёртвая тишина. Има медленно, очень осторожно моргнул.              —...Да-да, мамуля... — глухо пробурчал он, поправляя вставшие дыбом волосы. Грозный львиный рык сменился сияющей, виноватой кошачьей улыбкой. Шипя, коснулся тыльной стороной ладони разбитой губы. Смахнул кровь. — Ладно, котятки. Достаточно.              Как по команде, барьер дрогнул и погас. Растворился в ночном воздухе. Сад погрузился в тишину, нарушаемую лишь тяжёлым, хриплым дыханием.              Ярость Имы моментально сменилась отцовской заботой. Он окинул взглядом младших сыновей и понял, что зашёл слишком далеко.              — Котятки... простите папулю...              Они вдвоём, не в силах более держаться на ногах, повалились на прохладную траву, дрожа от перенапряжения. Но их передышка длилась недолго. Тени над ними сомкнулись. Има наклонился. Втянул их в свои железные, пропахшие пылью и потом объятия. Прижал к окровавленной груди.              — Кто у папули молодцы? А? Кто у папули самые лучшие, сильные котятки? — довольно проурчал он, тряся их, как медведь — нерадивых медвежат.              — Па-апа! — попытался вырваться Юу, его лицо уткнулось в липкую кожу отца. — Ты меня в крови перепачкал! Фу!              — Уста-а-ал… — безэмоционально, как тряпичная кукла, простонал младший, Юма, беспомощно повиснув в воздухе.              — И когда ты начал бояться крови, радость моя? — искренне удивился Има и уверенно направился к дому, ни на мгновение, не отпуская свой драгоценный груз.              — Стой! — вдруг спохватился Юу, пошатываясь, но удерживая равновесие. — Сестрёнка беременна! Значит, не переносит запаха крови. Её сейчас начнёт тошнить, если ты так в дом ворвёшься!              Има замер на месте, будто вкопанный. Широкие брови поползли вверх в ужасе. Но потом лицо озарилось грандиозной идеей.              — Беда-беда… Тогда все, купаться с папулей! — он резко развернулся, направившись к бане. — И вы трое, герои — тоже! — он бросил властный взгляд на Тоширо, Итачи и Йоши.              — И… я? — растерянно отозвался с веранды Йоши, до этого мирно наблюдавший за побоищем с безопасной дистанции. Его серьёзное лицо выражало лёгкую, но отчётливую панику.              — И ты тоже, старший волчонок! Не отлынивай! — широко ухмыльнулся Има, уже предвкушая продолжение.              Тоширо и Итачи молча переглянулись. В их взгляде читалась одна и та же, ясная, как удар колокола, мысль — «сопротивление бесполезно».              Медленно, прихрамывая — один прижимал руку к повреждённым рёбрам, другой бережно поддерживал сломанное запястье — они поплелись за неугомонным вожаком, покорно следуя за его могучей, окровавленной спиной.       

* * *

      Просторную ванную комнату заполнял густой, обволакивающий пар. В эпицентре этого дымного вихря, подобный скале, возвышался глава семейства. Он стоял абсолютно голый, скрестив на груди мощные руки. Пар клубился вокруг его могучего тела, испещрённого шрамами и свежими, алыми ссадинами. Его зелёные глаза скептически наблюдали за приближающимися. Взгляд сурового властелина прайда, ожидающего поклонения.              — Радость моя, силы ещё остались? — поинтересовался Има.              — Нет, — ответил Юу, снимая с себя всё и расплетая косички в бирюзовых волосах. — Попроси маму, если у неё осталась реацу.              — Ха! — отец оскалился, сверкнув зубами, точно кот, демонстрирующий клыки. — Тогда терпите, вы же мужики!              Тоширо, закатив глаза к небу, обречённо выдохнул. Каждое движение давалось ему с трудом. Он принялся осторожно, почти болезненно, раздеваться, обнажая тело в синяках и ссадинах.              — Э-э-э-э, — протянул Има, его взгляд внезапно стал пристальным, изучающим. Он присел на корточки прямо перед оголённым Тоширо. — Как ты вырос-то, аж не верится.              Стоя в полном оцепенении, Тоширо лишь разинул рот, не находя слов, застигнутый врасплох этим внезапным вторжением.              — Ого, — продолжал отец, тыкая мощным пальцем то в крепкое, прокачанное бедро капитана, то в напряжённый кубиками пресс. — И подкачался знатно. Ты смотри, сын, — он обернулся к Йоши, — настоящий бугай!              — Помнишь, какой коротышка был, бать? — хмыкнул Йоши, усаживаясь на скамью рядом, с лёгкой усмешкой наблюдая за сценой.              — Чего-о? — взвился Тоширо, сжимая кулак и занося руку для удара. Но тело тут же предательски согнулось от пронзающей боли в груди.              — Тс-с… Потише, — беззаботно заметил Има, оглядывая тёмные кровоподтёки и начинающую проступать гематому на его боку. — Пара рёбер треснули.              Он встал и с тем же неподдельным интересом принялся ощупывать его широкие плечи и спину, будто проверяя качество товара на рынке, оценивая каждую мышцу.              — Может, хватит уже, Има-сан? — сквозь зубы, с нескрываемым раздражением пробурчал Тоширо, пытаясь отстраниться.              — Ладно-ладно, — оскалился тот. — Сразу видно, кому попало звание капитана не дают. Крепкий малец. И зови меня «папуля». Мы же семья! Одна стая.              — Ха? — Тоширо смотрел на него так, будто тот предложил немедленно танцевать. Его лицо выражало чистейшее недоумение.              Даже мысленно это слово резало слух. «Папуля»… Тоширо помнил этого человека с детства — того могучего гиганта, который то и дело возникал из ниоткуда. Хватал его, ещё совсем мелкого подмышку и с победным кличем нёс в их дом со словами: «Нашёл этого котёнка для моих деток! Поиграйте!» Тогда это было пугающе и неловко. Теперь же это требовало новой, слишком уж близкой степени родства, к которой он не был готов.              — И ты тоже, красавчик, — Има повернулся к Итачи.              Учиха старался оставаться максимально незаметным у двери, сливаясь с тенями, будто хитрая пантера, предпочитающая наблюдать со стороны. Взгляд отца упёрся в его неестественно выгнутую кость.              — О, а тебе, я смотрю, нужна помощь! — Има сделал шаг вперёд. В его ухмылке появилось что-то игривое и коварное.              — Нет, я справлюсь, — попытался мягко, но твёрдо возразить Итачи, отступая на полшага. Всё его тело напряглось, готовое к молниеносному отпрыгиванию.              Но было поздно.              Има одним резким движением схватил его за ворот футболки и мощным рывком разодрал её прямо на нём, отбросив лохмотья с небрежностью кота, смахнувшего вещь со стола.              Абсолютно невозмутимый Итачи едва заметно повёл тёмной бровью — единственная реакция, выдававшая лёгкое удивление.              — Рука-то сломана, — отметил Има, изучая уже изрядно посиневшую, опухшую кисть.              Зелёный, пронзительный взгляд скользнул вниз, с откровенным любопытством оценивая обнажённую, хоть и в синяках, но отточенную до совершенного рельефа фигуру Учихи.              — Хм… Из-за твоей милой, девичьей моськи и не скажешь, — задумчиво протянул он, — а тело у тебя тоже… ничего так. Крепкое. Мужицкое. Хорош…              В воздухе повисла напряжённая, слегка неловкая пауза.              Юма, всё ещё сонный и пошатывающийся после удержания барьера, старался раздеваться как можно быстрее и незаметнее. Он ловил восхищённые взгляды отца, скользящие по мускулатуре Тоширо и Итачи, и невольно сутулился, стараясь скрыть свою худощавую, подростковую фигуру.              — О-о, понятно, — о чём-то размышляя, серьёзно кивнул Йоши, глядя в упор на Учиху, словно собирая пазл.              Взгляд опытного солдата скользнул по телу, читая его как карту боевых действий. Не мощь медведя, как у отца, и не атлетичная мощь капитана. Совсем иное. Сухая, жилистая сила диверсанта. Каждый мускул был отточен не для грубой силы, а для молниеносного удара, для абсолютной тишины и контроля. Тело не воина, а призрака. И это пугало куда больше.              — Ну, хватит, папуля! — Юу вклинился между ними с резким движением, словно разнимая драку.              Итачи замер. Обычно отстранённый взгляд зацепился за черты юноши. Надолго. Слишком долго для его обычной сдержанности.              Перед ним была её копия. Тот же ядовито-бирюзовый оттенок расплетающихся волос, те же фиолетовые глубины глаз, смотрящих на него с вызовом. В них читалась вся её дерзость, но прикрытая юношеской бравадой. Словно призрак того, кем его сестра могла бы стать, не укради её.              Острое лезвие боли кольнуло под рёбра. Итачи резко опустил взгляд, разрывая контакт.              Юу почувствовал тяжесть этого взгляда на своей коже — пронизывающего, видящего слишком много. Смутился. Его собственная уверенность на миг дала трещину. Ему почудилось, что Учиха смотрит не на него, а сквозь него. На какую-то другую версию реальности, где он был всего лишь заменой. Вечным дублёром своей сестры.              — Идём, Итачи-сан, не обращайте внимания. У него просто сдерживающий механизм сломан после драк, — выдохнул Юу, уже без прежней ярости, больше чтобы заглушить странную тишину, повисшую между ними. Его пальцы, тронувшие руку Итачи, дрогнули — от неожиданности ли, от остаточного смущения.              Он мягко, но настойчиво подтолкнул Учиху в сторону, заслонив собой от отца, пытаясь вернуть ситуацию в привычные рамки семейного хаоса, где не было места этим молчаливым диалогам.              Тоширо, до этого момента изучавший узор синяка на своём боку, поднял голову. Холодные глаза скользнули по Юу. В уголке его рта дрогнула знакомая усмешка. Та самая, что появлялась много лет назад, когда этот самый юнец с бирюзовой макушкой норовил утащить сестру подальше от «противного беловолосого мальчишки».              — Сдерживающий механизм? — хрипло фыркнул он, давясь смехом и болью. — У тебя-то, он вообще когда-нибудь работал?              Он сказал это беззлобно, почти ностальгически — точь-в-точь как тогда, во дворе этого же дома, когда язвил маленького Юу. В его глазах вспыхнул знакомый, дразнящий огонёк.              — Балда, всё ещё кусаешься, когда не можешь добиться своего?              Это был странный, колючий ритуал — подтверждение того, что несмотря на годы, боль и расстояние, что-то между ними осталось неизменным. Тоширо прощупывал почву. Искал в этом взъерошенном юноше того самого надоедливого, истеричного рысёнка, которого в глубине души… почти что успел считать младшим братом.              — Дурак, Тоширо! Дурак-дурак-дурак! — зашипел Юу, скаля клыки, но в глазах вспыхнул знакомый азарт старой игры. Он сделал выпад, тыча пальцем в воздух перед лицом Тоширо. — Морозный чурбан! У тебя волосы как у старика! Не то, что мои, как у моей сестрёнки!              В его голосе прозвучала та самая, знакомая до боли, нота ревнивого собственничества.              Тоширо хрипло рассмеялся, и смех тут же перешёл в стон. Прижимая ладонь к ушибленным рёбрам, он покачал головой:              — Вырасти уже. Она не игрушка и не твоя собственность. — Взгляд его стал твёрдым, без насмешки. — Она теперь и моя. Привыкай.              Эти слова повисли в воздухе не вызовом, а констатацией факта. Твёрдой, неоспоримой и окончательной.              Юу замер. Надутая обида сменилась молчаливым, сложным выражением на лице. Он смотрел на Тоширо, — с его вечными колкостями и невыносимой правотой — и в глубине его фиолетовых глаз что-то сдалось. Не с покорностью, а с горьким, взрослеющим пониманием.              Он фыркнул, отводя взгляд, и пробормотал себе под нос уже без прежнего жара:              — Всё равно дурак... Идём, Итачи-сан, я помогу вам помыться, — упрямо вздёрнув нос, фыркнул Юу.              Йоши, до этого молча наблюдавший со стороны, сделал шаг вперёд и без слов протянул Итачи сложенное полотенце и свежее юката, которые он, как старший и самый предусмотрительный, прихватил с собой. Он не лез с расспросами, как Юу, его помощь была практичной и ненавязчивой, что Итачи, несомненно, оценил.              — А как же я? — с показной обидой протянул Има, разводя руками.              — Ты сам прекрасно можешь! — буркнул Юу, уже усаживая Итачи на скамейку и аккуратно принимаясь осматривать его повреждённую руку.              — Ну тогда… Юма! — Има обернулся к младшему сыну, и его ухмылка стала ещё шире. — Иди ко мне, потри папуле спинку! Специальной жёсткой щёткой!              — Нет уж, — отмахнулся тот, даже не глядя на него.              — Жестокие дети! — застонал Има, падая на колени и драматично заламывая руки. — Бросают старого отца одного в час нужды! Ни капли сыновьей почтительности!              — Я могу! — с энтузиазмом отозвался Йоши, вскакивая с лавки. Он схватил ту самую жёсткую щётку, с силой обмакнул её в таз с водой и с радостью прошёлся ею по спине отца.              Раздался звук, будто скребут по булыжнику. Има зашипел не от боли, а скорее от неожиданности.              — Ай-яй-яй! Чёрт, Йоши, у тебя силы как у быка! Ты мне кожу сдерёшь!              — У братика дури хоть отбавляй, — хохотнул Юу, продолжая аккуратно обрабатывать ссадины на плече Итачи. Движения были точными и профессиональными, выдавая опытного медика.              Тоширо уставился на отца семейства.              — Има-сан… — заикнулся он, но не успел договорить.              Тот молниеносно подскочил к нему. Мощные руки подхватили капитана, и с громким победным кличем Има швырнул его в огромную деревянную кадку с горячей водой.              Вода хлынула через край. Тоширо, отчаянно барахтаясь, вынырнул, отплёвываясь и хрипя от ярости и резкой боли в рёбрах.              — Я сказал — зови меня папуля! — рявкнул Има, нависая над кадкой и снова стараясь легонько (по его меркам) придавить его ко дну.              — Перестань, бать, иначе Тоширо заморозит воду, а мы все превратимся в ледышки, — спокойно, но настойчиво заметил Йоши, наблюдая за борьбой.              — Убить меня решили?! — Вынырнув, ошарашенно выкрикнул Тоширо, его мокрые белые волосы липли к лицу.              — М-м-м? — сверкая убийственным взглядом, протянул Има, приблизившись к нему вплотную, нос к носу.              — Ладно! Ла-а-адно! — захлёбываясь, выдохнул Тоширо, его ледяное сопротивление, наконец, было сломлено под напором этой огненной, неукротимой натуры. — П-папа…              Има мгновенно отпустил, и его лицо озарилось самой что ни на есть победной, хищной и одновременно детски-радостной ухмылкой. Он грубовато потрепал Тоширо по мокрым волосам.              — Видишь, а? Не сложно же!              Он перевёл довольный взгляд на Итачи и выжидательно замер. Тот сидел, спокойный, с достоинством умудрённого жизнью зверя, терпеливо позволяя Юу накладывать шину на сломанную руку.              — Ну, а ты, красавчик?              Учиха медленно поднял на него свой спокойный взгляд. Эта буйная, шумная непосредственность Имы… была до боли знакомой. Он мысленно вздохнул. Оставалось лишь принять это как данность, как стихийное бедствие, к которому бесполезно готовиться. Можно только пережить.              Лицо было совершенной, невозмутимой маской. Лишь в уголках губ таилась тень усталой, почти незримой иронии. Его голос прозвучал тихо, но чётко. Бархатно, без тени насмешки или страха, констатируя факт:              — Слушаюсь, отец.              Юу едва не поперхнулся от неожиданности. Юма снова покраснел и уткнулся взглядом в пол. Йоши по-кошачьи фыркнул, сдерживая смех.              — Во-о-от! Вот это я понимаю — мужик! — зарычал Има, его глаза вспыхнули искренним, неподдельным одобрением и уважением.              — И с чего бы это? — Йоши уже вымытый, забрался в большую ванну, рядом с пострадавшим Тоширо.              Закончив с Итачи, Юу подошёл к отцу и принялся намыливать его широченную спину густой пеной.              — Ты же сам наблюдал, сын, — заметил Има, с наслаждением закрывая глаза. — Их кулаки мне о многом рассказали.              — Что? — не понял Юма, тоже погружаясь в горячую воду.              Има обвёл взглядом всех своих избитых, уставших, но несломленных сыновей. Взгляд задержался на гостях — капитане и ниндзя. Суровые черты его лица смягчились.              — Всю правду. Про решимость. Про силу воли. И… — его голос на секунду стал на удивление мягким, почти нежным, — про их любовь. Да-да, не смейтесь. Она в каждом ударе чувствовалась. В каждой защите.              — Они же ни слова не сказали, — не веря, проговорил Юма и растерянно заморгал, пытаясь осмыслить услышанное.              Йоши усмехнулся и взлохматил тёмные волосы на макушке младшего брата:              — Вырастешь — поймёшь. Это не словами говорится.              — Ты сам ещё дитё, — мрачно проворчал Тоширо, выбираясь из кадки и снимая свою мокрую набедренную повязку.              — Но старше тебя, морозный коротышка! — немедленно огрызнулся Йоши, брызгая в него горячей водой.              — Я отморожу твою башку, дурень! — яростно оскалился тот, замораживая брызги в сосульки прямо в полёте.              Йоши, наблюдая, как Тоширо корчится от смеха и боли, чувствовал странное удовлетворение. Дразня, он на самом деле проверял его состояние — всё ли в порядке. На своём ли месте брат по оружию, пусть и внезапно ставший семьёй. Его уколы были заботой, завёрнутой в привычную для них обоих колючую упаковку.              — Тс-с-с! — вмешался Юу, начиная смывать пену с длинных волос отца. — Если ещё воду расплескаете, мамуля придёт и прикончит нас всех. И папулю в первую очередь.              — Тихо, котятки, — сник Има.              Тоширо вылез из ванны, направляясь к душевой. Открыл ледяную воду и с наслаждением подставил разгорячённое лицо под колкие струи.              — Готово, папуля, — закончил ополаскивать отца Юу.              — Что бы я без тебя делал, радость моя! — весело просюсюкал тот, поворачиваясь.              — Ты так говоришь, только потому что я похож на сестрёнку, — фыркнул Юу, отходя и отжимая мочалку.              — Не говори таких жестоких вещей, сын! — обиделся Има. Обнял его и принялся тискать в медвежьих объятьях. — Я всех вас одинаково люблю.              — Пусти-пусти-пусти!              — Проголодался, — наблюдая за мучениями брата, заметил Юма. Вылез из ванны и направился к выходу. Но был молниеносно схвачен отцом.              — Папулиной любви на всех хватит, котятки! — самодовольно заявил отец, прижимая к себе мокрого и взъерошенного Юму.              Тот издал нечто среднее между фырканьем и всхлипом.              — Па-ап, отстань! — попытался он вырваться, но его протест звучал слабо и без убеждения. Внутри него бушевала буря: дикое, подростковое отвращение к этим медвежьим нежностям на людях и в то же время — предательская, глубокая потребность в них, чтобы убедиться, что он всё ещё нужен, всё ещё свой в этой стае сильных.              Тоширо и Итачи, уже стоявшие рядом, мельком переглянулись и почти синхронно, отчаянно вздохнули, видя неизбежное.              — Идите ко мне, я вас всех обниму! — велел Има.              — Скорее ад замёрзнет, — пробубнил Хитсугая себе под нос, отступая на шаг.              — Какой холодный ребёнок! — Отец отпустил сыновей и сделал выпад в сторону Тоширо. — А ну иди сюда!              — Бежим отсюда, братик! — схватив брата за руку, настоял Юу и рысью рванул к выходу.              — Куда? Полотенца хоть набросьте! Мамуля снова будет ругаться! — отвлёкся Има, упустив свою добычу.              — Я ими займусь, — заверил Йоши, мигом накинув на себя юкату. Схватил два полотенца и вылетел вслед за братьями.              К моменту, когда баня наконец стихла, все были перемыты, но морально и физически полностью вымотаны. Пар в ванной лениво клубился, окутывая фигуры троих мужчин влажным, обволакивающим покрывалом.              Има сиял, как довольный лев после удачной охоты. Он сидел на скамье, раскинув руки. Зелёные глаза, обычно сверкавшие озорством, сейчас были серьёзны и внимательны.              Тоширо, взъерошивая белые волосы, с лёгкой усмешкой бросил через плечо:              — Забавно, Учиха… я всё время смотрю на тебя сверху вниз. Привыкаешь?              Итачи чуть повернул голову. Его лицо оставалось бесстрастным, но лёгкая пауза перед ответом выдала игру:              — Высота не компенсирует отсутствие выдержки, Хитсугая-кун. Лёд всё так же легко тает от одного всплеска эмоций.              — Ха! Снова шутишь? Зараза! — усмехнулся Хитсугая. Щёки его слегка порозовели, но в глазах играли искорки. — Зато меня, в отличие от некоторых теней, слышно без того, чтобы напрягать уши.              Итачи опустил голову, и в уголке его губ дрогнула едва заметная, но несомненная улыбка.              — Ты... невыносим.              — Ну как же, ты же в восторге, Учиха, — пихнул Тоширо того локтем в здоровую руку и сам зашипел, мгновенно скривившись от боли в рёбрах.              Има смотрел на них, переводя взгляд с одного на другого. Он видел не соперников, а равных: двоих воинов, прошедших через общее испытание и научившихся если не любить, то принимать и доверять спину друг другу. Эта лёгкая привычная перепалка, это подшучивание — всё говорило об устоявшемся доверии между ними.              Он шумно выдохнул, сцепив свои мощные пальцы.              — Спасибо вам обоим. — Его голос прозвучал непривычно тяжело и искренне, без намёка на привычную грубоватость. — Тоширо — за все эти годы. За то, что не переставал искать мою девочку. — Его взгляд, полный признательности, задержался на капитане. Затем повернулся к Учихе. — Итачи — за то, что не оставил её, не отвернулся, когда проще всего было уйти. За то, что заботился. Своими… своеобразными методами… но заботился.              Тоширо кивнул резко, почти по-военному, отводя взгляд, сжав губы. Итачи склонил голову едва заметно. Тень коснулась его лица, скрывая эмоции. Но в этих разных скупых жестах было одно и то же: «Мы равны. И мы её держим.»              — Ладно, хватит киснуть тут! — внезапно рявкнул Има, снова возвращаясь к своей роли шумного, неугомонного вожака. Он снова грубовато потрепал Тоширо по волосам, а затем легонько ткнул пальцем в неповреждённое плечо Итачи. — Вылазьте, сухари проклятые! Мамуля ужин уже, наверное, на стол поставила! Кто последний — тот моет посуду и объясняет ей, почему её кулинарный шедевр остыл!              С этими словами он развернулся и вышел, оставив за собой шлейф пара. Тоширо и Итачи переглянулись. На секунду. И в этой секунде читалось уже не отчаяние, а усталое, общее понимание происходящего. Молча, они двинулись следом.              Дом встретил их густым, согревающим душу ароматом. Воздух был насыщен запахом жареной рыбы, пропаренного риса и сладковато-пряного соуса. Этот запах был воплощением уюта и безопасности, резко контрастирующим с недавней болью.              Има, предводитель этого странного шествия, сиял, как чемпион мира, выходящий на поклон к ликующей толпе. Его гордая осанка кричала: «Вот он я, и вот моя добыча!».              — Мальчики, быстро к столу! Ужин стынет! — позвала Юкико, появляясь в дверях кухни.              Она вытирала руки о фартук, и её взгляд, мягкий и усталый, обвёл всю потрёпанную компанию. Пухлые губы, наконец, растянулись в улыбке. В ней читалось облегчение — все дома, все живы.              Все расселись вокруг низкого стола с видом людей, едва переживших стихийное бедствие. Движения были медленными, осторожными.              Юу тут же устроился рядом с Итачи и, не спрашивая, принялся щедро накладывать ему в тарелку куски лосося и горку риса. Итачи кивнул в знак благодарности. Юма устроился напротив, сонливо глядя в свою тарелку, лишь изредка поднимая взгляд на Тоширо и тут же отводя его, смущённо ёрзая. Йоши, сохраняя серьёзный, даже слегка суровый вид, но с едва заметным блеском азарта в глазах, уселся по правую руку от отца.              Сам Има воссел во главе стола, подобно могучему правителю, раскинув мощные руки, словно обнимая весь свой шумный, потрёпанный прайд.              — Ну что, котятки, кто у папули сегодня самые главные герои? А? — довольно проворчал он, обводя всех властным, но сияющим взглядом.              — Папуля, перестань, — устало вздохнул Юу, аккуратно пододвигая Итачи миску с рисом. — У него рука сломана, я буду ему помогать.              — Нече-е-естно! — внезапно вспыхнул Има, с силой хлопнув ладонью по столу так, что вся посуда дружно подпрыгнула и зазвенела. — А кто будет кормить папулю? Он же тоже устал! Он тоже вёл тяжёлый бой! Его сердце страдало!              — Сам справишься, — не моргнув глазом, парировал Юу, уже ловко поднося Итачи палочками сочный кусок рыбы. Тот молча и вежливо принял угощение.              — Жестокие вы дети! Бессердечные! — трагично простонал Има, закатывая глаза к потолку, будто взывая к небесам. — Юма, хоть ты, младшенький, пожалей отца…              — Нет! — яростно отрезал тот, насупясь.              — Мамуля, моё сердце не выдержит, — обиженно буркнул Има, разглядывая свою пустую тарелку. — Этот подростковый период меня в могилу сведёт...              — Я могу, бать, — спокойно предложил Йоши, уже протягивая руку.              — Вот он! Мой настоящий волчонок! Преданный! — обрадовался Има, притянул его к себе одной рукой и так стиснул в объятиях, что у Йоши с каменным лицом вырвался лёгкий хрип и он чуть не выронил палочки.              В этот момент на мужа мягко, но неумолимо, будто похолодание, опустился взгляд Юкико.              — Дорогой. — Её голос прозвучал тихо, но с той самой сталью в глубине, что перерезает канат. — Ешь сам. И отпусти Йоши-куна. Он есть хочет.              Има замер, пустил тоненькую струйку крови из носа от одного её холодного взгляда. Обречённо вздохнув, взял палочки и принялся накладывать еду с видом непонятого мученика.              Тоширо, сидевший по левую руку, осторожно притронулся к своему боку — рёбра ныли нестерпимо, каждый вдох давался с трудом. Закончив ужинать, он аккуратно положил палочки на подставку.              — Большое спасибо, всё было очень вкусно, — вежливо заметил он, его голос звучал устало, но искренне.              — Я подготовила бинты, Тоширо-кун, Итачи-кун, — поманила Юкико к себе рукой, указывая на заранее приготовленную корзину с медикаментами.              — Извините за беспокойство, — неловко, по-солдатски чётко проговорил Хитсугая, поворачиваясь к ней.              — Нет, всё хорошо, ты прости. У меня закончилась реацу, так что раздевайся… Ох, — увидев темнеющий синяк, выглядывающий из-за ворота банного юката, она ахнула. — О-о, какой ты стал красавец! — заметила она, и в её голосе прозвучало лёгкое, одобрительное хихиканье.              Тот аж не сдержал самодовольной, почти мальчишеской усмешки.              — Вот спасибо.              — Что-что?! — взвыл Има, снова ударяя кулаком по столу. — Папуля ревнует! Почему ему комплименты, а мне нет? Я тоже синяки заработал! Смотри, какой на лбу!              — С тобой, дорогой, никто и никогда не сравнится, — спокойно, почти механически, заверила Юкико, уже ловко разматывая рулон чистого белого бинта, чтобы перевязать бок капитану. — Ты мой самый большой и шумный ребёнок. И синяки у тебя самые громкие.              Замерев на секунду, Има пустил новую струйку крови из носа и с рыком кинулся на жену с распростёртыми объятьями.              — Кыш! — грозно сверкнув фиолетовым взглядом, велела та, не отрываясь от своего занятия. И её тон не оставлял пространства для дискуссий.              Отец семейства поник, как воздушный шарик, и, обречённо вздохнув, уткнулся в угол комнаты, присев на пол и обняв колени руками, что-то бормоча себе под нос.              Итачи всё это время молча наблюдал за суматохой. Он ел медленно и аккуратно левой рукой, словно полностью отрешённый от происходящего хаоса, островок абсолютного спокойствия. Но Юу настойчиво подносил ему лучшие куски, светясь от тихой гордости и старания, словно опекая ценную, хрупкую вещь.              — Ты так о нём заботишься… — не унимался Има, прищуренными глазами, наблюдая за сыном. — Он в твоём вкусе, радость моя?              — Н-не говори глупостей! — вспыхнул Юу, но предательский румянец залил его щёки и уши, выдавая с головой.              Юма, едва не уронив палочки, клюнул носом, борясь со сном.              Йоши, доедая свой рис с невозмутимым видом старшего брата, тихо фыркнул:              — Он занят твоей сестрой, угомонись, брат.              Фраза прозвучала как удар хлыста — точный, отрезвляющий, безжалостный в своей простоте.              Тоширо резко выдохнул от неожиданности. Бирюзовые глаза метнулись к Итачи, ища… чего? Поддержки? Согласия? Общего недоумения? Но тот был, как всегда, каменной глыбой. Видел румянец Юу, слышал смущённый протест — и понял всё разом. Считывание намерений и мельчайших эмоций было второй натурой Учихи. Он принял это как данность, как погодное явление. Не одобряя и не осуждая. Просто констатация.              — Ты дурак, братик! Дурак! — зашипел Юу, вспыхнув. Кинулся рысью через стол и укусил брата в руку.              Но Йоши лишь привычно усмехнулся — коротко, почти беззвучно, лишь уголки его губ дрогнули в лёгкой насмешке. Его реакция была отработана до автоматизма за годы их братских стычек. Прежде чем Юу успел понять, что происходит, железная хватка обхватила его запястья, провернула их с безжалостной точностью, и следующее мгновение он уже лежал на прохладном полу, пригвождённый коленом старшего брата к спине.              — И как всегда — никакой фантазии, — спокойно, чуть насмешливо проронил Йоши, не увеличивая давления, но и не ослабляя его.              Юу отчаянно дёргался под ним, пытаясь вывернуться, но все его движения были тщетны против выверенной, солдатской силы Йоши. Его бирюзовые волосы растрепались и прилипли ко лбу, а с губ сорвалось что-то среднее между рычанием и сдавленным всхлипом унижения.              Итачи наблюдал за потасовкой с лёгкой, почти невесомой усталостью. Но уголок его губ дрогнул на миллиметр. Это зрелище было… примитивно-комичным. Напоминало возню котят. Никакого дискомфорта, никакой тревоги. Только тихое, глубинное понимание, что у каждого своя роль в этой хаотичной семье. Его пальцы левой руки чуть потянулись к чашке с чаем. Спокойно. Плавно. Как будто ничего и не произошло. Потому что для него так и было.              Йоши оскалился, нависая над братом:              — Ну и балаган у нас тут. Хуже, чем в казарме новобранцев.              — Это не балаган, сын, — торжественно, уже рядом, с набитым ртом, протянул Има. — Это — семья!              Недолго думая, он снова раскинул свои медвежьи руки, втянул в объятия Йоши, Юу, сидящего рядом Тоширо и через стол дотянулся до Юмы, Юу и Итачи, пытаясь прижать всех к себе в одну гигантскую, неловкую, но искреннюю кучу-малу.              — И папулиной любви хватит на всех!              — Я не шучу… я сейчас действительно заморожу всю эту комнату и всех в ней, — сквозь зубы, сдавленно процедил Тоширо, упираясь ладонями в стол и пытаясь вырваться из тисков.              — Ха-ха-ха! Какой холодный ребёнок! — раскатисто расхохотался Има и ещё сильнее сжал всех в своём объятии, от чего раздался дружный, многоуровневый стон — и от боли, и от возмущения, и от невольного смеха.              Юкико, устало вздохнув, отодвинула большую кастрюлю подальше, чтобы её никто не опрокинул в этой давке.              — Если вы хоть каплю прольёте, — произнесла она на удивление спокойно, почти мелодично, с самой нежной и доброй улыбкой на лице, — я прикончу вас всех. Без раздумий. И начну с тебя, дорогой.              Даже Има, с внезапно появившимся виновато-послушным выражением лица, немедленно отпустил сыновей, аккуратно поправил свою тарелку и послушно взялся за палочки, стараясь выглядеть как можно меньше.              — Спасибо за еду, — поднимаясь, поблагодарил Йоши, нарушая наступившую тишину.              Присутствующие непонимающе оглядели его.              — Мне пора возвращаться в отряд. Сегодня я дежурю… — пояснил он, его взгляд стал немного отрешённым. — Капитан так взбесился, ещё месяца три наряды вне очереди будет выдавать... — Он торопливо поклонился и умчался.              — Постарайся там, сын, — всё же успел напутствовать его отец, оторвавшись от еды.              — Интересно, как там сестрёнка? — покончив с ужином, забеспокоился Юу, его взгляд стал тревожным.              — Пойдём, проверим, — придя в себя, воодушевился Има и решительно направился к выходу из столовой, его настроение мгновенно сменилось на восхищённое.              — Готово, Итачи-кун. Прости, я совсем без сил, займусь твоей рукой как следует завтра, — закрывая шкафчик с бинтами и мазями, заверила Юкико, с лёгкой апатией проводя рукой по лбу.              — Всё в порядке, Юкико-сан, большое вам спасибо, — благодарно кивнул Учиха. Его правая рука в аккуратной перевязи бинтов удобно покоилась в повязке перед грудью. Он молча поднялся и направился за Юу и Тоширо, его тень бесшумно скользнула за ними.              — Юма-кун, уже поздно, иди спать, — мягко, но настойчиво велела мама, выходя следом за всеми. Её рука легла ему на плечо. — Ты хорошо сегодня постарался. Молодец.              — Да, мам… спокойной ночи, — кивнул тот, едва держась на ногах от усталости, и, выйдя из комнаты, направился в другую сторону, к своей спальне.              — Как там моя прелестная котенька? — сияя от счастья, протянул отец. Но услышав за бумажной перегородкой тревожные звуки, напрягся и резко открыл створку.              Комната была поглощена тишиной, разорванной лишь прерывистыми всхлипами. На смятой постели металась беспокойная фигура. Тело изгибалось в немом крике, пальцы впивались в простыни, выстригая на ткани следы отчаяния. Воздух свистел в горле, а на висках и шее липко блестела испарина.              — По… помогите… кто-нибудь… — послышалось бессвязное бормотание сквозь сон.              Она дёрнулась, словно от удара, и вжалась в подушку, обхватив голову руками, будто пытаясь защититься от невидимых демонов. Мелкая дрожь пробежала по телу, заставив свернуться в клубок.              Има не думал. Он уже был рядом, подхватывая её на руки, прижимая к своей груди, ощущая под ладонью учащённый стук сердца. Его большие, грубые пальцы осторожно гладили взмокшую спину, пытаясь унять дрожь.              — Всё хорошо, папуля рядом, — прошептал он, и его голос, обычно громовой, стал тихим и вязким, как мёд.              — На помощь… — вырвалось у неё хрипло. Кулаки сжались так, что под тонкой кожей проступили багровые следы.              Юкико замерла на пороге, рука сама потянулась к сердцу. Ноги подкосились, и она бы рухнула на пол, если бы Юу не подхватил её на лету, молча и крепко прижав к себе.              — Тебе лучше отдохнуть, мама, — проговорил он, и в голосе прозвучала не привычная бравада, а взрослая, усталая твёрдость.              — Со мной всё хорошо, — попыталась возразить она, но слова растворились в рыданиях, которые она уже не могла сдержать.              — Нет. На сегодня хватит, — не оставил ей выбора сын и, легко неся её на руках, вышел из комнаты.              Тоширо молча прикрыл за ними раздвижную дверь. Звук щелчка прозвучал как приговор.              — Снова мучают кошмары, — констатировал Итачи. Он сидел у изголовья, неподвижный, как изваяние, но взгляд его был прикован к её лицу.              Дыхание замедлилось, синхронизируясь с её прерывистыми всхлипами, будто он бессознательно пытался вдохнуть в неё часть своего спокойствия. В его неподвижности была не отстранённость, а полная, тотальная концентрация — как перед боем, где нельзя упустить ни единой детали.              — Хотя в последнее время она была спокойна… Значит, она всё-таки всё вспомнила, — тихо произнёс Тоширо, опускаясь рядом на татами. Прохладные пальцы коснулись её пылающего лба.              — Ложитесь спать, — не оборачиваясь, проворчал Има, и в его голосе впервые зазвучала беспомощность. — Ваши взгляды... они колют её даже сквозь сон. Дайте ей просто отдышаться. Тоширо, тебе вообще завтра к главнокомандующему, ты ведь, наконец, вернулся.              Хитсугая лишь нахмурился в ответ, но лёг рядом, вытянувшись на прохладном полу. Его тело стало тихим щитом между ней и миром.              Има осторожно уложил безвольную фигуру, подставив своё плечо вместо подушки. Его большие пальцы нежно, но настойчиво разжали сжимающиеся до крови кулаки.              — И как такой маленькой ручкой можно защититься? — прошептал он с горьким удивлением, глядя на хрупкие пальцы, сжавшиеся вокруг его.              — Я не хотел, чтобы она становилась куноичи, — голос Итачи прозвучал ровным, почти бесстрастным, но в самой этой ровности сквозила бездонная пропасть сожаления. — Я лишь хотел... чтобы Араси была гейшей, — тихо продолжил Итачи, и его слова теперь казались обращёнными в пустоту, к собственным воспоминаниям. — Красивой и женственной. Непостижимой, словно мечта.              Тоширо тихо, почти невесомо фыркнул — короткий, сдавленный звук, в котором было странное сочетание досады и признания.              — Учиха, ты чёртов поэт, — выдохнул он, и в его голосе внезапно послышалась не злоба, а усталое, почти братское понимание.              Итачи не ответил. Пальцы, лежавшие на колене, слегка дрогнули — будто вспомнили, как ломали печать Данзо. Как Шаринган вгрызался в мозг, выжигая символ, который превращал её в марионетку.              — Поэтому я решил... вынудить её отказаться от сражений. От всего этого.              Слово «вынудить» повисло в воздухе тяжёлым металлическим привкусом. Тоширо молча переваривал его. Он прекрасно понимал, что стояло за этой ёмкой формулировкой — тайные договорённости с Хокаге, тонкие манипуляции, чтобы отстранить её от миссий, игра в тёмную с самыми влиятельными шиноби мира. Всё это — за её спиной. Всё это — ради неё же.              Тоширо догадался, как Данзо вывернул её душу наизнанку — поставил на неё печать для манипуляций. Сначала — гейша, чтобы шпионить под прикрытием, потом подтолкнул стать АНБУ, чтобы убивать, потом — призрак в облике Мичио Кенроу, чтобы стирать целые деревни с лица земли или сгинуть самой на невыполнимом задании.              Тяжёлая правда: Итачи просто не было рядом, когда Данзо пустил свои щупальца. Он использовал её, чтобы навредить Учихе. И теперь это жгло его изнутри сильнее, чем любое проклятие.              Тишина затянулась, но была красноречивее любых упрёков. Но Итачи, казалось, лишь мысленно кивнул, приняв любой приговор как должное.              — Потому что… — в тишине его следующая фраза прозвучала как выдох, как признание. Его бархатный голос, приобрёл лёгкий оттенок чего-то сокровенного. — ...она стала моей мечтой.              Итачи замолчал, и впервые за весь вечер его безупречно ровное дыхание дрогнуло. Он не смотрел ни на кого. Бездонный взгляд был устремлён в пустоту.              Когда Тоширо наконец заговорил, в голосе не было ни ярости, ни осуждения, ни ледяной колкости. Лишь усталая констатация факта, произнесённая с лёгкой, едва уловимой усмешкой в уголке губ — не над Итачи, а над ситуацией, над общей для них обоих трагической иронией. Он понимал и уважал его решение — сломать печать Данзо, взять на себя ответственность, вытащить её из этого мира ценой собственной репутации или даже её ненависти.              — Араси-чан была права. При всей своей гениальности, ты такой дурак, Учиха.              Он не сказал это со злостью. Он буквально прозвал его дураком — точно так же, как это делала она. В этом обращении сквозила не обида, а странная, выстраданная солидарность. Почти прозвище. Признание того, что они оба, каждый по-своему, были одержимыми дураками.              Они были разными полюсами, но их магнитом была одна и та же мечта.              — Ну-ка тихо, — внезапно рыкнул Има, но на этот раз уже без прежней грозности, скорее призывая прекратить этот разговор, несущий лишь боль.              — Ага, — пробурчал Тоширо.              Он повернулся на бок, и его ладонь — прохладная, твёрдая легла поверх её тёплой руки, сжатой в беспокойном сне, полностью накрыв своей ладонью. И там, где кожа касалась кожи, его прохлада медленно, почти неощутимо начала гасить её внутренний пожар, унимая дрожь. Это был не просто жест утешения. Это был безмолвный обет: «Спи. Теперь твои кошмары буду отражать я».              Тишина наконец опустилась на комнату, тяжёлая и целительная, нарушаемая лишь ровным дыханием тех, кто решил остаться на страже и прерывистым дыханием спящей.