Глава 63. Итачи отправляется на войну
2 декабря 2025 г., 17:17
26 сентября
Три дня в Кошачьей Крепости — и время застыло густым киселём. Воздух впился в лёгкие смесью кошачьей шерсти, древней пыли свитков и едкой горечи чернил. Я застряла в эпицентре финального аврала, где коты-ниндзя метались, словно раздражённый улей. Зал оглашался взвизгами и рыками. Одна из кошек, не выдержав, испарилась в клубе дыма. — Мышь тебя укуси! Кто разрешил сбегать? — взревела Мияки, подскакивая с места. Она покачнулась и рухнула обратно, схватившись за голову. — Сколько вас, ошеломлённых, тут осталось-то?! — Тринядцать! — донёсся чей-то усталый голос. — Кошка мурня за ухо! До вечера пара часов, а вы ещё копошитесь! — взвизгнула Мияки, сгребая в охапку свитки. Её шерсть встала дыбом. — Да я тут хвост нядорвала, записывая всё подряд! — в сердцах швырнула пузырёк с чернилами другая кошка. Вся она была измазана и взъерошена, будто её неделю таскали за загривок. В висках пульсировала тупая боль. Волосы пропахли консервами и пылью, а в ушах стоял нескончаемый гул перепалок. Я вцепилась в собственные пряди, едва не крича: — Кончайте с этим! Ня с ума схожу, разговаривая с вами третий день подряд! Ко мне, еле переставляя лапы, подобралась старшая кошка-ниндзя. В её глазах застыла стеклянная усталость, шерсть была испачкана чернилами. — Хранилище «ВС» готово к запечатыванию, — протянула она мне исписанный свиток и кисть. — Но заключить всё в один... под силу только тебе, Араси-нян. Я молча взяла свиток. Пальцы сами потянулись к серьге-кунаю в мочке. Острая грань холодного металла упёрлась в подушечку. Лёгкое движение — и на коже выступила алая капля. Обмакнув кисть в собственную кровь, я коснулась бумаги. — Итог? — голос прозвучал хрипло, пока я выводила сложнейшую печать. — Для полной регенерации смертельных ран — хватит на сотню бойцов, — так же тихо ответила кошка. — Остальное — для первой помощи. Пальцы скользнули по шершавой, пропитанной кровью бумаге. Свиток в руке стал невероятно тяжёлым — не физически, а энергетически. «Гора слёз, способных вытащить с того света… и всё это в одной ладони». Мысль пугала и кружила голову. Сотни спасённых жизней. И годы, которые я сама истратила на их создание. — Угу, — кивнула я, заканчивая печать. — Пусть Цунаде сама разбирается. Я больше ничем не могу помочь. Если бы кто-то увидел, сколько их тут... Мысленно, с яростью, добавила себе: «Заткнись. Не думай о цене. Они не должны видеть, во что это мне обошлось». Кровь на пальце уже свернулась. Часть дела была сделана. — Эй, а сколько денег из хранилища отсыпать на снабжение армии? — крикнул кто-то через зал. — Мня? Разве не все? — удивилась соседка. Эти деньги… пахнущие чужим страхом и предательством. Заработанные в шёлковом облачении гейши. Плата не за песни и танцы, а за жизни, угасшие по моей милости. Наследие Данзо. Его цепкие, невидимые щупальца, которые я так отчаянно пыталась отрубить. Словно невыведенная блоха, по коже пробежало раздражение. Эти миллионы награда за то, что я притворялась ручной киской, мурлыкала и ластилась, чтобы в решающий миг вонзить в горло когти. — Выбросьте эту дохлую мышь в общую кормушку, — я брезгливо сморщилась, будто учуяла нечто протухшее. — Мои хищники принесут добычу куда вкуснее. Хаос был осязаем, словно шершавый язык, вылизывающий мою измотанную душу. Я отвернулась, нащупала телефон, зажатый между грудей. Экран осветил лицо. На заставке, в полумраке, безмятежно спали двое. «Всего три дня... а кажется, прошла вечность. Хочу к своим хищникам... к их прохладе и тишине...» — Да иди в задницу, я взяла куняи! — полный отчаяния стон вырвал меня из забытья. — Сама иди! Всё равно всё запечатывать! — в ответ оскалились клыки. — Собрались! Осталось совсем нямного! — крикнула я, и в голосе проскользнула хриплая нота, больше похожая на рык. — Да-да, — эхом отозвались уставшие до смерти голоса. В зал влетела запыхавшаяся разведчица с взъерошенной шёрсткой и сунула мне в ладонь маленький свиток с грифом «Срочно. Лично в лапы». Развернула — и по коже пробежали мурашки. Весь шум, вся ярость и усталость рухнули в бездонную тишину.«Данзо мёртв.
Убит Учихой Саске после собрания Каге.»
Смешанный коктейль эмоций ударил в голову. Сначала — сладкое, ядовитое облегчение. Почти звериная радость. «Сдох. Сдох, старый крот!» Но следом, ледяной змейкой, заползла тревога, пронизывающая до костей. «Саске-нян... Глупый мыш... Теперь ты нукенин. Убийца Хокаге». Взгляд сам потянулся к экрану, к спящему лицу Итачи. Что он почувствует? Что будет с его братом? Осознание придавило сильнее физической усталости. Я сжала свиток в кулаке, пряча новость глубоко внутри. Эту весть я понесу домой, как занозу в сердце.* * *
К вечеру хаос начал обретать черты порядка. Горы свитков, оружия и снаряжения выстроились в ровные ряды. — Едва успели, — прошептала одна из кошек. Выполнив долг, кошки-ниндзя бесшумно испарились, чтобы доложить Некомате и пополнить запасы кошачьей мяты. — Ладно, — мой голос прозвучал чужим. — Надеюсь, чакры хватит, чтобы вместить всё это великолепие. Я стояла перед стеллажами, уходящими в темноту, и смотрела на то, что копила годами. Первым делом я продала через Некобаа роскошные кимоно Акане, выручив целое состояние. Холодный расчёт: изящной гейши больше не существовало. Пусть шёлк, служивший щитом в мире шпионажа, превратится в броню и оружие для армии. Вспомнилось одно из них, цвета увядшей вишни, и приказ Данзо о ликвидации целой семьи торговцев. Хорошо, если эта часть моего прикрытия послужит чему-то доброму. Вся моя прежняя жизнь — гейша, соблазнительница, убийца — превращалась в сухие строчки в свитке. Я не чувствовала ни сожаления, ни гордости. Только пустоту, будто снимала старую кожу. Но кое-что я оставила. Кимоно, подаренные Итачи. Домашние кимоно. Боевую одежду для спаррингов с Тоширо. И… особый отдел. Мои «специальные» костюмы. Пальцы скользнули по кожаному комплекту с сеткой. Эти вещи были оружием — острее куная. Делали меня невидимой на виду, позволяли выуживать секреты в самых гнилых притонах. Уголок губ дрогнул. Эти дерзкие наряды были ключиком к сердцам моих хищников. Да, я больше не буду сражаться на передовой, но иногда всё же хочется почувствовать себя охотницей в игре. Особенно когда есть двое сильных мужчин, на которых так приятно проверять свою власть. Я коснулась серёжек-кунаев в мочках. Шрамы от проколов зажили, но память тела осталась — боль, головокружение, вкус крови, когда я запечатывала свою первую технику. Пространственно-временной свиток, связанный с этим местом. Возможность в любой момент получить всё необходимое. Всё, что делало меня непредсказуемой. Свободной. Всё это было частью меня. Не просто вещи. Моя броня. Моя независимость, выкованная в сражениях и оплаченная кровью. И теперь я должна была отдать это. Всё до последнего сенбона. Не из долга. А потому что та Араси, что сражалась, уходила. Насовсем. Я закрыла глаза, чувствуя тяжёлое тепло внутри. Малыши. Будущее. Дом. Тоширо. Итачи. Они стали важнее. — Пора, — прошептала я пустоте. Ладонь скользнула по груди, ощущая под пальцами горячий след печати Бьякуго. «С моей-то выносливостью, — мысленно оскалилась я, чувствуя внутри приручённую ярость своих хищников. — Не должна отключиться...» Но тело гудело. Каждый мускул ныл, ум затянуло свинцовой пеленой. Я закрыла глаза, отсекая всё лишнее, и сосредоточилась на точке у сердца. Наследие Пятой Хокаге. Сила, копившаяся годами для крайнего случая. Вот он. Я сорвала печать. Это был взрыв изнутри. Будто выдернули позвоночник. Пальцы сами сложили нужные печати. Я высвободила всю чакру разом, и площадь окутал плотный дым, поглощая ряды свитков, стеллажи, ящики. Всё растворялось, упаковываясь в строки, написанные кровью. Это была ампутация. Но вместе с болью пришло облегчение. Я сбрасывала доспехи, которые больше не могла носить. Освобождалась. Чакра хлестала водопадом, выжигая изнутри. Каждый исчезающий предмет отзывался в нутре короткой, острой судорогой. Я не просто перемещала вещи — я отдавала куски своей накопленной жизни. Когда туман рассеялся, на полу лежал один-единственный свиток, помещающийся в ладони. Ключ с целым арсеналом внутри. Вокруг была пустота. И тогда плата за мою дерзость настигла меня. Цунаде не зря предупреждала, тыча в лоб так, что хрустели кости: «Бьякуго — это стальной сосуд. Герметичный. Ты же сделала себе дырявый бурдюк. Сломаешь печать — сломаешь себя. Твоё тело не выдержит обратного потока. Оно начнёт пожирать себя, как сухое дерево в печи…» Я посмела перечеркнуть её наставления, потому что не собиралась становиться беспомощной улиткой без своего панциря — чакры. Изменила печать, позволив силе сочиться наружу крошечным ручейком, чтобы всегда быть наготове. Чтобы сражаться. Чтобы выжить. Но для этого запаса нужно было топливо. Тело, подражая Акимичи, отчаянно конвертировало калории в чакру. Это делало меня мягкой, уютной... И моим хищникам это нравилось. Теперь, когда я опустошила «бурдюк» до дна, тело, лишённое и чакры, и её «топлива», начало пожирать само себя. Пышные формы опали за секунды, обнажив рельеф мускулатуры. И лишь внизу живота, освобождённый от пухлой маскировки, упруго выступил изгиб — жизнь, ради которой я так рисковала. Ноги подкосились. Я рухнула лицом в прохладный камень, успев подставить руки под живот. Тело затряслось мелкой дрожью. В висках стучало, в глазах темнело. Судорожно глотая воздух, я изо всех сил цеплялась за сознание. «Нет. Не сейчас. Доползти...» Ползла. Медленно, подтягивая онемевшее тело. Пальцы нашли шершавую поверхность свитка. Схватила его, прижала к бешено колотившемуся сердцу и бессильно перевернулась, свернувшись калачиком. Я рассчитала всё... кроме того, как это будет выглядеть со стороны. «Хорошо, что кошки были рядом... Одна бы я не справилась. Но я сделала это. Для них». Сквозь туман в голове пробилась одна ясная, упрямая мысль, словно луч в конце тоннеля: «Совсем... чуть-чуть... и я буду дома...» Образ тихой веранды, прохладных теней и двоих тех, чьё присутствие было единственным лекарством, не дал провалиться в пустоту.* * *
Ровно в условленное время мир сжался и вывернулся наизнанку. Призыв из Кошачьей Крепости швырнул меня в родной двор. Пахло влажной землёй и опавшими листьями — аромат, от которого в груди заныло сладкой и горькой тоской. Я заморгала, пытаясь прогнать дремоту и сфокусировать взгляд. Перед глазами мелькнула белая молния. Тоширо возник из ниоткуда. Его руки сомкнулись вокруг меня стальными обручами, вышибая остатки воздуха. Но в них едва уловимая дрожь. Будто он держал птицу с перебитым крылом. — Такая лёгкая... — его голос сорвался на сдавленный шёпот, полный неподдельного ужаса. Он прижал меня к груди, и я почувствовала, как бешено колотится его сердце. Он вжимал меня в себя с такой силой, будто пытался вобрать всю мою усталость, стать для меня щитом. — Ты же сейчас рассыплешься... «Любовь моя», — промелькнуло в голове. Я уткнулась лицом в прохладный шёлк его кимоно. — Истратила всю чакру разом, — хрипло выдавила я. — Усохла по плану. — Моё богатство, — зашипел он сквозь зубы, но в голосе слышалось не раздражение, а отчаяние. Его пальцы впились в мои бёдра с силой, от которой кошачья натура внутри встрепенулась. — Просто дай мне понять, что ты цела. — Я совсем не чувствую твою реацу! — пронзил воздух испуганный голос Юу. Его пальцы тут же легли на мою шею, выискивая пульс. Сквозь нарастающую бурю их беспокойства я ощутила его. Тихую, неспешную гравитацию. Итачи не бросился вперёд. Он врос в землю рядом. Его тень накрыла нас с Тоширо — не давя, а окутывая, словно тёплое одеяло. Его присутствие было физически ощутимым. Тяжёлым, невероятно устойчивым. От него исходила полная, всепоглощающая концентрация. На мне. «Мой причал. Мой берег. Мой… мир», — подсказало что-то изнутри. — Какой ужас, — опомнилась я, — от меня же... от меня жутко пахнет... — Тихо, — пресёк Тоширо. Он понёс меня к дому, не ослабляя хватки. Юу уже бежал рядом, бормоча что-то про «истощение чистой воды». Взгляды встретились на долю секунды над моей головой. Никаких слов. Тоширо — буря ярости и страха. Итачи — абсолютный лёд. В этом молчании был весь диалог. Итачи едва заметно кивнул. В подтверждение общего плана: выхаживать. Без компромиссов. Меня усадили на веранде. Края зрения расплывались в серой пелене. Я откинулась на подушку, с трудом фокусируясь на лицах. — Сестрёнка, давай я тебя обмою, ты вся в чернилах и пыли, — предложил Юу и умчался за водой. Пока он бегал, я устроилась поудобнее, скрестив ноги. Отложила свиток и выудила телефон, спрятанный между грудей. Выдохнув с облегчением, стянула воротник юкаты, чувствуя, как прохладный ветерок ласкает кожу. Тоширо сел рядом, его пальцы сжали моё плечо так, будто боялся, что я испарюсь. Итачи приблизился. Его пальцы, горячие и точные, легли на моё запястье, словно сенсоры, фиксирующие дрожь истощения. Он включил Шаринган. По коже пробежали мурашки. Он видел не просто худобу. Он видел всё: истощённые каналы чакры, каждую выжженную жилку, тело, пожирающее само себя. Его дыхание замерло. Он смотрел на меня несколько секунд. Лицо — каменная маска. Потом тихо произнёс, и в ровном голосе я услышала не упрёк, а нечто более страшное — всевидящую грусть. — Глупая. Я попыталась огрызнуться, собрать остатки гордости. В глазах не было раскаяния, лишь усталое, несгибаемое упрямство. — Я всё рассчитала. Моё тело выдержало. — Ты не рассчитала главного, — парировал он. Его взгляд, казалось, пронзал меня насквозь. — Ты не заложила в свой план нас. Ты оставила нас здесь, зная, что вернёшься обугленной тенью. Зная, что мы будем собирать тебя по частям. Тоширо хрипло выдохнул. Звук человека, услышавшего вслух свою самую страшную мысль. — Это не расчёт, — продолжил Итачи. Голос притих, стал почти интимным. — Самоуничтожение. Одинокий акт отчаяния, прикрытый логикой. И пока ты будешь действовать так — ты не отреклась от жизни ниндзя. Ты просто сменила поле боя. Его слова обожгли сильнее любого крика. Потому что были правдой. Я думала только о результате, и была горда собой. — Я... — мой голос сломался. — Я просто хотела помочь... — Мы знаем, — грубо прорычал Тоширо, впиваясь пальцами в моё плечо. Его ярость была щитом, за которым пряталась та же боль, что звучала в голосе Итачи. — Но в следующий раз, когда решишь геройствовать, вспомни его лицо. И моё. Поняла? Я не смогла выдержать его взгляд. Опустила голову, кивая. Слёзы капали на дерево веранды. Всё воинственное упрямство испарилось, сметённое простой и страшной правдой: своей жертвой я причинила им боль. Ту самую боль, от которой всегда пыталась их уберечь. Итачи наблюдал. Каменная маска дрогнула. В глазах мелькнуло сожаление — не о сказанном, а о том, что это пришлось говорить. — Ты права. Ты справилась, — тихо произнёс он, заставляя меня поднять на него взгляд. — Но цена твоей победы — это шрам на нашей душе. В следующий раз найди другой способ. Ради нас. Он отошёл. Предоставил Тоширо собирать мои разбитые в дребезги чувства. А Тоширо уже тянул меня к себе, прижимая к прохладной груди. Его пальцы впивались в волосы, он что-то бубнил — уже не ругая, а утешая. Снимая остроту с того ранящего прозрения, что только что подарил мне Итачи. И я понимала — они оба правы. Каждый по-своему. И эта боль была частью моего исцеления. Частью перерождения из ниндзя-одиночки в ту, у кого есть тыл. — Понадобится целый год, чтобы вернуть тебя в норму, опрометчивая моя! Самый неразумный поступок за всю твою коварную карьеру! В рыке Тоширо был звук зверя, прижавшего к себе самое ценное и понявшего, что не может его защитить. Привычная собственническая ярость дала трещину, и из неё на свет выполз настоящий, неприкрытый страх. А Итачи уже смотрел куда-то в пространство, его мозг, без сомнения, составлял список питательных веществ и расписание приёмов пищи. Внутри него всё кричало. Он позволил мне уйти. И я вернулась такой. Это была его стратегическая ошибка. И он не намерен был повторять её снова. Его тёмный взгляд скользнул по моему лицу. Остановился на ушах. Я сама почти забыла про них. Две маленькие стальные точки. Серьги-кунаи. Символ того, кем я была. Тоширо, заметив его взгляд, протянул руку. Кончиками прохладных пальцев коснулся мочки моего уха. Заставил вздрогнуть. — Забыла снять, — пробормотала я. Мои пальцы нашли застёжки. Два точных движения — и серёжки лежали на ладони. Маленькие, острые, холодные. Ключ от всего моего прошлого. Я положила их на пол. Не как брошенный хлам — как реликвию. Как память о жизни, которая теперь была закрыта. Взгляд Тоширо скользнул с серёжек на мои уши, теперь беззащитно открытые. В его бирюзовых глазах мелькнуло что-то тёплое, оценивающее. Он ничего не сказал. Но я знала — мысль уже родилась: «На ней должны быть украшения. Не оружие». — Сестрёнка! — опешил Юу, застыв с тазом. Тишина, лопнула как мыльный пузырь. Внутри что-то щёлкнуло — старый, отработанный механизм. Боль, пустота, это дрожащее осознание своей хрупкости — всё это надо было спрятать. Сейчас. Я натянула на лицо знакомую, почти настоящую улыбку и жалобно накуксилась, подставляя спину: — Сил моих больше нет… я такая липкая и вонючая, помоги, братик. Голос получился нужной степени капризным, уставшим, но не надломленным. Не таким, каким он был секунду назад. Я почувствовала, как Тоширо слегка повернул голову в мою сторону, всем существом. Он уловил перемену. Эту мгновенную подмену искренности удобной маской. — Только не увлекайся, — проворчал он, изучая меня взглядом. Но в его тоне я услышала не предупреждение, а вопрос. «Что ты задумала?» — За кого ты меня принимаешь? Я всё-таки медик, — фыркнул Юу, уже подходя с полотенцем. Он, ярко краснея, принялся протирать мои плечи. Прикосновение тёплой влажной ткани было таким блаженным, что я на миг забылась и непроизвольно выгнула спину, тихо заурчав. И тут же поймала себя — слишком откровенно, слишком по-кошачьи расслабленно. Так нельзя. Он заметит. — Сестрёнка, ты так похудела, — с беспокойством заметил Юу, его пальцы на секунду замерли на моей лопатке. — Животик теперь отчётливо видно… В его голосе зазвучали первые нотки профессиональной тревоги. Тонкие, но я их узнала. Его пальцы, только что дрожащие от испуга, теперь коснулись кожи с новой твёрдостью — нежной, но безошибочно точной. Он заставил себя переключиться. В фиолетовых глазах всё ещё плескался остаточный ужас, но поверх него уже легла тонкая, хрустальная плёнка концентрации. Медик в нём вступал в бой с братом, заглушая панику холодным расчётом пульса, температуры и мышечного тонуса. Это была его форма борьбы — превратить страх в действие, хаос эмоций в чёткий протокол оказания помощи. — Правда-правда? — я оживилась, нарочито быстро, и попыталась разглядеть свой живот, но мешала объёмная грудь. — Да кошки-поварёшки! Я свой живот года два сверху не видела! Слишком бодро. Слишком громко. Я играла весёлую, чуть растерянную сестрёнку, а не ту, чьё тело только что пожирало само себя. Краем глаза я увидела, как Тоширо перевёл взгляд с меня на Итачи. Быстрый, едва заметный обмен. Итачи стоял в стороне, его Шаринган был отключён, но пронзительность взгляда резала воздух. Он видел этот жалкий спектакль. Видел, как я напрягаю каждую мышцу, чтобы дрожь в руках не стала заметной, как голос ловит нужные, «безопасные» интонации. В его молчании читалось не осуждение, а холодное, безжалостное понимание. Он давал мне играть эту роль. Позволял. Потому что иногда ложь — это тоже форма защиты, и сейчас мне нужна была любая броня, даже из папье-маше. — Перестань дразниться, — тихо, но с такой весомой интонацией выдохнул у самого уха Тоширо, что я вздрогнула и подпрыгнула на месте. Это было предупреждение. И напоминание. «Я вижу. Он видит. Успокойся. Ты только выдашь себя». Я встретилась взглядом с Итачи. Он медленно, почти незаметно, кивнул. Один раз. Не в одобрение. А в признание: «Давай, если тебе так нужно. Мы подыграем». И в этой тишине, что исходила от них обоих, было странное, горькое утешение. Мне не нужно было скрывать всё. Только от Юу. А они… они уже всё знали. И стояли за моей хрупкой ширмой, как стена, готовая принять на себя удар правды, если маска вдруг треснет. — Какие-нибудь новости о войне? — проговорила я, отвлекаясь от мыслей, и подняла руку, позволяя Юу протереть бок. — Ничего, — ровно ответил Итачи. Я вздрогнула от щекотки, когда влажная ткань коснулась кожи. — Холодно, братик. — Ой, прости, сестрёнка, — опомнился он и торопливо прополоскал полотенце в горячей воде. Собрав последние силы, я поманила Итачи к себе. — Коты-ниндзя всё разузнали. Цунаде в сознании. Деревня в руинах, но жители уцелели. Он не шелохнулся, но воздух вокруг сгустился. В глазах Тоширо вспыхнула молниеносная искра интереса. — Это не всё, — я сделала глубокий вдох, чувствуя, как в груди застревает колючий ком усталости и горького торжества. Наступила моя очередь шокировать хищников. — Наши лапчатые разведчики нашли штаб Альянса. Дрожащими, но упрямыми пальцами я развернула свиток на своих коленях. На грубоватой, слегка пахнущей кошачьей мятой бумаге тонкими, точными линиями была выведена карта восточного побережья. Значки, понятные любому шиноби, обозначали укрепления, патрули, логистические маршруты. В центре, обведённый кольцом из трёх крестов, красовался главный штаб. Тоширо тут же наклонился вперёд. Его взгляд, острый как лезвие, пробежал по линиям, впитывая детали. Он уже мысленно прикидывал диспозицию сил Сейрейтея. — К юго-востоку от Кумогакуре, на восточном побережье. Именно оттуда будет вестись управление. Пять дивизий, почти восемьдесят тысяч шиноби... против ста тысяч врагов… Я выдохнула эти цифры, и они повисли в воздухе свинцовыми гирями. Эта информация стоила трёх дней адского труда и тонны кошачьих консервов. На мгновение закрыла глаза, мысленно пробегаясь по донесениям, отпечатавшимся в памяти. — Всё тут, в свитке. Всё, что смогли выудить коты. Тоширо издал короткий, одобрительный выдох. В его оценивающем взгляде читалась не привычная снисходительность, а жёсткое, добытое в бою уважение. Он уже видел, куда нужно будет стянуть резервы, какие проходы в Руконгае усилить. Эта карта спасала сотни жизней его подчинённых, избавляя от необходимости метаться по всему фронту. Даже Юу смотрел на меня с открытым ртом, словно впервые видел не просто сестрёнку, а ниндзя-шпиона, о чьих подвигах лишь слышал. Когда я свернула свиток, то поймала взгляд Итачи. В его тёмных глазах бушевала буря стремительных аналитических расчётов. Ему хватило тех нескольких секунд, пока карта была развёрнута. Он уже видел уязвимости в построении, слабые точки в логистике, возможные маршруты для диверсии или, наоборот, обороны. В его абсолютной неподвижности читалось высшее признание одного профессионала другому. Эта информация была ценнее любого клинка. Пришло время вынуть занозу, которую я носила в себе с тех пор, как прочла ту злополучную записку. — Данзо мёртв, — тихо выдохнула я, не отрываясь от его бездонных глаз. — Его убил Саске-нян. После собрания Каге. Воздух застыл. Итачи превратился в каменное изваяние. Лишь в глубине зрачков проплыли тени былых кошмаров. Он всё проанализировал мгновенно: брат жив, победил Данзо, стал убийцей Хокаге. Враг деревни. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но я почувствовала, как пространство вокруг него похолодело. Тоширо нарушил молчание. Его взгляд был серьёзен, без намёка на насмешку. — Значит, УгрюМыш добрался до самого верха, — тихо произнёс он, намеренно используя глупое прозвище, чтобы сбросить напряжение. — И что теперь будет с твоим братом? Вопрос, заданный так прямо, был жестом поддержки и солидарности. Признанием общей боли и включённости в семью. Итачи медленно перевёл на него взгляд. Голос прозвучал ровно и холодно: — Он сделал свой выбор. Как и я когда-то. — Чушь, — отрезал Тоширо. — Твой выбор был продиктован долгом перед деревней. Его... продиктован тобой. Он шёл по твоим стопам, пытаясь стать мстителем за тебя. Я протянула руку и сжала ладонь Итачи. Его мышцы напряглись, будто стальные прутья. — Твой братик не враг. Он запутавшийся мальчик, которого сломали. Так же, как когда-то нас. Только его боль направили в другое русло. Итачи закрыл глаза. Впервые за долгие годы он позволил себе показать тень усталости — не физической, а той, что копилась в душе с тех пор, как он впервые надел маску предателя. — Знаю. — Я ненавидела его… всем сердцем. Данзо сломал мою жизнь, превратил в оружие... Но теперь... теперь он мёртв. Слово «мёртв» ударило тишиной — звонкой и ледяной. Облегчение. Острое, как удар когтя в горло мыши. «Сдох. Исчез.» Но следом — пустота. Данзо. Не просто враг. Архитектор моего личного ада. Тот, кто взял испуганную девочку с фиолетовыми глазами и выковал из неё Акане. Гейшу с когтями. Ниндзя в шёлковых одеждах. Орудие, которое должно было подчиняться приказам. И тут же — ярость. Глухая, бесполезная. Он умер от руки Саске. Не от моих когтей, не в схватке, где я могла бы выплеснуть всю накопленную за годы ненависть. Он ускользнул. Украл у меня даже право на месть. Оставил лишь горький осадок невысказанных слов и не нанесённых ударов. Пальцы впились в подол юкаты, пока не заныли суставы. Я представила его кабинет: запах пыли, старой бумаги и его лицо — холодное, бесстрастное, с повязкой на глазу. Его голос, ровный, как лезвие: «Ты — идеальный инструмент». И я стала им. Даже теперь, когда его сердце остановилось, во мне работали шестерёнки, которые он встроил. Умение лгать с улыбкой. Холодный расчёт в глазах. Способность переступить через всё, если того требует миссия. Он не просто сломал мою жизнь — он встроил в неё механизм самоуничтожения. Эта «глупость», о которой говорил Итачи — готовность сгореть дотла ради результата — разве не его наследие? От этой мысли в груди всё перевернулось. Не ненависть. Не радость. Потерянность. Я столько лет тащила его ядовитый камень на спине, что теперь спина гнулась от непривычной лёгкости, а мышцы дрожали. Я подняла взгляд на Итачи, ища в его непроницаемом лице отражения своей бури. Он понимал. Он знал, что значит носить в себе отметину тирана. Его печать была на языке. В молчании. В скрытности. В подавлении себя. — Он сдох, — повторила я, и голос прозвучал сломано. — А грязь, что он во мне оставил, никуда не делась. Так и будет жить под кожей. Как шрам, который не болит, но… всегда виден. Я провела ладонью по лицу, будто стирая невидимую паутину. — Думала, в этот день буду плясать на его могиле. А теперь… просто тихо. Как после долгого, ужасного шума, который вдруг прекратился. И от этой тишины в ушах звенит. Повисла тяжёлая пауза. Тоширо кивнул в мою сторону. — Справится она? — спросил он, и сквозь привычную суровость в его голосе пробивалась тревога. Итачи открыл глаза. Его рука на мгновение легла мне на живот — быстрый, невесомый жест. По пальцам прошла та самая «невидимая дрожь». — Справится. Она сильнее, чем кажется. Их молчаливое взаимопонимание, этот короткий обмен, полный глубочайшего уважения, согрел меня изнутри. Я была не обузой, а частью их стаи. — Чёртов старик! — вырвалось у меня, и кулак сам опустился на дерево веранды. Боль от сдираемой кожи была острой, чистой. Три дня сжатой ярости вырвались наружу одним ударом. — Решил, что пока Цунаде без сознания, он может занять её место! Ждал, что мы, как послушные псы, кинемся к нему на помощь! Слова резали горло, но было сладко их выплёвывать. — Сестрёнка! Хватит! — встревожился Юу, хватая мою окровавленную руку. Зелёное свечение тут же обволокло ссадину, затягивая кожу. Его взгляд, полный тревоги, скользнул по моему лицу. Я тут же смягчила гримасу ярости, сделала её более театральной, обиженной. — Дикая кошка, — усмехнулся Тоширо, но в усмешке сквозило скорее одобрение. Он пощекотал мой подбородок ледяными подушечками пальцев, и я невольно потянулась навстречу, мурлыча. — Мр-р-ня-я! Дай пару дней прийти в себя… Я там чуть с ума не сошла, — зажмурилась я, выгибая шею, чтобы он почесал повыше. Голос специально сделала томным, капризным — голосом избалованной домашней киски, а не той, чьи нервы до сих пор звенели, как натянутая струна. — Весь день на них орала, представляешь? Я видела, как Тоширо перевёл взгляд на Итачи. Молчаливый обмен. Они оба видели разницу между настоящей яростью и тем, что я изображала сейчас для Юу. Но молчали. Позволяли мне играть эту неопасную роль. — Не сдерживайся, — сказал Тоширо, и в его голосе прозвучала привычная, хищная уверенность. — С этим я справлюсь. Иначе было бы скучно. — Ладно… — смущённо накуксилась я, подставляя ему макушку для почёсывания. — Позаботься обо мне. Итачи стоял неподвижно. Взгляд был прикован ко мне — тяжёлый, аналитический. Вдруг он заговорил. Голос был ровным, как поверхность озера перед бурей, и резал тишину чище любого клинка. — Ты сделала невозможное за три дня. Но ты не рассчитала свою цену. Потому что ты не стратег. Я вздрогнула, готовая огрызнуться. Но он продолжил, и каждое слово падало, как гиря, не оставляя места для возражений. — Стратег думает на десять шагов вперёд. Взвешивает риски. Сохраняет ресурсы. Ты — нет. Ты природное явление. Землетрясение. Цунами. Буря. Тоширо перестал улыбаться. Он смотрел на Итачи, потом на меня, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на озарение. — Предсказать тебя с точностью до часа невозможно, — продолжал Итачи. — Но можно изучить признаки. Вывести людей из зоны поражения. Или направить твою мощь на вражеские укрепления. Твоя «глупость» — это отсутствие страха перед последствиями. Твоя сила — в этом же. Он сделал паузу, и в этой паузе повисал весь наш будущий договор. «Буря…» — эхом отозвалось внутри. Не оскорбление. Освобождение. Он не называл меня дурой. Он называл меня силой природы. И предлагал не переделывать, а… сотрудничать. — Перестань пытаться быть тем, кем ты не являешься. Не строй сложных планов. Не жертвуй собой в тишине, думая, что так будет правильно. Будь землетрясением. Громким, яростным, неудержимым. А направлять твою волну — это уже наша работа. Моя и его. Итачи кивнул в сторону Тоширо, который в ответ лишь сжал моё плечо — молчаливое согласие. — Ты хочешь помочь на войне? — Итачи смотрел мне прямо в глаза. — Тогда не играй в штабного стратега. Будь собой. Будь той неожиданностью, которую невозможно просчитать. Но делай это здесь, в безопасности. А я донесу твою силу туда, куда она нужна. — Обожаю, когда ты вслух говоришь, Учиха, — оскалился Тоширо. — Я думал, ты взорвёшься от злости молча. А ты... составил ей техническое задание. Как самому опасному оружию в арсенале. Итачи лишь смиренно выдохнул. В этот момент влажное полотенце скользнуло по обнажённой груди. Я вздрогнула всем телом — не только от холода, но и от неожиданности. Кожа мгновенно покрылась мурашками. — Холодно, братик, — пробормотала я, съёживаясь. — Сейчас, сейчас, — просиял Юу, явно увлечённый процессом, и принялся полоскать полотенце в тазу. — Я, кажется, предупреждал, — без особого энтузиазма проворчал Тоширо. В его тоне сквозила усталая покорность судьбе, а не реальный гнев. Нужно было сменить тему. Отвлечь Юу, который уже начинал принюхиваться к моему состоянию. Я оживилась, словно котёнок, увлечённый солнечным зайчиком. — Ой, смотрите-ка! — Подняла руку и сжала бицепс, изобразив на лице наигранную гордость. Под кожей всё ещё прощупывалась знакомая упругость мышц. — Форма-то никуда не делась! Это была крохотная победа в океане беспомощности, и я ухватилась за неё как за соломинку. Голос Тоширо прозвучал как обух по голове, возвращая к реальности: — Сейчас по жопе получишь. Угомонись. Он произнёс это с интонацией командира, объявляющего внеплановые учения. — За что? — пискнула я, подпрыгнув на месте, отчего грудь предательски всколыхнулась. — За то, что не предупредила родителей, — невозмутимо пояснил он, не отрывая пронзительного взгляда. — Ты не думаешь, что пора позвонить маме? Она в бешенстве. Лёд пробежал по спине. Вот он — момент истины. Притворство перед Юу — одно. Но обмануть по телефону свою мать, которая чувствовала мою реацу на расстоянии? Это был вызов. — Кошка меня за хвост! — выругалась я и схватила телефон, подскакивая на четвереньки. После второго гудка в трубке воцарилась тишина — густая, взрывчатая. Потом голос. Тонкий лёд, под которым клокотала лава. — Мамулечка, я в порядке! Прости! Инстинктивно я рванулась вперёд, в глубочайший поклон… но вместо пола лоб упёрся в упругое, тёплое препятствие. Итачи, предугадав порыв, ловко подставил ладонь. — Мне так жаль! — снова попыталась я биться головой, но его рука была неумолима. Ярость от бессилия заставила впиться зубами в ребро его ладони, оставляя чёткий, красный след. Он не возражал. А в трубку я сияла ослепительной, неестественной улыбкой, вкладывая в голос все силы: — Честно-пречестно! Я просто… командовала! Сейчас покушаю, и моя реацу восстановится! Мой желудок, словно предатель, громко заурчал, подтверждая хотя бы часть правды. Тоширо, услышав это, без слов ретировался в дом. Юу, стоя рядом, лишь с ужасом качал головой, беззвучно шевеля губами: «Врёшь, сестрёнка…» — Не беспокойся! Братик Юу здесь! Он подтвердит! — тараторила я, хмуря брови, но не сбавляя мощности улыбки. Я поймала его недовольный взгляд и приложила палец к губам, заговорщически, жалобно шикнув. Состроила самую несчастную, умоляющую физиономию, какую только могла. Он заколебался. Сдался. — П-правда-правда, мамуля! — выдавил он в трубку, краснея до корней волос. Голос прозвучал неестественно высоко. — Видишь! — просияла я в трубку, но улыбка уже не держала углы. Из глубины души поднималась новая волна — не ярость, а холодная тревога. Мама что-то спросила о войне, но я уже почти не слышала слов. Взгляд сам потянулся к Итачи. Он стоял неподвижно, тёмный силуэт на фоне ночного сада. Уходил. Один. В самое пекло, без тыла, без поддержки. Он видел мой взгляд. Как в глазах дрогнула маска бодрости, как пальцы вцепились в подол юкаты. Но не сказал ни слова. Просто выдержал мой взгляд — тяжёлый, спокойный, бездонный. «Так и должно быть», — говорило это молчание. — «Это мой путь». И тут вернулся Тоширо с подносом, заставленным тарелками, с гигантским стейком из тунца и геометрическим совершенством сашими. — Нет… — мой голос сорвался, стал тише, уже без сил притворяться. — Кошак идёт один. Я сжала телефон так, что хрустнул пластик. Спина ссутулилась сама собой, плечи подались вперёд, будто пытаясь закрыть собой ту пустоту, что должна была вот-вот образоваться. — Да, я буду дома, — прошептала я, как заклинание. — Прости, мамулечка. Люблю тебя. Голос оборвался на последнем слове. Я бросила телефон, как обжигающий уголь, и откинулась назад, чувствуя, как последние силы уходят вместе с этим выдохом. В ушах звенело от лжи и от страшной правды, которая висела в воздухе между мной и тем, кто молча смотрел на меня из темноты. В наступившей тишине Тоширо поднял аппарат и щёлкнул крышкой. Его лицо было непроницаемым, а взгляд был устремлён к Итачи. — Она всё поняла, — произнёс он тихо. — Насчёт истощения. И насчёт него. Его голос был плоским, но в нём угадывалась целая бездна материнской ярости, тревоги и, что самое страшное — безмолвного принятия. Мама только что получила в своё сердце три новые занозы: дочь на грани, зятя на войну и всю непредсказуемость грядущего ада. И теперь ей предстояло молча нести это знание, став для всех тылом. — Какая наглая ложь, — покачал головой Юу. — Ты совсем не в порядке. — Просто устала, — отмахнулась я, пытаясь удержать маску, но чувствуя, как трещины пошли по ней веером. — Меня не обманешь — я чувствую, когда ты лжёшь, сестрёнка. Твоё мурлыканье… оно сломано. Звучит, как у котёнка, которого придавили. И хвост бы у тебя сейчас бил бы по полу в истерике, если б он был. Я не посмела взглянуть на Итачи, но его тяжёлый, всевидящий взгляд буквально прожигал кожу. Аромат жареной рыбы и свежего имбиря ударил в ноздри, мгновенно стирая всё — притворство, усталость, мысли. Внутри проснулся голодный, первобытный зверь. Я забыла о приличиях, о полуобнажённости, о наблюдателях. Голова сама дёрнулась вперёд, точным, быстрым движением, и зубы впились в край стейка. Не откусывая — отрывая. Богатый, жирный вкус тунца, пропитанный соком и жаром, заполнил пасть. Горло сглотнуло кусок почти без жевания — жадно, по-звериному. Я пригнулась к тарелке, поза забывшей о приличиях кошки, и принялась рвать мясо, издавая короткие, урчащие звуки. Мир сузился до тарелки, до вкуса, до животного удовольствия от еды. — Мр-р! Какая вкуснятина! — промурлыкала сквозь полный рот, уже переключаясь на идеальные ломтики сашими. Язык ловко подцепил нежный ломтик, губы смяли его. — Ты что, ничего не ела там? — спросил Юу, и в его голосе снова зазвучала тревога. — Кушала, — буркнула я, ненадолго отрываясь от пузатой мыши на блюде. — Кошачьи консервы. И солдатские энергетики. Фу-фу-фу. — Я скривилась, всем видом показывая отвращение, и снова набросилась на еду. Наевшись до отвала, я отползла и уселась по-человечески, вдруг смущённо осознав свою наготу. — Юу, принеси юкату, — распорядился Тоширо ровным тоном. Близнец, вздохнув, поплёлся выполнять поручение. — А ты прекрати ёрзать, — прошептал Тоширо у самого уха, отчего я вздрогнула. — Ня-я! — Я залилась румянцем и инстинктивно прикрыла грудь. — Ничего я не делала… — Всё равно по жопе получишь. — Она теперь крепкая, выдержит, — брякнула я уже почти в полусне, глядя в пустоту. — Вот и проверим. — Оставь сестрёнку! — вступился вернувшийся Юу, закутывая меня в мягкую юкату. — Она едва держится! — И не думал, — вздохнул Тоширо, усаживаясь рядом так близко, что от него веяло прохладой. — Расслабься, я восстановлю твою реацу, — ладони Юу засветились тёплым зелёным светом, и первое прикосновение целительной чакры было таким облегчением, что я выдохнула всем существом. — Спасибо, братик… Темнота накатывала мягкими, бархатными лапами, неспешно утягивая меня на дно. Края зрения поплыли серой пеленой. Я с усилием перевела взгляд на Итачи и поманила его. Он приблизился бесшумно, вплотную к веранде, и я ощутила исходящее от него тепло, словно от раскалённого камня в солнечный день. — Охраняй этот свиток... как мою жизнь, — я вложила ему в ладонь миниатюрный свёрток-ключ. Мои пальцы онемели. — Всё для снабжения армии... там. Отдашь только Цунаде. Лично. — Понял. — И, прошу тебя... не умирай, — голос сорвался в жалобный шёпот. Его лицо расплывалось передо мной, теряя черты. В ответ он сделал шаг вперёд. Его пальцы обхватили мой подбородок с нежностью, от которой перехватило дыхание. Он склонился, и его губы коснулись моей макушки беззвучным, трепетным поцелуем. В этом прикосновении было прощание, благодарность и обещание. — Не молчи… глупый кошак... — успела я пробормотать, прежде чем тьма окончательно накрыла меня. Итачи бережно подхватил моё обмякшее тело и с осторожностью переложил на колени Тоширо. Тот лишь провёл рукой по моим растрёпанным волосам, принимая ношу. — Держи, — сказал Тоширо, протягивая ему свёрнутый пропуск. — Без этого выйти из Сейрейтея проблематично. — Благодарю. — Я бы пошёл с тобой, но… — Тоширо усмехнулся, и бирюзовые глаза ехидно сверкнули, скользнув по спящему лицу. — Она важнее, — ровно ответил Итачи. В этих двух словах заключалось всё их молчаливое соглашение. — Удачи! — Тоширо не сдержал короткого, тихого смешка, в котором слышалось и облегчение, и братская поддержка. Итачи обернулся. Рука на мгновение прижалась к груди, к двум сокровищам, которые он уносил с собой на войну. Потом кивнул и бесшумно растворился в ночи. — Какой ты милый, Тоширо, — нарушил тишину хихикающий голос Юу. — Уймись и убери ладони с её груди, чтоб тебя! — последовал немедленный, сдавленный рык. Тоширо с гневным видом ухватил близнеца за щёки. — Иди приготовь ей постель. — Да-да… — с неохотой пробурчал Юу и удалился. Тишина воцарилась снова, нарушаемая лишь ровным дыханием спящей и стрекотом цикад. Тоширо остался сидеть на веранде. Его пальцы бессознательно перебирали взъерошенные бирюзовые пряди. Он смотрел в ту сторону, где исчез Итачи. На его лице не было ни досады, ни раздражения — только глубокая, безмятежная уверенность. Он оставался на посту. Охранял общее сокровище. А где-то там, в тёмной ночи, другой хищник нёсся навстречу войне. Унося в руке ключ к спасению. А на губах — призрачное эхо поцелуя, впитавшего запах её волос. И в сердце — обещание вернуться.
