Глава 87. Кольца
11 июня 2026 г., 16:15
Ночь 10 декабря
Итачи сидел на татами в дальней комнате, прислонившись спиной к стене. Глаза закрыты, дыхание ровное. Не сон, та пограничная дремота, когда тело отдыхает, а сознание продолжает цепляться за реальность. Скрип половиц в коридоре, шорох снега за сёдзи, запах дерева и пыли, осевшей на свитках. Он фиксировал всё на автомате. На ладони лежали два крошечных ободка. Он открыл глаза. Осмотрел. Тонкие, изящные, безупречные. Металл отливал холодным платиновым светом, таким же, как его цепочка, и как кольцо, которое она подарила ему и которое теперь висело на груди под тканью юкаты. Два. Для неё. Не на пальцы рук, там уже было кольцо от Хитсугаи, публичное, на виду у всего мира. Его кольца будут скрытыми. Интимными. Только для их семьи. На безымянные пальцы ног. Размер он помнил досконально. До миллиметра. Помнил, как она клала ступни ему на колени, как его пальцы скользили по своду, по тонкой коже, по родинке в выемке ступни. Закрывал глаза и видел. Фиксировал. Запоминал. Не просто размер — форму. Каждый изгиб. Одно почти идеальный круг, для левой ноги. Второе тоньше, чуть овальнее, для правой. Оба с микроскопическим разрывом, который не заметить без лупы. Чтобы можно было снять. Она не снимет. Он знал. Но выбор должен быть. Даже в этом. Особенно в этом. Свет лампы скользнул по гладкой поверхности — никаких швов, никаких стыков. Готовы. Почти. Оставалась только защита. То, ради чего он жёг пальцы последние две недели. То, что должно было сделать эти кольца не просто украшением, а оберегом. Итачи сжал их в кулаке. Металл отозвался теплом. Пульсация в такт сердцу. Он чувствовал её кончиками пальцев. Та же платиновая чакра, вплавленная в кристаллическую решётку цепочки. В коридоре скрипнула половица, что ближе к малой комнате. Шаги Юу. Бесшумные, но Итачи слышал всё: как он замер у двери, дыхание на секунду сбилось, выдохнул и шагнул внутрь. Юу скользнул в комнату и сел рядом, ровно на расстоянии вытянутой руки. Не касаясь, не нарушая границу. Просто смотрел на кольца. — Итачи-сан. Голос тихий, без обычной скороговорки. — Вы опять не спали. Юу кивнул на кольца. В фиолетовых глазах вопрос, но он не спешил. Ждал. За два месяца он научился этому — ждать, когда Итачи заговорит сам. — Это для сестрёнки? Итачи коротко кивнул. — Два? — Юу нахмурился, приглядываясь. — Почему два? — Потому что их двое. Юу замер. Глаза расширились. — А куда? Такие крохотные… — На безымянные пальцы ног. Юу наклонился ближе, вглядываясь. И заметил это не сразу: — Они… разные? Итачи не ответил. Только чуть повернул ладонь, давая рассмотреть лучше. Юу протянул руку, но не коснулся, только смотрел. Итачи видел, как его зрачки расширились, когда он понял: разные, потому что пальцы разные. Потому что Итачи знал до миллиметра, до малейшего изгиба, как выглядит и чувствуется безымянный палец её левой ноги и как правой. Юу сглотнул. Кадык дёрнулся. — Вы… вы запомнили? Итачи поднял взгляд. В голосе ни смущения, ни гордости. Тихая, абсолютная уверенность: — Я помню каждый миллиметр. Юу отвёл глаза. Итачи заметил, как дрогнули его ресницы. Не от неловкости. От понимания: это не память. Способ любить, который они приняли. Сестра. Тоширо. Он, Юу, теперь тоже принимал. — Они… тёплые, — заметил Юу. Итачи кивнул. Не объяснял. Не говорил про ночи, про ожоги, про алый свет, который не сразу уступил платиновому. — Если ей будет угрожать опасность, — голос ровный, тише обычного, — я почувствую. Он не сказал как. Не сказал, что каждый такой сигнал отзовётся в нём острой болью в груди. Не сказал, что это была его цена. Потому что лучше боль, чем незнание. Его добровольное проклятие-оберег. Юу сглотнул ещё раз. Кивнул. — Сестрёнка будет в восторге. И Тоширо… — Юу усмехнулся. Мягко, без прежней лёгкости. — Скажет, что это «ещё один бубенчик», и будет ворчать неделю. А потом сам будет проверять, на месте ли они. Уголок губ Итачи дрогнул едва заметно, на одно дыхание. Юу заметил. Засиял. Ничего не сказал. Только выдохнул и сел прямее, расправив плечи. Итачи машинально отметил: плечи стали шире. Даже посадка изменилась за два месяца. Меньше ёрзал. Меньше жестикулировал. — Я как медик приказываю вам спать минимум шесть часов. Иначе расскажу Цунаде-сама. И сестрёнке расскажу. Хотите, чтобы она покусала вас? Итачи задержал взгляд. Пауза два удара сердца. — Ты мне угрожаешь? — Да. Итачи медленно убрал кольца в мешочек на груди. Туда, где уже лежали фотография и бирюзовая прядь её волос. Теперь сокровищ стало больше. Поднялся. Движения плавные, но Юу заметил: Итачи опёрся рукой о стену на секунду дольше, чем следовало. За два месяца Юу научился замечать такие вещи. — Итачи-сан… — Я в порядке. Юу промолчал. Но Итачи видел — не поверил. Просто не стал спорить. В эту ночь Итачи лёг раньше.* * *
Ночь 11 декабря
Малая комната тонула в темноте. Луна пробивалась сквозь щели в сёдзи — серебряные полосы на татами. Итачи сидел в центре. На коленях фотография. Она в поле нарциссов. Бирюзовые волосы разметались по плечам, губы приоткрыты в смехе, фиолетовые глаза смотрели прямо на него — оттуда, из того лета, когда мир ещё не знал цифры. В углу снимка бурое пятно. В пещере Кабуто он держался за эту фотографию, когда лёгкие отказывали, а зрение угасало. Держался. Он смотрел долго. Закрыл глаза. Достал кольца из мешочка. Положил на ладонь. Не спешил. Прядка — бирюзовая, мягкая, та, что стащил в ванной, пока она не видела. Провёл кончиками пальцев по волосам. Вспомнил: как струились сквозь пальцы, когда заплетал, как пахли клубникой и чем-то домашним. Убрал прядку обратно. Теперь к кольцам. Представил её ступни. Пальцы, которые он перебирал, проверяя, все ли на месте, не нуждаются ли в тепле. Запомнил их. До каждой родинки. Чакра потекла с кончиков пальцев. Та, что он открыл в себе за этот месяц. Тихая. Платиновая. Ложилась на металл, не отторгалась, не жгла — вплеталась защитными формулами. Слой за слоем. Первый слой — тепло. Кольца будут отдавать её телу его чакру. Не для лечения, для поддержки. Даже в самый лютый мороз кольца останутся тёплыми. Она жаловалась на холодную плитку в ванной после Хитсугаи, тыкала босые ступни в него, чтобы согрел. Чакра уходила в металл, оседая на молекулярном уровне. Каждое движение выверено, каждое усилие дозировано. Он чувствовал, как чакра проникает в кристаллическую решётку, связывается с металлом, становится его частью. Вторым слоем вложил медицинскую чакру. Ту, которой учился у Цунаде. Поддерживать, заживлять микротравмы. Не панацея. Фоновая, почти незаметная помощь. Чтобы она меньше уставала. Чтобы мышцы не ныли после долгого дня. Чтобы быстрее восстанавливалась. Он знал: это не вылечит. Не отменит то, что случилось. Не подарит пятьдесят лет вместо двадцати. Но, может быть, подарит несколько лишних месяцев. Или дней. Или часов. Чакра легла ровно, без пульсации. Третий слой — защита. Самый сложный. Не барьер, на это ушло бы слишком много энергии. Неощутимая плёнка на поверхности кожи. Не от удара мечом. От случайной царапины. От занозы. От пореза, когда она вырезает сердечки и звёздочки из овощей и отвлекается. От того, что могло бы причинить боль, но не обязано. Он вплетал формулу, которую придумал сам. Как с цепочкой, только тоньше, осторожнее. Слой не должен был давить, не должен мешать. Быть незаметным. Плёнка ляжет на её кожу, отразит мелкие удары, погасит силу случайного пореза. Ничего героического. Просто чтобы она не поранилась, когда задумается. Четвёртый слой — связь. Микроскопическая частица его сознания, впаянная в структуру. Не контролировать. Не следить. Если ей будет угрожать реальная, смертельная опасность — кольца испустят импульс. И он почувствует острую, рвущую боль в груди. Там, где на цепочке висит её кольцо. Он принял эту цену. Добровольно. Не раздумывая. Чакра вспыхнула в последний раз и погасла. Кольца лежали на ладони. Свет внутри них стал ровнее, спокойнее. Не пульсация — дыхание. Итачи знал, что этой защиты недостаточно, чтобы остановить армию. Но её хватит, чтобы она не поранилась. Чтобы не упала без сил, когда котята не будут спать ночами. Чтобы он знал: если самое страшное случится, он успеет. Знал и другое. Кольца не умрут без подпитки. Замкнутый контур его чакры, вплавленный в металл, будет жить сам. Год. Два. Может, десять. Но он не хотел, чтобы они жили сами. Хотел чувствовать их живыми. Раз в год. В голове уже сложился маршрут. Календарь. Точка на карте, которую нельзя пропустить. Тридцать первое декабря. Ночь перед Новым годом. Перед её днём рождения. Он будет сидеть у её ног. Брать ступни в ладони. Обновлять связь. Не потому что кольца попросят, потому что он сам захочет. Это станет их ритуалом. Чакра потечёт из его пальцев в металл. Не жертва, обновление клятвы. Пятнадцать лет. Может, двадцать. Цифра, которую он носил в себе с того дня, когда Юу произнёс её вслух. Не уходила. Въелась в сознание, как печать. Не стереть. Не изменить. Но можно пытаться. Каждый год. Каждый раз. Хотя бы на чуть-чуть. Он не знал, сработает ли. Не знал, хватит ли сил. Знал только, что будет пытаться. Десять лет. Двадцать. Сто. Итачи поднёс кольца к губам. Коснулся тёплого металла. — Ты никогда не будешь одна. Беззвучно. Убрал их в мешочек на груди. Теперь там было четыре сокровища: фотография, бирюзовая прядь и два кольца. Лёг. Закрыл глаза. Не спал. Просто лежал, чувствуя через ткань юкаты пульсацию металла.* * *
12 декабря
Кабинет Цунаде. Полуденный свет падал из окон: рассеянный, зимний. За стёклами медленно кружил снег, гасил звуки улицы. Внутри тепло. Пахло старыми свитками, спиртом и едва уловимо зелёным чаем — медсестра принесла его полчаса назад, про него уже забыли. Цунаде сидела на софе, скрестив руки на груди. Зелёная накидка лежала на спинке, небрежно переброшенная, без церемоний. Только взгляд прищуренный, оценивающий напоминал, что расслабляться не стоит. Перед ней на столе лежал развёрнутый анатомический атлас. Пожелтевшие страницы. Тонкие линии нервных стволов. Чёрно-белые схемы: поперечные сечения, продольные срезы, пучки, узлы. На полях её пометки. Разными чернилами в разное время, за десятилетия практики. Где-то выцветшие, едва различимые. Где-то свежие — последних двух месяцев. Итачи стоял напротив. Руки свободно опущены вдоль тела, пальцы неподвижны. Смотрел на атлас. На схему, где грудной отдел переходил в поясничный. Юу сидел в углу на низкой больничной скамье, из тех, что ставят в коридорах для посетителей. Колени вместе, спина прямая. Старательно делал вид, что изучает свиток. Свиток был свёрнут не той стороной. Он не замечал этого уже минуты три. Тишина. Цунаде чуть подалась вперёд, упёрла ладонь в колено. — Начнём. Ткнула накрашенным алым ногтем в схему: — Нижние грудные позвонки. Через них идёт боль от матки. Схватки. Итачи смотрел на схему. Тонкие линии нервных стволов расходились веером, переплетались, уходили вглубь туда, где на следующем развороте начинался поясничный отдел. — Если промахнёшься, — продолжала Цунаде, — заденешь межрёберные. Пациентка не сможет дышать ровно. А ей рожать. — Она подняла взгляд. — Куда целиться? — Между грудным и поясничным отделом. — Голос Итачи ровный. — Там, где нервы выходят к матке, но ещё не разошлись к рёбрам. Узкий пучок. Цунаде не кивнула. Просто ждала. — А если двойня? Итачи помолчал. Взгляд задержался на схеме — не на той, что лежала перед ним, а на другой, которую держал в памяти. Два ребёнка. Два источника чакры. Две жизни, которые нужно чувствовать одновременно. Ориентиры смещены. Матка растянута сильнее. Точки входа другие. — При двойне матка поднимается выше. Пучок смещается. Нужно корректировать по дыханию. Цунаде чуть склонила голову. В её глазах мелькнуло что-то — не одобрение. Отсутствие возражения. — А если она дёрнется? Если схватка накроет в тот самый момент, когда ты пускаешь импульс? — Ждать. Между схватками есть окно три-пять секунд. За это время можно сделать всё. — А если закричит? — Диафрагма поднимается, позвоночник прогибается. Цель уходит. Нельзя работать. Только ждать. Цунаде откинулась на спинку софы. Руки снова скрестила на груди. Смотрела долгим, тяжёлым взглядом, которым смотрела на своих учеников перед тем, как отправить их в операционную или на поле боя. Итачи не отводил глаз. Стоял неподвижно. Цунаде перевела взгляд на Юу. Тот всё ещё сидел, сжимая свёрнутый не той стороной свиток. Под её взглядом он выпрямился ещё сильнее — спина стала такой прямой, что, казалось, ещё немного, и он опрокинется назад. Цунаде смотрела на него. Потом снова на Итачи. — Вы будете работать в паре. — Голос стал жёстче. — Он держит обезболивание. Ты режешь. Только вы двое. Если он промахнётся с импульсом — ты режешь по живому. Пациентка уходит в шок. Если ты заденешь не тот сосуд — он держит обезболивание над трупом. Или заденешь малышей. — Пауза. — Вы друг у друга единственная страховка. Понимаете? Юу сглотнул. Кадык дёрнулся — единственное движение во всей его застывшей фигуре. Но голос прозвучал ровно: — Понимаю, Цунаде-сама. Итачи смотрел на схему. Лицо спокойно. Но он молчал на секунду дольше, чем требовал простой ответ. Цунаде заметила. Ничего не сказала. Выдержала паузу. Дала тишине дорасти до того момента, когда она становится тяжелее слов. Потом подалась вперёд. Скрещённые руки разомкнулись, ладони легли на край стола. Взгляд прямой, без намёка на игру. — Ты запомнил всё, что я тебе дала. Вопрос в другом. — Она смотрела на него. — Ты готов сделать это, когда под твоими руками будет не схема, а живой человек? Когда Араси будет кричать? Когда это будет твоя жена и твои дети? В кабинете стало тихо. Даже снег за окном, казалось, перестал падать. Или время просто замедлилось. Итачи поднял голову. Встретил её взгляд. Не отвёл. — Да. Одно слово. Без пафоса. Без лишних объяснений. Цунаде смотрела на него. Потом коротко кивнула. — Хорошо. Она закрыла атлас. Страницы сошлись, подняли лёгкое облачко пыли. Пожелтевшие схемы, тонкие линии нервов, пометки на полях — всё исчезло под картонной обложкой. Цунаде выпрямилась. Развернулась к Юу. — А теперь ты, Юу. Он вскочил. Свиток выпал из рук, покатился по полу, разматываясь на ходу. Рот уже открылся — явно собирался что-то сказать. Не успел. Цунаде взвилась с софы. Резко. Без предупреждения, как срывается с тетивы стрела. Шаринган включился сам. Чакра в её кулаке сгустилась, сконцентрировалась в костяшках: плотная, тяжёлая, сокрушительная. Та самая, которой она крушила скалы. Воздух вокруг кулака пошёл рябью — для обычного глаза невидимой, для Шарингана очевидной, как вспышка. Удар шёл прямо в грудь Юу. Итачи дёрнулся. Мышцы напряглись для рывка — рефлекс сработал быстрее мысли. Но Юу не дрогнул. Не отшатнулся. В его фиолетовых глазах Итачи увидел это отчётливо: ни страха, ни удивления. Только сосредоточенность. И уверенность. Итачи замер. Наблюдал. Юу поднял ладонь. Ровно, без дрожи. Одно плавное движение, и перехватил кулак у самой груди. Пальцы сомкнулись вокруг костяшек Цунаде мягко, обволакивающе, но непроницаемо. Чакра Юу вспыхнула на его ладони, такая же плотная, такая же сокрушительная. Две противоположные силы встретились и погасили друг друга. Мгновение. Тишина. Ни грохота. Ни треска. Только лёгкий порыв ветра: качнулись страницы закрытого атласа на столе, шевельнулись полы серого кимоно Цунаде, тонкая прядь бирюзовых волос Юу взметнулась и опала. Юу медленно, осторожно опустил её руку. Пальцы разжались не сразу, словно проверял, не последует ли продолжения. — Цунаде-сама! — голос сорвался на фальцет. — У меня чуть сердце в пятки не выскочило! Он прижал ладонь к груди, делая глубокий вдох. Волосы, взлохмаченные его же электрической чакрой, торчали в разные стороны. На лице смесь ужаса, облегчения и торжества. Цунаде смотрела на него. Долго. Потом коротко, довольно хмыкнула. — Отлично. Ты готов. Юу шумно выдохнул, с присвистом. Колени подогнулись не сразу: сначала дрогнули, потом сдались. Он опустился на скамью. — Я же говорил, — произнёс он, всё ещё прижимая ладонь к груди. — Не подведу. Цунаде опустилась на софу. Снова скрестила руки точь-в-точь как десять минут назад, будто и не было никакого удара. — Не подведёшь, — согласилась она. — Кумико вчера передавала благодарность. Просила сказать, что разреза не видно. Совсем. И что малышка похожа на неё, а не на мужа. Цитирую: «Вылитая». Юу поднял голову. На лице всё та же смесь ужаса и торжества, но теперь к ней добавилось что-то тёплое, почти детское. — Правда? — Он выпрямился, забыв про дрожащие колени. — Я же говорю: лёгкая рука! Цунаде-сама, можно я к ней зайду? Попрощаться? Проверить заодно? — Затем и сказала. — Цунаде махнула рукой в сторону двери. — Кормление через полчаса, успеешь. И свиток подбери, раззява. Юу кивнул. Наклонился, подхватил с пола размотанный свиток. Скомкал кое-как, сунул подмышку. У двери обернулся. — Итачи-сан. Он посмотрел на него снизу вверх, как два месяца назад. Но взгляд стал другим. — Я справлюсь. Когда сестрёнке придёт время. Обещаю. Итачи встретил его взгляд. — Знаю. Юу коротко, по-взрослому кивнул. И выскочил в коридор. Через секунду оттуда донеслось приглушённое напевание, про кота с бубенчиком. Цунаде проводила его взглядом. Покачала головой. — Два месяца назад он боялся щипцов. А теперь работа загляденье, и кулак мой ловит. Растёт малявка. В кабинете снова стало тихо. Цунаде не двигалась. Смотрела на дверь, за которой исчез Юу, ещё несколько секунд. Потом перевела взгляд на Итачи. Кивнула на стул напротив. — Садись. Итачи сел. Спина прямая, ладони на коленях. Цунаде потянулась к стопке свитков на краю стола. Вытащила один, с потёртыми краями, перевязанный выцветшей тесьмой. Тот самый, по регенерации Узумаки. Итачи изучил его наизусть. К тесьме был прикреплён листок с его пометками: мелкий почерк, стрелки, знаки вопросов на полях. Она развязала тесьму. Развернула свиток. Перелистнула до середины туда, где на схеме переплетались две линии: красная Узумаки и синяя Акимичи. Рядом его пометка: «Замедление метаболизма?» — Я посмотрела твои выписки, — сказала Цунаде. — Раздел про донора. Ты понял правильно: без идентичной чакра-сигнатуры техника не сработает. А с ней убьёт донора. Если не переделать. Она провела пальцем по красной линии: от центра схемы к краю, где та обрывалась. — Ты нашёл развилку. Замедление метаболизма плюс стабилизация теломер. — Она подняла взгляд. — Это не лечение, Итачи. Это отсрочка. Пять лет. Может быть, десять. Если всё сложится идеально. А оно никогда не складывается идеально. Итачи встретил её взгляд. — Знаю. — И всё равно будешь искать. Это был не вопрос. — Да. Цунаде отвернулась к окну. Долго молчала. Снег за стеклом падал на подоконник, накрывая его белой шапкой. Слой за слоем. Беззвучно. — Ты опасен, Учиха, — произнесла она тихо, без привычной резкости. — Два месяца, и ты догнал меня по теории. Жаль, что поздно начал. Ты мог бы… стать великим медиком. Помолчала. — Но, может быть, это важнее. Спасти одного человека вместо тысячи. Итачи не ответил. Но пальцы на коленях дрогнули, едва заметно. Не гордость. Тихое удовлетворение. Цунаде вздохнула. Свернула свиток. Протянула ему. — Держи. Я сделала пометки на полях, возможно, пригодятся. В Сейрейтее такого не найдёшь. Итачи склонил голову: — Благодарю, Цунаде-сама. Она смотрела на него, потом кивнула в сторону груди, туда, где под одеждой угадывалось кольцо на цепи. — Не потерял ещё? — усмехнулась. — Ни за что. Цунаде вздохнула. Потянулась устало, разминая плечи. Потом поднялась. Подошла к нему. Положила руку на плечо: тяжело, по-свойски. — Передай Араси: пусть больше не молчит. Ни о чём. Я всё ещё её врач, хоть она и замужем за двумя обалдуями на другом конце земли. Итачи кивнул. Промолчал. Цунаде отвела взгляд. В её голосе впервые за всё время появилось не жёсткость, а что-то другое. Усталость. Или облегчение. — Пришли фото детей. Она убрала руку. Отступила на шаг. — И береги себя, бандит. Араси мне голову отгрызёт, если ты свалишься от недосыпа. Итачи поднялся. Коротко кивнул, без лишних слов. Положил свиток за пазуху. В дверях он задержался на секунду. Не обернулся. Вышел. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком.* * *
Вечер
Гостиная тонула в полумраке, горел только торшер у кресла. За окнами стемнело рано. Снег шуршал по стеклу, ветер иногда напирал сильнее, и тогда тонкая рама тихонько поскрипывала. В доме было тепло. Пахло деревом, старыми свитками и едва уловимо имбирными конфетами, которые Итачи купил перед отлётом. Он сидел в единственном кресле в этом поместье, новом, но с исцарапанными ею подлокотниками. Свет падал через плечо, выхватывая из темноты свиток на коленях. Пометки на полях — размашистый почерк Цунаде — рябили перед глазами. Он не читал. Взгляд был обращён внутрь, туда, где за сотни километров от этого дома, в Сейрейтее, она уже спала, свернувшись клубком на их кровати. Под ладонью, на груди, кольца отозвались теплом. У стены, за низким столиком, на татами сидел Саске. Поджав под себя ногу, вторая вытянута вперёд. Пустой рукав тёмного кимоно лежал на колене. В руке чашка с чаем. Чай остыл уже давно, но Саске не пил, просто держал, грел пальцы о керамику. Смотрел в одну точку на столешнице. Или сквозь неё. Чакра спокойна — ровное, тёмное течение, без всплесков. Из ванной доносился шум воды и приглушённое пение. Юу плескался уже полчаса, отмокал после больничных трудов. Вода стихла. Скрипнула дверь. Шлёпанье босых ног по коридору — быстрых, лёгких, почти кошачьих. Юу появился в проёме гостиной. На бёдрах одно полотенце, намотанное кое-как. Второе он держал в руке и на ходу досушивал бирюзовые волосы, вьющиеся крупными прядями. Пахло от него клубничным гелем, который сестра оставила месяц назад. Он откинул волосы назад, выдохнул: — Фух, хорошо-то как. Итачи наблюдал. Два месяца назад плечи были уже. Движения угловатее. Теперь мышцы перекатывались под кожей, когда он двигался. Рельефнее, суше, боевые. Юу рухнул на татами у столика, подгрёб конспекты. — Итачи-сан, вы не представляете! — листал мокрыми пальцами страницы, не замечая, что размазывает чернила. — Кумико-сан сказала, что малышка вылитая она. И что мужа даже не видно. Интересно, а ваши котята какими будут? Судя по вам, братьям… Бирюзовых волос как у нас с сестрёнкой не видать! Он засмеялся. Провёл ладонью по волосам: от корней к кончикам. Пряди взметнулись и опали. Завились кольцами. Итачи не ответил. Только смотрел. Саске не поднял головы. Но Итачи заметил, как его взгляд — краем глаза — скользнул в сторону Юу, зафиксировал мокрые волосы, бирюзовые, как у неё. И вернулся к столешнице. Юу потянулся к стопке чистых листов, что-то записал: — Я тут упражнения для сестрёнки составил. Чтобы не забыть. Посмотрите потом? Итачи кивнул. Саске поднял голову. Не сразу, сначала дрогнули пальцы на чашке, отставил её на стол. Взгляд медленно переместился от столешницы к фигуре рядом. Итачи видел: взгляд Саске зацепился за плечи Юу. Два месяца назад такой рельефности не было. — Ты чего вырос? — спросил Саске. Голос ровный, почти без интонации. Юу улыбнулся, с лёгким вызовом: — Тренировки. И молоко с протеином. Итачи-сан говорит, полезно. Итачи ничего не говорил про молоко. Но возражать не стал. Саске сощурился. Осмотрел плечи, шею, линию челюсти, ставшую острее. — Ты в одном полотенце. Простынешь. — Не простужусь. Я, как и сестрёнка, не мёрзну. — Выглядишь как… — Саске не договорил, отвернулся к окну. — Как? — Никак. Повисла тишина. Только снег шуршал по стеклу. Итачи видел, как плечи Саске опустились. Чуть-чуть, на миллиметр. Он выдохнул, не издав звука. Юу смахнул конспекты, чуть задев чашку. Та качнулась, чайная ложка звякнула о край, чай плеснул на дерево. Саске, не глядя, перехватил её: левая рука метнулась, пальцы сомкнулись на ободке. Рефлекс, отточенный годами боя. Не сказал ни слова, только поставил чашку на стол подальше от края. — Ай, прости, — Юу улыбнулся виновато, но в голосе не было и тени сожаления. — Саске-кун, у тебя реакция как у кота! И вдруг толкнул его в плечо по-братски, почти ласково. Саске дёрнулся, но не отшатнулся. Взгляд был острый, колючий — предупреждающий. Юу не испугался. Наблюдал за ним. С лёгкой, чуть насмешливой улыбкой, которая делала его похожим на сестру ещё больше. — Слушай, — сказал он, подаваясь вперёд. — А ты всегда такой серьёзный? — Да. — И никогда не дурачишься? — Нет. Ты чего? — Больно? — спросил Юу с той же лёгкой улыбкой. — Не твоё дело. — Моё, — Юу пихнул локтем в бок. — Я же медик. Заботиться о ближнем — мой долг. Саске не ударил в ответ. Только чуть расслабил плечо. Итачи видел это. Месяц назад Саске бы отшатнулся, встал и ушёл. Сейчас позволял. Юу откинулся на руки, вытянул ноги: — Саске-кун, а ты умеешь дружить? Саске посмотрел на него. Долго. — Не знаю. Отвернулся к окну. — Научишься, — сказал Юу будто сам себе. Он сдвинулся ближе к Саске. Колено почти касалось бедра. Саске не отодвинулся. Его плечо, напряжённое минуту назад, опустилось. Юу откинул волосы. Капли долетели до Саске, одна повисла на реснице. Он не смахнул. — А у тебя есть кто-нибудь, кроме Итачи-сана? — спросил Юу тихо, без прежней игривости. Саске не ответил сразу. Молчал так долго, что пауза стала почти неловкой. Итачи чувствовал, как воздух в комнате сгустился от ожидания. — Нет. Юу кивнул, будто ожидал этого ответа. — А теперь есть, — сказал он просто. Саске повернул голову. Посмотрел тяжёлым взглядом: в бирюзовые пряди, в фиолетовые глаза, в улыбку, которая не требовала ничего взамен. — Ты всегда такой навязчивый? — спросил Саске. Голос его потерял остроту, стал усталым, почти домашним. — Только с теми, кто мне нравится. И с осьминогами. Саске фыркнул — почти смех, который он тут же задавил. Итачи услышал этот звук, и его дыхание сбилось на долю секунды, ровно настолько, чтобы он сам это заметил. — Осьминоги не в счёт, — выдохнул Саске, возвращая невозмутимость. — Почему? — Они не могут сбежать. Юу беззаботно расхохотался. Саске не улыбнулся, но пальцы заметно разжались. — Саске-кун, — Юу откинулся назад, запрокинул голову. — А ты прилетишь в Сейрейтей? Когда-нибудь. Сестрёнка будет рада. И Итачи-сан. И я. Тоширо тоже, но заколебёт своим ворчанием, ха-ха-ха! Саске не ответил. Смотрел на профиль Юу: на мокрые волосы, на тени под скулами. Потом перевёл взгляд на Итачи. В его глазах стоял вопрос, который он никогда бы не задал вслух: «Это правда? Ты правда хочешь, чтобы я приехал?» Их глаза встретились. Саске молчал. Но Итачи прочитал в этом взгляде растерянность, недоверие и робкую, затаённую надежду. Он только чуть кивнул. Едва заметно. Саске отвернулся. — Посмотрим. Юу открыл глаза. Улыбнулся. — Хорошо. Я подожду. Итачи смотрел на них. На неподвижного, напряжённого, но не уходящего Саске. На расслабленного Юу. Он не улыбался. Не позволял себе. Но что-то в его груди стало чуть теплее. Саске поднялся. Плавно, без рывка. — Уже поздно, — произнёс он. Ни кому конкретно. Юу не спросил «куда ты», не сказал «останься». Только кивнул. Саске прошёл мимо кресла Итачи. Не взглянул. Не замедлил шаг. — Я уже выше тебя, — сказал Юу. Помолчал секунду. — УгрюМыш. Тишина. Итачи почувствовал, как воздух в комнате дрогнул. Чакра Саске на мгновение стала острее, холоднее, будто лёд треснул под ногами и тут же схватился снова. Саске остановился. Не обернулся. Пальцы на левой руке сжались и разжались. — Заткнись. Голос был ровным. Без злости. Без раздражения. Шагнул в коридор. Исчез в темноте. Юу сидел, глядя в пустой проём. Обхватил колени руками. Плечи опустились — не обречённо, скорее устало, как после долгого разговора, в котором сказано всё, что нужно, и теперь оставалось только ждать ответа, которого не будет. Или будет завтра. Или через неделю. Или никогда. Итачи знал это чувство. — Итачи-сан, — голос Юу тихий, без привычной скороговорки. — А он придёт? Вопрос повис в воздухе. Итачи помолчал. Смотрел на Юу. На его бирюзовый затылок. На руки, которые сегодня перехватили кулак Цунаде. — Не знаю. Но теперь у него есть причина. Юу повернулся. — Вы думаете? Итачи встретил его взгляд. — Если он сказал «посмотрим» — он подумает. Если подумает — значит, не закрыл дверь. Юу кивнул. Медленно, будто переваривал каждое слово. Потом улыбнулся, чуть грустной улыбкой, которая за последние дни стала появляться на его лице чаще, чем весёлая, кошачья. — Я подожду. Потянулся, зевнул, поправил полотенце, сложил конспекты. В дверях гостиной задержался. Обернулся. — Итачи-сан, спокойной ночи. Итачи кивнул. Юу скрылся в коридоре, и вскоре оттуда донеслось напевание — кот и бубенчик. Мелодия затихла так же внезапно, как началась, будто он уснул на полуслове. Итачи остался один. Перевёл взгляд на свиток. Строки не читались, он не пытался. Ещё какое-то время посидел в гостиной. Смотрел на пустой дверной проём, на татами, где сидел Саске, на пятно от пролитого чая. Снег за окном всё падал. Потом поднялся. Прошёл на кухню. Зажёг лампу. Достал бумагу. Кисть.«Моя драгоценная Араси.
Завтра вылетаем. Буду к вечеру 20-го.
Жди.
Твой кошак.»
Сложил письмо. Запечатал. Хлопок, дым. Ястреб на подоконнике, склонил голову, протянул лапку. Итачи вложил футляр. Погладил перья. — Лети. Ястреб исчез. Итачи смотрел в пустоту. На столе, где минуту назад лежал листок. Ответа не могло быть — она уже спала в Сейрейтее, за сотни километров отсюда. Но он всё равно ждал. Пальцы нащупали цепочку на шее. Кольцо. Тёплое. «Звяк» — тихий, чистый звук в темноте. Погасил лампу. Спальня пахла им одним: сандалом, деревом. Её запах ушёл полностью. Клубника только в памяти. Персик, если закрыть глаза и вспомнить. Он лёг. Закрыл глаза. Дышал. Ждал утра.* * *
Утро 13 декабря
Ястреб ждал во дворе. Огромный, призванный для дальнего перелёта, расправил крылья, стряхивая с перьев изморозь. Снег лежал белый, нетронутый, хрустящий под ногами. Юу грузил свитки. Медицинские трактаты, конспекты Цунаде, списки — всё аккуратными стопками укладывалось в сумки. Он бормотал себе под нос, проверял, ничего ли не забыл. Взгляд то и дело возвращался к Саске, но вопрос, сорвавшийся вчера с губ, сегодня он не повторил. Только ждал. Итачи стоял напротив Саске. Его взгляд ушёл в сторону, на заснеженный сад. Пустой рукав заправлен в карман. Плечи напряжены. Снег падал на их плечи, на волосы, на ресницы. Саске не стряхивал. — Она ждёт, — сказал он. Голос хриплый, с металлом, который не мог скрыть. — Да. — Итачи помолчал. — И я тоже. Он протянул ключ. Маленький, металлический, с гербом Учиха. Единственное, что осталось от старого дома, кроме руин. — Береги дом. Саске взял ключ. Сжал так, что костяшки побелели. Не сказал «возвращайся». Не сказал «я буду ждать». Сжал, и это было ответом. Юу, уже стоявший у ястреба, замер. Посмотрел на ключ в руке Саске. На его пустой рукав. На застывшее лицо. Открыл рот и закрыл. Вчерашний ответ: «посмотрим» всё ещё висел в воздухе. Он не стал спрашивать снова. Только кивнул — себе, Саске, утру. Итачи взобрался на ястреба. Юу следом. Саске стоял на пороге. Не махал. Просто смотрел. Итачи не оборачивался. Но когда ветер уже подхватил ястреба, он сказал не громко, так, чтобы долетело до Саске, если тот хотел услышать: — Ты знаешь, где меня найти, Саске. Не «прилетай». Не «я буду ждать». Просто дверь открыта. И когда придёт время, Саске сам решит, войти или нет. Саске не ответил. Только ключ в пальцах заметно дрогнул, будто сжал сильнее, а потом ослабил хватку. Плечи, напряжённые до этого, опустились с тем тяжёлым выдохом, который бывает, когда принимаешь то, от чего не мог отмахнуться. Он выдохнул так, будто подтверждал что-то для себя. Принял. Краем глаза, уже с высоты, Итачи увидел, как Саске медленно, словно через силу, перевёл взгляд с заснеженного сада на ястреба. Не поднял головы, только скосил глаза, и этого короткого, острого движения хватило, чтобы Итачи прочитал в нём всё: и то, что сказано, и то, что не будет сказано никогда. Саске поджал губы в тонкую, белую нить. Челюсть сжалась, желваки заходили под кожей. Он не плакал: Саске никогда не плакал там, где мог видеть кто-то другой. Но Итачи заметил, как дрогнули его ресницы будто он моргнул, чтобы прогнать то, что не должно было появиться. Саске поправил пустой рукав — жест, который Итачи видел сотни раз: «Иди. Я справлюсь». Ключ в его руке больше не двигался. Саске стоял, глядя в одну точку — туда, где ястреб растворялся в сером небе. А потом медленно перевёл взгляд. На север. Туда, где за сотни километров отсюда лежал Сейрейтей. Смотрел туда всего секунду. Меньше. Просто повернул голову и тут же опустил. Словно проверял компас, о существовании которого сам ещё не знал. Он стоял и смотрел. Не уходил. Даже когда фигура стала неузнаваемо маленькой, даже когда ветер начал заметать следы. Итачи отвернулся первым. Челюсть его, всё это время сжатая, медленно отпустила. Поместье Учиха уменьшалось внизу: крыша, сад, клён, фигура у входа. Чёрная точка на белом снегу.* * *
В пути
Ястреб рассекал облака. Внизу проплывали горы, леса, реки — белые, замёрзшие, укрытые снегом. Солнце то появлялось, то пряталось за тучи, и тогда мир становился бесконечно-серым. Первый день. Второй. Третий. Юу дремал, привалившись к Итачи. Он натянул шарф до самых глаз — на высоте было холодно. Дышал ровно, глубоко. Иногда бормотал во сне: что-то про Цунаде, про осьминогов, про сестру. Итачи слушал и почти улыбался. Почти. Среди ночи ястреб качнуло воздушной ямой. Юу проснулся от толчка, потёрся носом о шарф. — Итачи-сан, вы спите? — Нет. — Когда вы в последний раз спали? Итачи не ответил. Юу вздохнул, заворочался, устроился поудобнее и снова уснул. А наутро ястреб пошёл над горной грядой. Снег здесь лежал нетронутый, слепящий, уходящий в серое небо так, что линия горизонта исчезала. Внизу блеснула вода. Озеро. Замёрзшее, но через всю его поверхность, от берега до берега, тянулся ровный рубец. Тёмная полоса льда — более молодого, более гладкого — рассекала старое, припорошенное снегом полотно надвое. Вода, расколотая пополам и сошедшаяся снова. Шрам. Итачи узнал его сразу. Изгиб береговой линии, чёрные ели полукругом, торчащий из воды валун, похожий на сломанный зуб. Здесь они шли пешком несколько месяцев назад. Здесь она провалилась под лёд и сломала руку. Здесь Хитсугая разодрал озеро до самого дна. Пальцы на поводьях ястреба сжались. Коротко. Сильно. Костяшки побелели и тут же отпустили — он заставил их расслабиться усилием воли. Чакра не дрогнула, лицо осталось неподвижным, но дыхание сбилось на полтакта: вдох вышел глубже, чем нужно, выдох резче. Ястреб качнулся. Юу проснулся от этого движения. Заворочался под шарфом, высунул нос: — Итачи-сан? Что-то случилось? Итачи не ответил. Смотрел вниз. Юу проследил его взгляд. Озеро, с тёмной полосой через всю белую гладь, будто кто-то рассёк его пополам, и рана затянулась свежим льдом. Он нахмурился, потёр спросонья глаза, перевёл взгляд обратно на Итачи. Заметил, как напряглась его спина. Как пальцы — всегда такие точные, не знающие дрожи — сжимали поводья чуть крепче, чем нужно. Юу уже открыл рот, чтобы спросить снова, и осёкся. Он знал этот взгляд. Не читал — чувствовал. Так смотрят не на место, а на то, что в нём осталось. Воспоминание. Боль. Что-то, что нельзя потревожить вопросом. Итачи молчал. Юу не стал переспрашивать. Придвинулся ближе. Укутался в шарф до самых глаз и сидел так, пока озеро не исчезло за горизонтом. Потом тихо, без обычной трескотни, спросил: — Это там, где сестрёнка упала? Итачи не ответил. Но его плечо чуть опустилось. На волосок. Юу заметил. Потом перевёл взгляд ниже, туда, где на груди Итачи, поверх юкаты, поблёскивало кольцо. Замер на секунду. Ничего не сказал. Ястреб летел дальше. Озеро осталось позади — белое пятно с тёмной чертой посредине, затем точка, затем ничего. На пятый день погода испортилась. Ветер стал резче, снег плотнее, ястреб летел ниже, уворачиваясь от порывов. Итачи придержал Юу за плечо, когда тот едва не соскользнул. Юу что-то невнятно пробормотал и привалился к нему — сонный, тяжёлый, тёплый. Итачи не убрал руку. Держал. Охранял. На шестой день они увидели море. Тёмно-синее, бескрайнее, сливающееся с горизонтом. Юу проснулся, высунул нос из-под шарфа, посмотрел вниз и выдохнул: — Скоро. — Скоро, — повторил Итачи. Ястреб пошёл на снижение. Порт пах рыбой, дёгтем и чужой суетой. Юу спрыгнул первым, разминая затёкшие ноги, огляделся и сразу потянул носом воздух. — Итачи-сан, я сейчас! — И сорвался с места, мелькнув бирюзовыми волосами в толпе. Вернулся через десять минут с двумя порциями запечённого картофеля с маслом и дымящимися палочками кальмаров. Протянул одну Итачи. — Ешьте. Вы не спали, не ели — свалитесь опять. Сестрёнка меня убьёт. Итачи взял порцию. Не сказал ни да, ни нет. Но есть начал: молча, методично, понимая, что спорить бесполезно. Юу наблюдал из-за плеча, жуя свой картофель, и довольно кивнул, когда тарелка опустела наполовину. Взгляд Итачи замер. Продавец фруктов. Корзина манго. Он подошёл, взял первый плод, понюхал, надавил на кожицу. Отложил. Второй. Третий. Продавец сначала косился, но потом замер под коротким взглядом — слишком быстро понял, с кем имеет дело. Итачи не торопился. Юу придвинулся ближе, заглядывая через плечо. Итачи чувствовал его дыхание, сбившееся на двенадцатой минуте, когда он отбраковал почти спелый плод. Запомнит. Расскажет сестре. Это было написано на его лице: в лёгком прищуре, в том, как он покусывал губу, сдерживая улыбку. — Я сейчас, — вдруг сказал Юу. И сорвался с места. Шаг, другой, третий. Суета порта сомкнулась за его спиной. Итачи не провожал взглядом, знал, что Юу вернётся. Восприятие работало на автомате: шаги, голоса, запахи. И один из них, приторный, тянущийся из-под одного из навесов с выцветшей вывеской. Шоколад. Итачи понял. Молочный, с клубнично-йогуртовой начинкой — её любимый. Юу запомнил. И теперь хотел повторить сам, без просьб. Итачи отвернулся к лотку. Двадцать минут он перебирал манго, пока корзина не наполнилась идеальными: ни одного лишнего. Туда же отправились ананасы, клубника — экзотика для этих северных портов. И на самое дно, придавленные сверху, жёсткие зелёные яблоки. Кислые. Для Хитсугаи. Он запечатал корзину в свиток. Проверил печать. Когда убирал свиток за пазуху, восприятие щёлкнуло, как затвор. Грубый, настойчивый голос отделился от общей какофонии: «Эй, бирюзовый...» Юу не звал. Не успел. Его чакра дёрнулась — коротко, растерянно — и замерла. Итачи не обернулся. Второй голос ниже, ближе. Уже знал: двое. Просчитал дистанцию, траекторию, время. Восемь метров. Один шаг мгновенной поступи. Шагнул. Бесшумно, как всегда. Оказался за спиной Юу в тот момент, когда второй бандит перекрыл ему обзор. Не заслонял. Не отодвигал. Просто встал там, где должен был стоять. Шаринган не включал. Даже рук не поднял. Только посмотрел сверху вниз, без единого движения бровей. Тишина длилась не дольше удара сердца. Бандиты отступили. Растворились в толпе, будто их и не было. Итачи не следил за ними. Бесполезно. Они не вернутся. Он перевёл взгляд на Юу. Тот всё ещё сжимал в руке коробку молочного шоколада, с клубнично-йогуртовой начинкой. Для сестры. Пальцы чуть дрожали, но коробка не помялась. Итачи отметил это. — Всё? Голос ровный, без вопроса. Он знал ответ. — Ага, — выдохнул Юу. Гортань дёрнулась, но он быстро взял себя в руки. Поправил лямку. — Шоколад цел. Итачи кивнул. Развернулся к пирсу. Юу пошёл следом. Через десять шагов его дыхание выровнялось. Ещё через пять он уже смотрел по сторонам с обычным любопытством, словно ничего не случилось. Итачи не оглядывался, но краем уха слышал, как Юу тихо выдохнул, пробуя слово на вкус, но не произнося вслух: «Спасибо». Он не ответил. Не нужно было. Призыв. Другой ястреб — крупнее, злее, нетерпеливо бил крыльями. Старый исчез в дыму. Юу забрался на спину, натянул шарф до самых глаз. Итачи поднялся следом. Погладил по тёплой холке. Ястреб взмыл в серое небо. Порт остался внизу. Они летели дальше. Юу молчал, и это было правильнее любых слов. На седьмой день — последний перед Сейрейтеем. Небо очистилось, ветер стих, ястреб летел ровно, не сбавляя скорости. Итачи сидел с прямой спиной. На шее цепочка с кольцом. Лёгкий звон при каждом взмахе крыльев. Под юкатой, у сердца мешочек. Там, где лежали фотография, бирюзовая прядь её волос и два кольца. Тёплые. Живые. Пульсирующие в такт его дыханию. В кармане её письма. Он знал каждое наизусть. «Чёртов властный кот». «Задушит к чертям». «Жёлтенькие цыплятки». «Не смей умирать». «Я считаю часы». «Мы все ждём». Он вёл ястреба на северо-запад, без остановок. Двадцатое. Он рассчитал этот срок. И держал слово, даже перед самим собой. Семь дней. Считал их по закатам. Каждый приближал. Каждый напоминал, что она всё ещё далеко. Ветер нёс холод, а не её запах. Рука, которой он держал Юу, помнила другое плечо. Тоньше. Теплее. Он сидел на ястребе, и между ними были тысячи километров пустого неба. Он не улыбался. Но что-то в его лице едва заметно менялось. Тень тепла. Уголок губ чуть расслаблен. Впереди Сейрейтей. Впереди она. Впереди дом. Юу снова уснул, привалившись к нему. Итачи поправил шарф, укутывая его плотнее. Потом положил руку на мешочек на груди. Кольца отозвались теплом. Он чувствовал их даже сквозь ткань. Ветер свистел в ушах. Облака проплывали мимо: белые, плотные. Он закрыл глаза. Всего на минуту. И увидел их встречу. Она выбежит первой. Не вытерпит, сорвётся с места, едва почует его чакру. Ей плевать на холод, на ветер, она никогда не умела ждать, когда можно бежать. Хитсугая будет стоять на крыльце — прямой, строгий, делая вид, что контролирует ситуацию. Но Итачи знал: его пальцы уже сжаты в рукавах, а реацу дрожит на полтона выше обычного, выдавая. Она врежется в него на полной скорости — не рассчитает, как всегда. Повиснет на шее, стиснет рёбра так, что хрустнут. Зарычит, зашипит, заплачет, засмеётся — всё сразу, в первые три секунды, без пауз и перехода. Будет тыкаться носом, мокрая от слёз и снега, дёргать за волосы, сжимать до синяков, кусать плечо, не в силах выплеснуть всё, что копила эти два месяца. Потом отстранится на мгновение и ударит кулаком в грудь. За то, что был далеко. За то, что не спал. За то, что не писал лишний раз. И уткнётся снова, уже тихо. Урча. Её живот — больше, чем два месяца назад — будет прижиматься к его груди. Она схватит его ладонь и прижмёт туда, где толкаются котята. «Чувствуешь? Девочка дерётся. Мальчик спит. Ничего не меняется». Засмеётся, запрокинув голову, и снег упадёт на её ресницы. Хитсугая подойдёт не сразу. Даст ей минуту. Потом положит ладонь на её затылок, и посмотрит на него поверх бирюзовых волос. В этом взгляде будет всё: «долго», «как ты», «она ждала», «я тоже». Короткий кивок. Но Итачи почувствует его руку на своём плече — ледяную, твёрдую, и этот холод скажет больше любого тепла. Итачи не пытался угадать точно. Просто ждал.
