Араси — новый герой?

      Утро 14 ноября

      Итачи мыл посуду.              За окном падал редкий, ленивый снег — не тот, что обещал буран, а тихий, почти прозрачный. Солнце ещё не поднялось над лесом, и кухня тонула в холодноватом полумраке. Тёплая вода текла по пальцам, губка скользила по керамике — простые, ясные ощущения, ставшие за эти две недели успокоительным ритуалом.              Юу ворвался на кухню так стремительно, что дверь отъехала со стуком.              — Итачи-сан! Хватит!              Итачи замер. Губка в руке. Медленно обернулся.              Юу стоял посреди кухни: взъерошенный, красный, сжав кулаки. Бирюзовые волосы торчали в разные стороны, на макушке от электрических колыханий чакры подскочили «кошачьи уши», как у неё, косоде завязано криво, явно впопыхах. Он тяжело дышал — не от бега, от решимости.              — Я взрослый! — голос звенел, но не срывался. — Я могу сам встать, сам дойти до Цунаде-сама и сам помыть свою тарелку!              Итачи смотрел на него. Молчал.              Саске, привлечённый шумом, возник в дверном проёме. Прислонился плечом к косяку. Наблюдал, взгляд переходил с Юу на брата и обратно.              Пауза затягивалась. Юу не отводил взгляда, подбородок вздёрнут, ноздри раздувались, пальцы всё ещё сжаты в кулаки. Дрожала жилка на шее — Итачи заметил. Частый пульс. Юу боялся. Но не отступал.              — Принято, — голос Итачи прозвучал ровно, без тени раздражения или обиды. — Ужин в семь. Опоздания не катастрофичны.              Он вернулся к раковине. Движения остались такими же плавными, как прежде, никакой заминки, никакого лишнего звука.              Юу выдохнул. Плечи опустились, кулаки разжались. Он стоял ещё секунду, будто не веря, что всё обошлось, потом сдулся окончательно и рухнул на татами.              Саске хмыкнул. В этом хмыке было что-то похожее на уважение: к Юу, который решился, и к брату, который сумел отступить.              Итачи остался один на кухне. Тарелки вымыты. Пол вытерт. Обед уже готов: рис в кастрюле, рыба в холодильнике, овощи нарезаны и ждут своего часа. Делать больше нечего.              Он сел за стол. Посмотрел на пустое место напротив. Раньше там сидела она. Болтала, ёрзала, тыкала палочками в его тарелку, смеялась. Он делал вид, что не замечает. Но замечал каждое движение. Каждый взгляд. Каждый раз, когда она тянулась к его рыбе.              Теперь не за кем было наблюдать. В груди поселился холод, отсутствие. Как комната, из которой вынесли мебель.              Итачи поднялся. Выключил свет.              Вечером того же дня Итачи сидел за столом с кистью в руке. Писал коротко, сдержанно, как всегда.       

      «Юу-кун взбунтовался. Запретил мне его будить.

      Кажется, я теряю хватку.

      Скучаю. Итачи.»

             Призыв ястреба, печать, дым.              Ответ пришёл на следующее утро. Итачи открыл футляр. Почерк её: летящий, с нажимом на «радуйся».       

      «Ты теряешь хватку, кошак?

      Радуйся! Юу-нян вырос — это твоя заслуга.

      У меня всё хорошо, только ножки отекают. Тоширо ворчит, но носит мне чай и мнёт их как варёные спагетти.

      Я смотрю на закат и думаю: интересно, ты смотришь на тот же закат? Опиши мне закат в следующем письме.

      Твоя Буря.»

             Итачи читал. На «варёные спагетти» пальцы, державшие листок, чуть дрогнули. Он явственно представил эту сцену: Хитсугая, мрачный, ворчит, разминает её отёкшие ступни, и она, командует процессом, лёжа на подушках.              Она хотела закат. В следующем письме, отправленном тем же вечером, была только одна строчка:       

      «Закат сегодня был алым, как Шаринган. Надеюсь, твой был мягче.»

             Ночью дом затих. Юу уснул час назад, его ровное, глубокое дыхание доносилось из его комнаты. Саске не показывался с вечера, но его чакра, тёмная и холодная, ощущалась где-то в поместье.              Итачи шёл в дальнюю часть дома. Луна не пробивалась сквозь плотные облака, и только шорох его собственных шагов нарушал тишину в кромешной тьме коридора. Он знал, что Саске не спал. И Саске знал, что он идёт.              Итачи остановился у его двери. Секунду. Другую. Не постучал. Не сказал ничего. Что он мог сказать? «Как ты?» — ложь. «Всё будет хорошо» — он не имел права обещать. «Я здесь» — они оба знали, что это так. Просто постоял. И пошёл дальше.              За дверью было тихо. Саске тоже молчал.              Итачи мог пойти в спальню. Мог лечь, закрыть глаза, вдохнуть остатки клубники. Мог и не пошёл. Не сегодня. Сегодня тишина была слишком громкой.              Он отодвинул сёдзи малой комнаты для занятий: пустой, с голыми стенами и татами. Не зажигал лампу. Сел в центре. Достал из сокровищницы на груди фотографию. Она в поле нарциссов. Бирюзовые волосы разметались по плечам, губы приоткрыты в смехе. В углу снимка бурое пятно. Его кровь, что пропитала фото в пещере Кабуто, когда он держался за жизнь, за этот снимок, за неё.              Смотрел на фото минуту. Две. Потом закрыл глаза. Шаринган вспыхнул.              Чакра потекла с кончиков пальцев — тонкая, алая нить. Он попытался сплести из неё первое звено. Не оружие. Не клинок. Нечто иное: прочное, неразрывное, созданное не для разрушения. Звено вспыхнуло и рассыпалось, не успев обрести форму.              Итачи попробовал снова. Пальцы дрогнули, чакра сорвалась, оставив на коже тонкий порез. Ещё попытка. Ещё. Алое свечение озаряло стены, дрожало, гасло, вспыхивало опять. Порезы множились: на пальцах, на ладонях, на запястьях. Ожоги там, где чакра перегревалась, не выдерживая его концентрации. Он не останавливался.              Через час в дверную щель просочился слабый отблеск чужой чакры. Саске. Итачи почувствовал его: тот стоял в коридоре, в нескольких шагах от двери, неподвижный, молчаливый. Не входил. Просто смотрел.              Итачи не обернулся. Не подал виду, что заметил. Продолжил плести. Но он знал: Саске видел фотографию. Видел, как он смотрит на неё, прежде чем закрыть глаза и начать заново. Видел, что с такой осторожностью не кладут просто снимок. С такой осторожностью держат только то, без чего нельзя дышать.              Саске простоял там несколько минут. Потом его чакра отступила: медленно, неохотно, словно он уходил, но не хотел. Шаги стихли в глубине дома.              К рассвету на ладони Итачи лежало одно-единственное звено. Идеальное. Гладкое. Металл отозвался теплом — его теплом, его чакрой, застывшей в платиновом блеске. Звено не рассыпалось, когда он сжал пальцы. Не обожгло, когда поднёс к губам.              Он смотрел на него долго. Внутри, где-то глубоко под рёбрами, отпустило на миллиметр.              Поднёс к звену кунай. Лезвие скользнуло по гладкой поверхности, не оставив царапины. Ударил ребром — звено даже не дрогнуло. Итачи замер. Посмотрел на свою руку. На следы от ожогов, на пальцы, которые он чуть не сжёг, подчиняя себе эту чакру.              Он создал не украшение, а добровольное проклятие-оберег. Нерушимый узел, который нельзя разорвать, лишь сжечь. Чёрными языками Аматерасу, пожирающими всё, они справятся. Ни меч, ни молот, ни время.              Итачи убрал звено в рукав. Никто не узнает об этом. Но он будет знать. Фотографию в мешочек на груди. Поднялся и вышел, не оборачиваясь. Завтра снова.              Утром грязная тарелка Саске стояла в раковине. Он отнёс её сам. Впервые.

      * * *

      Вечер 17 ноября

      Письмо пришло, когда за окном уже стемнело. Ястреб спикировал прямо на стол, и свет лампы дрогнул от взмаха крыльев. Листок был один, но исписан до самого края. Она торопилась, буквы прыгали, а в конце строчка была зачёркнута и переписана заново.       

       «Тоширо приходит домой в девять вечера, кошак. В девять! Весь окунулся в бумажную работу, представляешь?

      Я теперь знаю, как выглядит ад, он состоит из бланков.

      Я жду, жду... Он говорит: переговоры с Каге, не может как раньше.

      Я держусь. Упрямо жду.

      Но это так выматывает, сидеть и ждать, когда он вернётся.

      Не то чтобы я жаловалась.

      Просто... скучаю по тебе. И по нему тоже. Хотя он рядом.

      Глупо, да?»

             Итачи читал. Пальцы, державшие листок, едва уловимо дрогнули, словно он собирался сжать бумагу, но передумал. Он знал, как она ненавидит одиночество. Знал, что «я держусь» означало «я на пределе». Знал, что Хитсугая, должно быть, приходит домой вымотанным до немоты, и всё равно находит силы быть рядом, потому что иначе она бы не написала «по нему тоже» с такой нежностью.              Он сел за стол. Достал бумагу. Написал коротко, как всегда, без лишних слов:       

      «Учусь. Скучаю. Как котята? Твой кошак.»

             Призыв ястреба. Печать. Дым.       

* * *

      Утро 18 ноября

      Кабинет Цунаде стал привычным, как собственная кухня: запах трав, холодный свет из окон, три аквариума у стены. Осьминоги, казалось, уже узнавали Итачи, по крайней мере, перестали шарахаться, когда он опускал руку в воду.              Иннервация была доведена до автоматизма. Итачи работал, не глядя на ладонь; пальцы сами находили нужные точки, чакра текла ровно, электрический импульс проходил точно по заданной траектории. Цунаде только усложняла задачу: теперь осьминог двигался, извивался, уворачивался от прикосновения. Потом она добавила второго. Потом помехи: громкий звук, яркий свет, отвлекающий вопрос. Итачи не сбился ни разу.              Юу тоже прогрессировал. Пыхтел, но тянулся за Итачи — соревновательный дух, подогреваемый желанием не отставать. В перерывах мельтешил рядом: подсказывал, комментировал, иногда болтал, как она и велела: о погоде, об осьминогах, о Саске. Итачи не отвечал, но и не прогонял.              Вечером того же дня пришло письмо. Короткое, с восклицательными знаками и кляксой на слове «персиком». В углу пририсовка: недовольная кошачья мордочка с клыками.       

      «Коша-ак, а ты молочные коктейли пьёшь? У нас же традиция!

      Мы вот купили сиропы с разными вкусами! Даже со смородиной и персиком!

      Но Тоширо так и не хочет пить их каждый день!

      Чёртов властный кот!»

             Итачи перевёл взгляд на блендер. Тот стоял на полке, нетронутый с момента их отлёта. Поставил его на стол. Достал молоко, протеин, арахисовую пасту. Снял с полки три стакана.              Юу, учуявший движение, просунул голову в кухню:              — О! Итачи-сан, вы что, коктейли делаете?! Мне как сестрёнке в прошлый раз! С тремя вкусами! Клубника, шоколад и... и банан! У нас есть мороженое?              — Есть.              Итачи уже готовил, не оборачиваясь. Юу запрыгал на месте, в точности как она, когда радовалась.              Саске появился в дверях, привлечённый шумом. Посмотрел на блендер, на стаканы, на брата. Сощурился:              — Что это?              — Коктейли, — Юу уже тараторил, размахивая руками. — Итачи-сан делает! Сестрёнка писала, что у них традиция! А мы теперь тоже будем!              Саске перевёл взгляд на Итачи.              — Я не ем сладкое.              Итачи кивнул. Взял стакан. Протеин, молоко, никакого сахара. Поставил перед Саске.              — Простой. С протеином.              Саске посмотрел на стакан. На брата. Снова на стакан. Потом взял его левой рукой. Не поблагодарил, но поднёс к губам. Глотнул. Поморщился, но не отодвинул.              Себе Итачи сделал как раньше делал Хитсугая: арахисовая паста, протеин, банан. Медленно, точно отмеряя пропорции, как будто повторял заученный рецепт. Для набора массы, как велела она, чтобы был такой же откормленный, как снежный барс.              Отмеряя протеин, он вдруг подумал: Хитсугая сейчас, наверное, делает такой же коктейль для неё. У них на кухне. Она сидит рядом, болтает ногами, командует: «Больше сливок, любовь моя, ты не жалеешь меня». А он закатывает глаза, но добавляет.              Ложка в пальцах Итачи дрогнула. Протеин просыпался на стол — белая пыль на тёмном дереве. Он смотрел на эту пыль секунду. Две. Потом смёл ладонью в раковину. Налил молоко. Включил блендер.              Юу схватил свой стакан с тремя вкусами и тут же выпалил:              — Вкусно! Саске-кун, попробуй мой! Ну давай!              — Отстань.              — Ну капельку!              — Я сказал нет.              Итачи пил свой коктейль, стоя у окна. Падал редкий снег. Тёмные крыши Конохи, огни в чужих окнах, холодный воздух, сочащийся сквозь щели в раме. На кухне пахло молоком и бананами. Юу тараторил, Саске огрызался, блендер ещё хранил тепло от работы.              Традиция прижилась. Через день, перед тем как Юу уходил в свою комнату, Итачи доставал блендер. Молоко. Протеин. Мороженое. Саске брал свой стакан — простой, с протеином — уже не глядя. Автоматически, будто так было всегда. Юу заказывал клубнику с шоколадом и бананом. Итачи делал. Себе так, как раньше делал Хитсугая.              Пили молча. Иногда Юу что-то говорил. Саске огрызался. Итачи не отвечал. Но блендер доставался, как ритуал.       

* * *

20 ноября

      Письмо пришло, когда за окном уже стемнело. Ястреб возник прямо над кухонным столом, и Итачи протянул руку. Птица послушно опустилась на запястье.              Без клякс, но с пририсовкой в углу: коварная кошачья мордочка с высунутым языком.       

      «Кошак! Мамулечка в восторге от кружки! Сказала, будет пить из неё только чай с мятой.

      Папулечка ходит по дому в зелёном шарфе и всех спрашивает, идёт ли ему. Как кот с бантом, честное слово!

      Юма-нян сказал, что сёги от тебя и Тоширо — лучший подарок. А Тоширо уже выиграл у него. Представляешь?

      Выиграл у подростка и ходит гордый. Чёртов властный кот!

      Скучаю. Твоя Буря.»

             Итачи читал. На «выиграл у подростка и ходит гордый» не сдержал короткий выдох, едва слышный в тишине кухни. Представил Хитсугаю: капитан Десятого отряда сидит напротив Юмы и побеждает, с тем же выражением лица, с каким подписывает приказы. А потом ходит гордый, и она дразнит его.              Письмо отправилось в карман юкаты. За окном ветер гнал позёмку. Снег обещал усилиться к утру. В Конохе становилось холоднее, почти как в Сейрейтее. Почти.       

* * *

22 ноября

      Вечером, когда Итачи мыл посуду после ужина, Юу, который теперь сам накрывал на стол, сам убирал свою тарелку и даже пытался помогать с готовкой, вдруг замер у окна.              — Итачи-сан, гости.              Итачи не обернулся, уже чувствовал. Две знакомые чакры приближались со стороны главной улицы. Одна горячая, яркая, как пламя. Вторая спокойнее, но с острым медицинским отточием.              Дверь открылась тише, чем когда Наруто приходил один.              Сакура переступила порог, держалась немного скованно. Оглядела поместье: чистое, обжитое. Две кружки на столе. Её взгляд задержался на долю секунды дольше, чем на остальном. Ничего не сказала.              Наруто шёл следом. На этот раз он не врывался, просто кивнул Итачи, широко улыбнулся Юу и сразу направился к Саске.              Саске, сидевший в углу, не поднял головы. Но Итачи заметил, как дрогнул его короткий, косой взгляд в сторону Сакуры. Заметил, как напряглась его спина, когда она вошла. Не отвёл глаз от свитка, но больше не читал, пальцы замерли на краю бумаги.              Сакура тоже заметила. Итачи увидел, как она на секунду задержала дыхание, прежде чем поклониться.              — Простите за вторжение. Я хотела проверить, как Саске-кун.              Итачи поставил для них чай.              Наруто плюхнулся рядом с Саске, толкнул плечом слишком сильно, слишком шумно, явно нарочно, чтобы разбить напряжение. Саске дёрнулся, но не отодвинулся, лишь бросил злой взгляд. Наруто не заметил, уже зашептал что-то ему на ухо. Юу тут же подсел к ним, и уже через минуту оттуда доносились обрывки их шумного разговора.              Сакура села напротив Итачи. Цепкий зелёный взгляд скользнул по его лицу, очевидно выцепляя тени под глазами, чуть заметную бледность. Как медик, знающий цену недосыпу.              — Итачи-сан... вы хорошо спите? Едите?              — Да.              Она не настаивала. Но перед уходом достала из сумки небольшой свёрток.              — Это успокоительный сбор. Заваривать на ночь. Он не вызывает сонливости, но помогает... — она запнулась, подбирая слова. — Помогает не думать.              Итачи смотрел на свёрток. Медленно кивнул. Принял.              Сакура выдохнула, будто сдала экзамен. Поднялась. У двери обернулась на Саске. Тот не смотрел.              Наруто прощался последним, хлопнул Саске по плечу, тот дёрнулся, но на этот раз не зашипел, просто отодвинулся. Юу махал обоим, хихикая. Сакура поклонилась ещё раз — тихо, с достоинством — и вышла следом за Наруто. Когда дверь закрылась, пальцы Саске дрогнули. Едва заметно.              В доме стало тихо, но не пусто. Тепло от чашек ещё держалось на столе. Саске поднялся и вышел, не глядя ни на кого. В свою комнату.              Итачи прошёл на кухню. Поставил чайник. Пока вода грелась, сел на татами, прислонился спиной к стене. Глаза закрылись сами. Не спал, просто слушал. Тишину. Своё дыхание. Стук собственного сердца.              Чайник закипел. Итачи не пошевелился. Лишь через минуту встал, залил сбор Сакуры кипятком. Поставил дымящуюся кружку на стол. Не притронулся.              Вышел на веранду. Снег всё шёл.              Заняться было нечем. Раньше в это время дом не затихал так рано. Хитсугая возвращался с переговоров, и тишина взрывалась. Она набрасывалась на них из-за угла, кусала, царапалась, провоцируя догонялки, и её хихиканье разносилось по всему дому. Или наоборот, лениво ластилась, забиралась к нему на грудь и урчала, пока он гладил её, перебирая бирюзовые пряди, а Хитсугая «незаметно» подкрадывался под её руку сам, хотя никогда бы в этом не сознался. Их возня была привычным шумом, без которого вечера теперь казались неполными.              До ночной тренировки ещё три часа. Он стоял у перил и смотрел, как белые хлопья падают на замёрзший сад. Слушал, как они шуршат, касаясь земли. Не думал ни о чём. Просто стоял. Ждал.              Позже он сидел за столом. Напротив кружка с заваренным сбором. Пар поднимался над поверхностью, пах травами и чем-то горьковатым, успокаивающим. Он не пил. Просто смотрел на кружку. Пальцы коснулись горячей керамики, обожглись. Не отдёрнул руку. Тепло было приятным. Живым. Сделал глоток. Горько. Почти как чай по утрам, когда Хитсугая ворчал, что она пересыпала заварку.              Итачи поставил кружку. Не допил. Но сбор не выбросил, поставил на полку, рядом с чашками. Рядом с блендером. Рядом с тем, что постепенно становилось частью этого дома.              Письмо пришло, когда за окном уже стемнело. Итачи протянул руку, но птица не отдала футляр сразу, клюнула палец. Так делал только один ястреб.              Футляр был холоднее обычного, пропитанный чужой реацу. Почерк не её: жёсткий, угловатый, без единой лишней черты. Буквы вгрызались в бумагу, как приказы.       

      «Учиха.

      Она спит. Третий час уговаривал — спорила, что дождётся письма.

      Пишу сам, пока не проснулась.

      С переговорами сложности. Прихожу поздно.

      Когда прихожу, Араси-чан делает вид, что не ждала. Я делаю вид, что верю.

      Раньше она засыпала на твоём плече. Теперь только на моём. Непривычно.

      Она говорит, что ты смотришь на тот же закат.

      Быстрее бы ты закончил свою практику. Здесь всё не так.

      Хитсугая Тоширо.

      

      P.S. Эта птица укусила меня, когда я забирал футляр. Дурная порода.»

             Итачи читал. На «непривычно» пальцы замерли. Хитсугая не писал «скучаю». Он писал: «она засыпала на твоём плече, теперь только на моём». Больше, чем признание. Приглашение.              Перечитал постскриптум. Представил, как капитан Десятого отряда борется с ястребом. Короткий выдох сорвался с губ, почти смех. Он сел за стол. Достал бумагу. Ответил коротко, но иначе, чем писал ей:       

      «Практика идёт.

      Держи её. Привыкай.»

      

* * *

День 25 ноября

      Итачи не спал почти трое суток.              Он не планировал этого. Просто в среду звенья наконец начали получаться, не случайно, а закономерно. Стоило прерваться на сон, и навык уходил, пальцы забывали, чакра срывалась, поэтому он сказал себе: ещё час. Потом ещё.              Когда он наливал утренний чай, рука зависла над кружкой. Смотрел на рябь, а думал о том, что его дни теперь похожи на этот чай: один и тот же цвет, один и тот же вкус, одна и та же последовательность. Проснуться. Посуда. Тренировка. Архив. Письма. Спальня. Её запах слабеет.              Он знал, что это — защита. Так разум прячется от пустоты, выстраивая ритуалы, как баррикады. Знал и продолжал. Потому что альтернативой была тишина, в которой он оставался один на один с тем, что отказывался называть вслух.              В четверг ему наконец повезло. После двух недель тупиков — свитков, которые вели в никуда, техник, опровергавших самих себя, и одного ложного следа, который стоил ему восьми часов сна, — он наткнулся на развилку в исследованиях Узумаки. Три направления. Регенерация клеток, стабилизация чакры, подавление отторжения. Бессмысленные по отдельности, они складывались в систему только вместе. Если отложить одно до утра, связь потеряется. Он знал это по опыту. Остался.              Днём занятия у Цунаде, где он обезболивал осьминогов с закрытыми глазами: руки уже помнили путь лучше, чем зрение. После обеда архивы. Свитки. Конспекты. Иероглифы, которые расплывались, если он смотрел слишком долго. Он сжимал переносицу пальцами, ждал, пока мир сфокусируется обратно, и продолжал.              Ночью малая комната. Шаринган. Алый свет его сконцентрированной чакры. Звенья, которые рассыпались в пальцах одно за другим. Он не считал попыток. Не считал порезов. Ожоги от чакры пульсировали тупой болью, он почти не замечал её. Просто продолжал. Методично. Как всегда.              Юу заметил на второй день. Итачи сидел за столом, перед ним стояла нетронутая тарелка; он наложил рис, рыбу, овощи, ровно как для Саске и Юу, но не съел ни куска. Юу открыл было рот, и закрыл. Ничего не сказал. Только вечером поставил перед ним стакан с молочным коктейлем. Итачи выпил ровно половину. Ровно столько, чтобы тело не отказало раньше времени. Не наслаждение. Механика.              На третий день Юу, мелькнувший в дверях, заметил: слишком прямая спина, слишком размеренные движения, отсутствие лишних жестов. Нахмурился, как она, когда готова была вонзиться клыками. Промолчал. Итачи знал, что Юу смотрит. Знал, что тот беспокоится. Не остановился.              К вечеру третьего дня он сидел за столом в библиотеке госпиталя. Свиток по клеточной регенерации Узумаки лежал раскрытым, рядом его собственные записи, исписанные мелким почерком. Последняя строчка, недописанная: «Техника стабилизации теломер. Необходим донор с…»              Он перечитывал один и тот же абзац в четвёртый раз. Строчки плыли.              Месяц. Месяц в архивах, а он даже не приблизился. Цунаде права то, что он ищет, искали десятилетиями. Он не умнее всех, кто пытался до него. Просто упрямее. Просто больше боится.              Итачи сжал край свитка. Бумага хрустнула. Он ослабил пальцы, на полях осталась вмятина от ногтя. Разжал. Выдохнул. Перечитал абзац в пятый раз.              На секунду показалось, пахнет клубникой. Здесь, в библиотеке, среди пыли и старой бумаги. Он вдохнул глубже. Ничего. Моргнул. Не помогло. Иероглифы расползались, теряли очертания, сливались в серую рябь. Он попытался сфокусироваться, сжал край стола пальцами, впился ногтями в дерево. Острая, короткая боль прорезала туман на секунду. Он успел прочитать ещё две строчки.              Потом мир качнулся. Не резко. Сначала просто лёгкий наклон, как если бы кто-то невидимый толкнул стол. Итачи выпрямился, схватился за край. Дерево под пальцами было холодным, шершавым. Держался за него, ждал, пока комната перестанет вращаться.              Она не перестала.              Толчок в висках. Глухой, болезненный. Пульс участился, заглушая шорох страниц. Итачи встал. Ноги держали, но он почувствовал, как дрожат мышцы, как каждое движение требует усилия, которого уже не осталось. Свет лампы расплылся жёлтым пятном.              Сделал шаг. Второй. Иероглифы на стеллажах превратились в сплошные чернильные пятна. Запах старой бумаги стал удушающим, приторным. Итачи попытался вдохнуть глубже. Лёгкие не слушались.              Третий шаг и пол ушёл из-под ног.              Он падал долго.              Слышал, как свитки сыплются с полок: один, другой, третий. Как задевает плечом угол стола. Как гулко ударяется головой о деревянный пол. Боль пришла не сразу, сначала пустота, чёрный провал. Потом тишина. Плотная, как вода на глубине.              Юу нашёл его, когда уже стемнело. В библиотеке только одна лампа ещё горела над заваленным свитками столом.              — Итачи-сан!              Тряс его за плечо. Итачи чувствовал это прикосновение сквозь пелену. Ладонь была горячей, почти обжигающей. Зелёная, спокойная чакра сканировала тело, находила очаг за очагом.              — Итачи-сан, вы слышите меня?!              Итачи попытался ответить. Вместо слов хриплый выдох. Губы не слушались. Веки тоже.              Юу ругался, Итачи слышал обрывки: «…трое суток…», «…ел хоть что-то, кроме коктейлей?..», «…если сестрёнка узнает…». Голос срывался, дрожал, но руки были твёрдыми, чакра текла ровно, без сбоев.              Итачи хотел сказать: «Не тащи меня. Сам дойду». Вместо этого снова провалился в темноту.       

* * *

      Очнулся в поместье.              Пахло деревом, снегом и едва уловимым, почти исчезнувшим шлейфом клубники, который тянулся из спальни. Кто-то зажёг лампу, свет был приглушённым, не бил в глаза.              Юу сидел рядом. На краю футона. Пальцы на запястье Итачи — проверял пульс. Держал ровно, не дёргался.              — Вы меня напугали, Итачи-сан, — голос тихий, без обычной скороговорки.              Итачи смотрел в потолок. Не ответил.              Юу не убрал руку. Пальцы на запястье чуть дрожали, только сейчас, когда Итачи очнулся, позволил себе эту дрожь.              — Я не хочу потерять ещё одного близкого человека.              Снег бесшумно падал за окном.              Юу сглотнул. Говорил тихо, глядя в сторону, не на Итачи.              — Вы с Тоширо теперь моя семья. Не только сестрёнка. — Слова падали в тишину тяжёлые, незнакомые для его голоса, привыкшего к смеху и трескотне. — И вы оба… вы оба мне нужны.              Долгая пауза.              Юу убрал руку с запястья. Проверил пульс на шее: профессионально, коротко. Убедился. Отпустил.              — Пожалуйста, берегите себя. Ради неё. И ради меня.              Итачи смотрел в потолок. Веко дрогнуло, один раз. Тело было чужим: тяжёлым, непослушным. Даже палец пошевелить усилие. Не ответил. Но когда Юу зашевелился, его пальцы — усталые, всё ещё слабые — на секунду сжали край рукава Юу. Не удержали. Просто коснулись.              Юу замер. Посмотрел на эту руку. Ничего не сказал. Кивнул.              В дверях стоял Саске. Итачи не слышал, когда он появился. Просто открыл глаза, а он уже там. Бледный, с перекошенным лицом. Левая рука сжата в кулак. Дышал тяжело, часто.              — Что с ним?              — Истощение. Не спал. Трое суток, — продиктовал Юу.              Саске смотрел на Итачи. На порезы на пальцах — тонкие красные линии, которые тянулись от кончиков до ладоней. На ожоги от чакры там, где звенья рассыпались, обжигая кожу.              Итачи встретил его взгляд. Сил на разговор не было, но он не отводил глаз.              — Ты идиот? — голос Саске прозвучал хрипло, срываясь на рык. — Спать надо иногда. Гений.              — Ты беспокоишься, — голос Итачи был слабым, но ровным.              Саске резко выдохнул: коротко, зло. Отвернулся.              — Заткнись.              И вышел. Без стука двери, без лишних слов. Просто исчез.              Юу проводил его взглядом. Покачал головой, но промолчал.              — Вам нужно поспать, Итачи-сан. По-настоящему. Я прослежу.              Итачи не спорил. Не было сил.              Саске принёс воду. Поставил стакан на пол рядом с футоном молча, не глядя на брата.              Юу помог Итачи сесть — легко, без видимых усилий. Итачи сквозь пелену отметил это: раньше Юу кряхтел, таская сумки со свитками. Теперь держал его, как пушинку.              Потом Юу переодел его: стянул пропитанную потом юкату, натянул чистую, сухую. Движения были быстрыми, уверенными, без лишней стеснительности. Руки медика, привыкшие раздевать пациентов. Когда Итачи переодевался, мешочек выпал из складок старой одежды. Фотография скользнула по татами.              Юу поднял. Замер.              — Сестрёнка здесь красивая, — сказал тихо.              Итачи молча протянул руку. Юу отдал фото аккуратно, без лишних движений. Проверил, затянут ли шнурок на мешочке. Завязал потуже. Вернул на грудь Итачи, под ткань свежей юкаты.              — Не потеряйте, — сказал он. — Это всё, что у вас есть.              Итачи посмотрел на него. Кивнул.              Саске стоял в дверях. Он видел снимок.              Итачи закрыл глаза. Сознание плыло, проваливаясь в темноту. Где-то на границе, сквозь вату в ушах, пробивались голоса.              — …пятнадцать лет. Может, двадцать…              Юу. Голос дрожал.              — …ты тоже её семья. Ты должен знать.              Пауза. Потом другой голос: ниже, резче.              — Понятно.              Саске.              Шаги удалились. Хлопнула дверь.              Сознание Итачи отключилось, оставив только темноту и глухой гул в висках. Но где-то на границе, уже почти не различая слов, он уловил другой звук. Шаги. Саске вернулся. Не вошёл, остановился в дверях. Молчал долго. Потом тихо, почти беззвучно, спросил:              — Она знает?              Юу, всхлипнув, ответил:              — Знала. Всегда.              Больше Итачи не услышал ничего.              Позже, проходя мимо комнаты, Саске бросил, не глядя, не останавливаясь:              — Она счастлива. На фото.              И ушёл.              Итачи не помнил, как уснул. Утро началось с того, что Юу бесшумно поставил на столик рядом с футоном чашку горячего чая. Итачи не притронулся. Тогда Юу ушёл, а через час вернулся снова, уже с подносом: рис и овощи. Итачи съел половину. Не потому что хотел есть. Потому что Юу смотрел.              Позже на столе стояла баночка мази от ожогов. Без записки, без объяснений. Просто маленькая керамическая банка с деревянной крышкой. Саске принёс.              Итачи открыл крышку. Вдохнул запах трав: горьковатый, лекарственный. Пальцы, всё ещё покрытые порезами, дрожали, когда он зачерпнул мазь. Обрабатывал ожоги медленно. Один за другим.              Закончив, Итачи опустил руки на колени. Пальцы в мази, пахнущей травами. Не её запах. Не клубника. Не молоко. Сжал их в кулак. Разжал. Они помнили. Как скользили по её животу: медленно, от рёбер к боку, от бока к округлой вершине. Как под ладонью резко, требовательно толкалась девочка, вся в неё. Как мальчик замирал, прислушиваясь, и только потом спокойно отвечал.              Итачи ушёл в спальню, лёг на кровать, матрас даже не скрипнул.              Хитсугая всегда занимал правый край, она середину, а он, Итачи, левый. Границы были очерчены не словами, а привычкой. Иногда ночью она прижималась к нему грудью, и он чувствовал, как под его ладонью шевелились котята. Толчки были слабыми, сонными, но каждый отзывался в нём защитным инстинктом. Он не говорил ей об этом. Просто держал руку на животе и ждал, пока она снова уснёт.              Теперь под ладонью была только простыня. Холодная. Пустая.              Итачи поднял руку. Провёл пальцами по воздуху там, где когда-то была она. Повторяя округлость, которую помнил. Ничего. Только пустота и тусклый свет лампы. Опустил руку. Выключил свет.       

* * *

День 26 ноября

      В госпиталь Итачи пришёл с опозданием. Цунаде сидела за столом, перебирала свитки. Подняла голову, открыла рот и замерла. Её взгляд упёрся в его руки. В порезы. В ожоги. В дрожащие пальцы, которые он не успел спрятать в рукава.              Она молчала долго. Слишком долго для Цунаде.              — Покажи.              Итачи не двинулся. Она встала сама, подошла, взяла его за запястье, как врач. Перевернула ладонь. Лицо окаменело.              — Чакра молнии. Медицинская чакра. И это, — она ткнула пальцем в ожог, не прикасаясь, но Итачи почувствовал жар её гнева, — это твоя собственная. Ты используешь три разных потока, Итачи. Без отдыха. Без восстановления.              Она отпустила его руку. Отошла к окну. Спина напряжена, плечи прямые.              — Знаешь, что бывает с чакротоками при таких нагрузках? Они разрушаются. Не сразу. Медленно. Микротрещины, которые ты не чувствуешь, пока не становится поздно. Ещё раз… и ты никогда не сможешь использовать чакру. Совсем.              Она повернулась. Глаза жёсткие, без привычной насмешки.              — Ты хочешь помогать Араси на родах? Хочешь держать её за руку и обезболивать схватки? А если твои чакратоки откажут в самый нужный момент? Если ты не сможешь провести даже простейшую иннервацию, потому что твоя чакра сожгла каналы? Ты будешь просто стоять и смотреть, как она мучается. Из-за того, что ты не умеешь вовремя остановиться.              Тишина. Долгая. Только осьминог в аквариуме шевельнул щупальцем, вода плеснула о край.              Цунаде отвернулась к окну.              — Три дня. Никакой чакры. Никаких тренировок. Только сон, еда и эта мазь, — она кивнула на его руки. — Через три дня придёшь — проверю каналы. Если не восстановятся, будешь сидеть на скамейке до самых родов. Это не просьба.              Итачи не ответил. Кивнул.              Когда он уже взялся за дверь, она добавила тише, не оборачиваясь:              — Ты нужен ей целым. Не мёртвым героем. Целым. Так что прекрати, бандит.              Вышел. Дверь закрылась за спиной. Впервые за месяц он вернулся домой засветло.       

* * *

Вечер 27 ноября

      На следующий день Итачи резал рыбу. Нож скользнул не туда. Лезвие чиркнуло по разделочной доске, сбилось с привычного ритма. Палец дрогнул.              Он замер. Посмотрел на свою руку. Пальцы чуть заметно подрагивали. От того, что трое суток без сна, еды и концентрации чакры на износ сделали с телом. Три дня отдыха, прописанные Цунаде, ещё не прошли. Сжал нож крепче. Дрожь не ушла.              Из-за спины звук. Юу стоял в проходе. Смотрел на руки Итачи. На то, как пальцы не слушаются.              — Итачи-сан, давайте я.              Подошёл. Протянул руку за ножом.              Саске возник в дверях следом. Смотрел на нож, на дрожащие пальцы брата, на Юу. Ничего не сказал.              Юу взял нож. Движения уверенные, точные, но не как у повара, как у медика, привыкшего к скальпелю. Итачи помнил, как ещё две недели назад он резал неровно, оставлял рваные края, путал угол. Но ежедневная практика на осьминогах сделала своё: Цунаде гоняла его до автоматизма, пока пальцы не начали находить нужное усилие сами. Теперь рыба легла ровными, почти прозрачными ломтиками. Без единого надрыва.              Итачи смотрел, как Юу управляется с ножом. И заметил, как под тканью юкаты перекатываются мышцы на плечах, не накачанные, а сухие, рельефные. Такие бывают у бойцов, которые каждый день бьют по груше, а не у медиков, которые сидят в библиотеке.              Он не придавал этому значения раньше. Усталость, недосып, всё плыло перед глазами. Плечи у Юу стали шире. Не как у взрослого мужчины, но уже не подростковые. Руки крепче. Движения увереннее.              Саске наблюдал. Не вмешивался. Но Итачи заметил, как его взгляд фиксирует каждое движение Юу — не просто смотрит, изучает. Как работают пальцы. Как лезвие ложится под углом. Как запястье держит вес ножа.              — Саске-кун, хочешь попробовать? — Юу обернулся через плечо. — Я научу.              Саске помедлил. Потом шагнул вперёд. Взял нож левой рукой. Неловко, но твёрдо, как кунай.              Юу встал рядом. Поправил пальцы Саске на рукояти, показал угол.              — Вот так. Плавно. Не дави, нож сам пойдёт.              Первый ломтик вышел кривым. Второй ровнее. Саске резал медленно, сосредоточенно, желваки играли на скулах. Юу не комментировал. Просто стоял рядом и двигал миску, чтобы было удобнее.              Итачи сидел на татами у стены. Смотрел, как они вдвоём — один с ножом, второй рядом — нарезают рыбу. Юу что-то тихо говорил, Саске не отвечал, но слушал.              Когда закончили, Юу подвинул миску с нарезкой ближе к Саске.              — Сам нарезал. Сам теперь ешь. Итачи-сан выбирает лучшую рыбу на рынке, ведь сестрёнка её обожает! Точно очень вкусно!              Саске не ответил. Но за ужином взял палочки левой рукой и съел всё, что нарезал.              Позже Итачи сидел в гостиной над справочником из архивов. Читал, не поднимая головы, но сенсорика работала фоном: скрип половиц, ветер за окном, два голоса на веранде.              Юу вышел подышать после ужина. Саске стоял у перил, глядя на заснеженный сад, и явно не собирался ни с кем разговаривать. Юу это не остановило.              — Саске-кун, а у нас сегодня был сложный случай! Осьминог чуть не сбежал, представляешь? Выпрыгнул из аквариума и пополз к двери. Цунаде-сама чуть полкабинета не разнесла!              — Плевать.              Юу нисколько не смутился. Уселся на ступеньку, подпёр щёку рукой и продолжил:              — Ты всегда такой угрюмый или только в хорошую погоду?              Саске медленно повернул голову:              — Ты всегда такой навязчивый или только когда жить надоело?              Юу рассмеялся: легко, беззаботно, точь-в-точь как она.              — Сестрёнка говорила, что ты угрюмый мыш. Она была права!              Саске дёрнулся. На её упоминании. На «угрюмом мыше». Ничего не сказал, отвёл взгляд, уставился на снег. Но не ушёл.              Юу продолжал болтать: о Сейрейтее, о родителях и братьях, о том, как они с сестрой в детстве менялись местами. Саске не отвечал. Но слушал. Юу заметил это по тому, как чуть-чуть расслабились его плечи. Совсем немного. Но достаточно.              Итачи перевернул страницу. Слышал всё и знал: это их первый почти-нормальный разговор.              — ...и напиши, что он спит теперь. Ну, Итачи-сан. Что мы за ним следим, — это Юу. Шёпот громкий, возбуждённый, совсем не умеющий быть тихим.              — Сам пиши. — Саске.              — Я пишу, а ты добавь! Ну пожалуйста! Сестрёнка обрадуется, что ты тоже...              Тишина. Потом шорох бумаги. Короткое: «Дай сюда».              Итачи не вмешивался.              Через минуту хлопок крыльев — ястреб ушёл в небо. Впервые за месяц письмо в Сейрейтей отправилось без его слов.              Вечером, когда Юу накрывал на стол, он избегал смотреть на Итачи. А Саске, наоборот, смотрел прямо, вызывающе, будто ждал вопроса. Итачи не спросил. Просто продолжал накрывать на стол. Юу просиял. Саске фыркнул.              Письмо пришло под вечер. Ястреб возник прямо над футоном; Итачи ещё не встал после короткого сна, который Юу предписал ему как медик. Тело было чужим, тяжёлым, ватным, непослушным. Даже поднять руку за футляром стоило усилия.              Почерк её: резкий, с нажимом, прорывающим бумагу в двух местах.       

      «Кошак, мне рассказали, что ты перетрудился! Юу написал. Саске-нян помог отправить, представляешь?

      Ты что, совсем? Спать надо!

      Я знаю, что ты ищешь. Но если ты свалишься, кто тогда будет меня лечить?

      Так что ешь, спи и не смей умирать. Это приказ.

      Прилетишь, сама укушу насмерть!

      Твоя Буря.»

             «Прилетишь, сама укушу насмерть» — перечитал эту строчку дважды. Уже видел это яростное кошачье негодование. Впервые за неделю лёг спать до полуночи. Юу, проходя мимо его комнаты, заметил свет, погасший раньше обычного. Не сдержал довольный фырк.       

* * *

Вечер 1 декабря

      Юу накрывал на стол. Сам, теперь это стало его обязанностью, за которую он держался с гордостью. Тарелки, палочки, чашки. Три прибора, три порции.              Саске зашёл на кухню. Замер в дверях на секунду, не больше. Потом прошёл и сел за стол. Не в конце, не у стены. Сбоку, ближе к центру. Туда, где обычно сидела она.              Итачи ничего не сказал. Юу тоже промолчал, только пододвинул чашку с чаем ближе к Саске.              Ели в тишине. Юу пытался шутить: про осьминогов, про Цунаде, которая вчера запустила в Наруто тапком за то, что мешал. Саске огрызался, но без яда. Почти.              — Наруто всегда был идиотом, — буркнул он.              Юу засмеялся, потом повернулся к Саске. Поправил воротник его тёмного кимоно — простой, почти родственный жест. Итачи заметил: Юу смотрел на Саске сверху вниз. Он вырос, совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы возвышаться над Саске хотя бы на пару сантиметров.              Итачи смотрел на них. На Юу, который поправлял воротник Саске с лёгкостью, которой не было два месяца назад. На Саске, который позволил это сделать. Лицо оставалось неподвижным, как всегда. Но где-то глубоко в груди, там, где лежало кольцо, что-то потеплело. На миг. На один короткий выдох.              Это был их новый ритм. Странный, колючий, но их.              Когда ужин подходил к концу, над кухонным столом возник ястреб. Почерк мягче, чем в прошлый раз. Строчки плыли чуть неровно, будто она писала, устроившись в кровати, положив листок на округлый живот.       

      «Кошак, Тоширо совсем устал. В этом вы похожи, два упрямых кота. Он приходит, ест, ложится рядом и засыпает. Даже не ворчит нормально.

      А я жду, когда он погладит пузико, когда котята толкнутся.

      Помнишь, как ты читал им вслух медицинские справочники? Они затихали, прислушивались.

      А Тоширо только урчит и всё. Девочка на его урчание только больше дрыгается. Просто ураган, вошкается так, что Тоширо пугается, когда руку кладёт на живот. Как будто дразнит. Мальчик спокойный, как ты. А эта... вся в меня.

      Тоширо ворчит, что я её испортила ещё до рождения. Я говорю: «Это ты её урчанием разбудил». Смешно, ня-ха-ха!

      Ждём тебя. Нам ещё ёлочку украшать! Скучаю. Твоя Буря.»

             Итачи читал, представляя: Хитсугая, утомлённый после дня работы, кладёт руку на её живот, урчит и девочка внутри толкается в ответ. А она хохочет и обвиняет его в том, что разбудил ребёнка.              Перечитал последнюю строчку: «Нам ещё ёлочку украшать».              Юу тут же оживился, едва не толкнув взъерошенной макушкой Итачи в подбородок, пытаясь заглянуть в текст:              — О! Сестрёнка про котят пишет? Девочка дрыгается? Я в детстве тоже дрыгался, мамуля рассказывала!              Итачи молча протянул ему письмо. Юу пробежал глазами, засмеялся и покачал головой:              — Бедный Тоширо. С двумя такими кошками ему не выжить.              От Саске не донеслось ни звука. Но Итачи заметил: он слушал. И когда Юу зачитал вслух строчку «мальчик спокойный, как ты», уголок губ Саске дрогнул, на волосок, не больше, но дрогнул.              После ужина Саске не ушёл сразу. Сидел за столом, пока Юу мыл посуду. Итачи заметил, как его взгляд скользнул по Юу: по взъерошенным, как у неё бирюзовым волосам, по тому, как он напевает под нос. Саске молчал. Но когда Юу, проходя мимо, случайно задел его плечо, он не отодвинулся. И не зашипел. Просто остался сидеть.              Ночью Итачи лёг на спину. Слева пусто. Справа пусто. Протянул руку. Никого.              Закрыл глаза. Вдохнул. Запах клубники был слабым, почти исчезнувшим. Но всё ещё держался. Он повернулся на бок, уткнулся лицом в подушку, где раньше спала она. Вдохнул снова. Пусто. Она пахла домом. Теплом. Чем-то, чему нет названия. Теперь от подушки пахло им: сандалом, лесом, одиночеством.              Раньше тишины не было. Раньше она ёрзала между ними. Тыкалась носом ему в шею, потом переворачивалась к Хитсугае, потом снова к нему. Мурлыкала. Возилась. Не могла уснуть, пока не находила идеальное положение: голову на его плече, ноги на бёдрах Хитсугаи, руки поверх одеяла, вцепившиеся в край его юкаты. Хитсугая ворчал: «Угомонись, киса. Спать надо». Но его нога уже закидывалась на неё — тяжёлая, хозяйская, прижимала к месту. И она затихала.              Только тогда Итачи позволял себе закрыть глаза. Слушал её мурлыкающее дыхание. Слушал дыхание Хитсугаи с хрипотцой. Два ритма. Его собственный подстраивался под них, синхронизировался, и в этой тройной гармонии он находил покой, которого не знал прежде.              Теперь он слышал только себя. Одного.              Левая рука сама потянулась вправо, туда, где когда-то лежала она. Пальцы наткнулись на холодную простыню и замерли. Тело помнило. Даже когда разум запрещал.              Итачи не вздыхал. Просто лежал. И ждал, когда наступит утро.       

* * *

3 декабря

      Письмо пришло под вечер. Ястреб уселся на подоконник, стряхивая с крыльев снег. Почерк ровнее, чем обычно. Слишком ровно. Будто старалась не спешить, не размазывать чернила.       

      «Кошак.

      Сегодня смотрела на снег и не могла вспомнить, как пахнет твоя шея.

      Ты не представляешь, как это страшно, забывать запах того, кого любишь.

      Тоширо говорит, что это гормоны. Что всё нормально. Он кладёт руку на живот, ждёт, когда котята толкнутся. Держит меня.

      Но он не понимает. Он рядом.

      А тебя нет.

      Пиши чаще. Пожалуйста.

      Твоя Буря».

             Итачи читал. Бумага в пальцах чуть заметно дрогнула. Он держал её ровно. Не сжал. Не смял.              «Не могла вспомнить, как пахнет твоя шея».              Его голова повернулась сама. Нос уткнулся под воротником юкаты, у самой ключицы. Вдох. Короткий, инстинктивный. Сандал, дерево, холодный воздух из коридора. Запах, который он вдыхал каждый день. Который стал его собственным. Который она забыла.              Он замер на секунду. Потом выдохнул ровно, беззвучно. Перечитал строчку снова. Не ответил сразу. Отложил письмо. Встал. Подошёл к окну. За стеклом падал косой снег, тающий на лету.              Вечером сел за стол. Написал одно слово.       

      «Пишу».

      

* * *

Ночь 4 декабря

      Малая комната тонула в темноте. Только алый свет чакры дрожал на стенах: ровный, спокойный, не рвущийся, как в первые ночи.              Итачи сидел на татами. Перед ним её фотография. Цепочка лежала на коленях: пятьдесят звеньев, идеальных, тёплых, с отголосками его обжигающей чакры внутри. Он плёл их почти месяц. Каждую ночь. Каждый порез. Каждый ожог. И вот готово.              Достал из мешочка на груди кольцо, подаренное ею. Что всё это время хранилось у сердца, рядом с фотографией и бирюзовой прядью. Медленно продел цепь сквозь него. Надел цепочку на шею. Замкнул крайние звенья, закрепляя кольцо внутри. Теперь цепочку нельзя было снять, только вместе с головой.              Кольцо легло на грудь: тёплый вес, почти неощутимый, но постоянный. Лёгкий звон при движении, как тихий голос, как напоминание.              Итачи провёл пальцем по кольцу, скользнул по цепочке. Металл был гладким, тёплым, живым.              Он помнил, как металл не поддавался, как чакра обжигала пальцы, как он не спал ночами, сплетая звено за звеном. Помнил, как звенья рассыпались, порезав ладонь, и он сжимал кулак, чувствуя, как кровь смешивается с теплом.              Он знал: эту цепочку не разрубить мечом. Не разорвать рывком. Не уничтожить временем. Только чёрное пламя Аматерасу, которое он ненавидел, только оно способно расплавить металл, созданный из его собственной чакры.              Представил, как она увидит цепочку, как округлит глаза, как засмеётся: «Кошак, ты что, ты серьёзно?!», и сразу затихнет, когда поймёт, что это невозможно снять.              Ради этого стоило не спать.              Итачи убрал цепочку под воротник юкаты. Кольцо легло на грудь, перенимая его температуру, пульсирующее в такт его сердцу. Он не снимет. Никогда.              Дверь была приоткрыта. Саске стоял в проёме — пришёл на свет, как мотылёк. Смотрел на цепочку. На кольцо. На брата.              — Что это?              Голос прозвучал хрипло, будто не говорил несколько часов.              Итачи не обернулся:              — Практика.              Саске не стал переспрашивать. Шагнул внутрь. Сел напротив. Молча. Не смотрел на брата, смотрел на цепочку.              — Почему не на пальце?              Итачи не ответил сразу. Кончики пальцев коснулись звеньев.              — Мешало бы.              — Чему?              — Всему.              Саске смотрел на кольцо, продетое в цепь. На то, как оно лежит на груди брата. Потом перевёл взгляд на свои пальцы.              Долгая пауза. Тишина. Снег за сёдзи.              Саске поднялся. У двери задержался. Не обернулся.              — Она бы одобрила.              Вышел.              Итачи остался сидеть.              Утром, когда Итачи вышел к завтраку, цепочка пятьдесят звеньев и кольцо лежали на груди, поверх воротника юкаты. Он не прятал их. Не выставлял напоказ.              Юу заметил сразу, по лёгкому звону. Замер с чашкой в руке, уставился на кольцо, и глаза его расширились.              — О! Итачи-сан! Это что?! Как у кота бубенчик! Нет, правда! Блестит, звенит, если потрясти! Сестрёнка будет в восторге! Она же обожает всё блестящее! А Тоширо... — Юу осёкся, представил лицо Хитсугаи. Потом захохотал: открыто, заливисто, совсем как сестра. — Ох, он закатит глаза! Точно закатит! «Учиха, это ещё что за...» — он попытался изобразить низкий, ворчливый голос капитана, но сорвался на смех. — А сестрёнка будет его дразнить! «Тоширо, почему у тебя нет бубенчика?» Ох, я бы посмотрел на это!              Итачи не ответил. Но уголок его губ дрогнул, едва заметно. Он представил эту сцену в красках: она, дразнящая Хитсугаю, и Хитсугая, закатывающий глаза. Представил и короткий выдох сорвался с губ. Почти смех.              Юу заметил. Засиял ещё ярче, но ничего не сказал, только хмыкнул довольно и вернулся к завтраку. А потом всё утро напевал себе под нос какую-то песенку про кота и бубенчик.       

* * *

Вечер 8 декабря

      Письмо пришло перед ужином. Ястреб спикировал на подоконник и протянул лапку с футляром с таким важным видом, будто доставил документ государственной важности.              Итачи открыл футляр. Её почерк, с завитушками на буквах. Внизу пририсовка.       

      «Кошак! А как там УгрюМыш? Ты не сказал! Он ест? Не молчит? Надеюсь, ты его кормишь нормально, а не только чаем поишь.

      Передай привет и пусть хорошо кушает. И не злится. А то уши у него и так острые, ещё больше навострит, как мышь.

      Кстати, я тут пририсовала его портрет. Узнаёшь?»

             Внизу мышиная мордочка. Круглые уши, длинные усы, насупленные брови, треугольный нос. Подпись:       

      «УгрюМыш. Очень редкий. Водится в Конохе. Питается жалобами и холодным чаем».

             Итачи смотрел долго. Выдох резче обычного привлёк внимание Саске. Он уже сидел за столом, пришёл раньше, и теперь помешивал чай, ожидая ужина. Итачи молча протянул ему письмо.              Саске взял левой рукой. Посмотрел на рисунок. Молчание.              — Дура, — буркнул он. Голос был хриплым, но уголок губ, который он всегда поджимал, совсем как отец, чуть дрогнул.              Он вернул письмо. Аккуратно. Сидел за столом ближе, чем вчера. Юу заметил это. Не комментировал. Просто поставил кастрюлю на стол и не сдержал своей кошачьей ухмылки.       

* * *

Ночь 9 декабря

      В библиотеке было тихо. Снег за окном падал на подоконник, накрывая его белой шапкой. Итачи сидел неподвижно. Закатал последний свиток. Тот самый, про клеточную регенерацию Узумаки.              Ответа нет.              Он знал это. Знал с первой недели. Невозможно за месяц найти лекарство от того, что убивает веками.              Первая неделя ушла на то, чтобы понять: искать готовый ответ бесполезно. Он перерыл двадцать три свитка по клановым техникам Узумаки. Двадцать три. В семнадцати речь шла о печатях, в четырёх о призыве, в двух о кулинарных рецептах. Рецептах. Кто-то из Узумаки вписал способ засолки рыбы в свиток с грифом «совершенно секретно». Итачи потратил на этот свиток четыре часа, пока не понял, что читает про маринад. Он запомнил. Для неё.              На второй неделе нашёл след. Техника клеточной регенерации — настоящая, не миф. Но описанная таким языком, что каждое предложение приходилось расшифровывать. Одна иероглифическая цепочка отсылала к другому свитку, тот к третьему. Третий отсутствовал. Сгорел при нападении Кьюби. Он по крупицам восстанавливал логику по косвенным отсылкам в текстах других кланов — Акимичи, Яманака, даже Хьюга. Три дня только на то, чтобы подтвердить: направление верное.              Третья неделя то, что он сначала принял за тупик. Техника клеточной регенерации Узумаки требовала донора. Не любого, только с идентичной чакра-сигнатурой. Кровного родственника с той же аномалией чакры, тем же строением каналов, той же мутацией, что запускала регенерацию как у неё.              Итачи замер над свитком. Перечитал. Снова.              Доноров было двое: мать и брат-близнец. Он знал, не спрашивая, оба согласятся. Не раздумывая. Юу отдаст что угодно, включая жизнь; мать тем более. Они лягут на стол, зажмурятся и скажут: «Режь».              Техника не была рассчитана на безопасность донора. Узумаки создавали её для армии — мясорубки, где жизнь одного не значила ничего по сравнению с жизнью сотни. Донор в их расчётах был расходным материалом. Ни один свиток не описывал, как сохранить его после процедуры. Теоретически можно было переделать. Адаптировать. Снизить нагрузку. Но без понимания, как именно работает аномалия, он не мог гарантировать ничего. Даже собственных расчётов.              Он мог убить их. Обоих. И не спасти её.              Итачи закрыл свиток. Отодвинул. Посидел минуту, глядя в стену. Потом открыл снова, чтобы запомнить каждую деталь, на случай, если другого пути не останется. Крайний вариант. Не первый. Не второй. Последний.              Он почти сдался тогда. Почти. Просидел ночь перед пустым свитком, не написав ни строчки. А потом начал с начала. Не с ответа, с вопроса. Если нельзя восстановить все клетки, можно ли стабилизировать те, что ещё живы?              И тогда развилка Узумаки сложилась с исследованиями Акимичи по замедлению метаболизма. Два несвязанных направления. Никто не пробовал объединить их, не было нужды. Армии не нужно замедлять метаболизм, ей нужна скорость. Но одному человеку, чьё тело разрушается быстрее, чем живёт...              Теперь он знал, где искать. Какие разделы медицины ему нужны. Какие техники требуют изучения. Какой путь предстоит пройти.              Итачи встал. Собрал свитки в стопку: прочитанные, исчерканные его пометками на полях. Он не решил проблему. Лишь сделал первый шаг. Пока этого было достаточно.              Ночью он лёг в кровать. Зарылся лицом в её подушку. Клубника почти исчезла. Персик едва уловим. Молоко только если знать, что оно было. Мята и свежесть Хитсугаи испарились. Он лежал. Вдыхал. Запахи уходили. Он знал, что так будет. С первого дня знал. Но в груди всё равно тяжесть. Глухая, неподвижная.              Он сел. Резко. Простыня сбилась. Вдох. Выдох. Не помогло.              Пальцы сжали подушку, что пахла ею, а теперь пахла им. Бесполезная. Просто ткань и перо. Захотелось разорвать её. Или стену. Или воздух. Захотелось сделать что-то, чего нельзя, что не починить потом.              Он не разорвал. Разжал пальцы. Медленно, по одному. Положил подушку обратно. Расправил складки. Лёг.              Дышал.              На тумбе лежало письмо. То, что пришло сегодня вечером, перед тем как он погасил лампу.       

      «Тоширо пришёл в десять. С подарком, представляешь? Манго. Свежее. Нашёл где-то.

      Я спросила: «Ты что, замёрз?» Он сказал: «Ты хотела».

      Сказал, что Цучикаге опять спорил.

      Я налила ему чай, он пил молча. Потом взял меня за руку и просто держал. Понимаешь, кошак? Не говорил ничего. Просто держал. И уткнулся лицом в мои волосы. Я не видела его лица, но, кажется, он... я не знаю.

      Кошак, мне кажется, он тоже скучает.

      Я чуть не разревелась. Но я держусь. Я же сильная. Я же Буря.

      Котята растут. Тоширо всё время кладёт руку и ждёт, когда кто-нибудь толкнётся.

      Они ждут тебя. Мы все ждём.»

             За окном снова пошёл снег.              Итачи лежал в темноте. Цепочка с кольцом лежала на груди: тёплый, постоянный вес. Лёгкий звон при каждом вдохе. Подушка пахла им. Своим запахом. Её запах ушёл. Конец их физического присутствия. Но не конец всего.              Он лежал. Не спал.              Рука потянулась к тумбе. Нашарила последнее письмо. Пальцы прошлись по сгибам бумаги. «Мы все ждём». Итачи не перечитывал. Он помнил каждую строчку. Знал каждое слово.              Встал. Прошёл на кухню, но не стал зажигать свет. В темноте, под шёпот снега за окном, стол был пустым прямоугольником. На том месте, где всегда сидела она, лежала полоска лунного света. Итачи смотрел на него долго. Потом подошёл, сел на своё место. Зажёг лампу. Достал бумагу, кисть.              Написал:       

      «Снег здесь идёт так же, как у тебя. Кажется, мы смотрим на одно небо.

      Ты пахнешь домом. Я запомнил.

      Твой кошак».

             Сложил письмо. Вызвал ястреба. Птица села на запястье, склонила голову, ожидая привычного жеста: печати, дыма, отправки.              Итачи не отправил. Смотрел на ястреба, ястреб смотрел на него. Впервые за месяц он написал ей не потому, что получил письмо, а потому, что не мог не написать. Не ритуал. Потребность.              Тишина в доме стала невыносимой.              — Завтра, — сказал он птице. — Отнесёшь завтра.              Ястреб недовольно щёлкнул клювом, но послушался. Вспорхнул на подоконник, нахохлился.              Итачи оставил на столе белый прямоугольник в лунном свете. Завтра он проснётся, перечитает, зачеркнёт «Твой кошак», заменит на «Жди». Или не зачеркнёт. Завтра.              Постоял у окна. Снег падал на стекло, таял, стекал тонкими дорожками.              Он вернулся в спальню. Лёг. Закрыл глаза. Подушка пахла им одним. Он вдыхал этот запах. Привыкал. Просто лежал. Дышал.              До утра.