Судьба

***

      Нареклась дева безымянная Красою, как ее Раха назвал, и зажили они вместе, как жених и невеста.       Ни имени своего, ни матушки, ни родных — ничего Краса не помнила. Может, сирота, а может, забыла просто. Рахе было все равно! Пообещал он, что будет о Красе заботиться, никому в обиду не даст: от любых зверей защитит, от любых обидчиков, от самого себя. Одел Раха свою невесту в рубашку, штаны, накидку оленью и сапожки. Пообещал платье справить, лент с каймой золотой, даже монисту хвальскую, но потом. Такого добра в его хижинке не водилось — только в племени, а не хотел Раха из лесу уходить. Красу оставлять одну боялся. Ноги ее израненные почти зажили, но хромала она по-прежнему и мерзла беспрестанно. Все согреть просила, а Раха и рад был. Век был грел! Век бы рядышком сидел.       — Как заживут раны, так выйдем к хвалам вместе, рука об руку! — сказал Раха, подбросив в печь поленьев.       Шикнул огонь сердито, но полено благодарно принял. Гулко затрещало дерево, и всколыхнулись на стенах тени. Посветлело в хижине.       — Авось в племени и вспомнишь, Краса, свое имя. Найдешь своих матушку и батюшку.       — И что тогда?       Краса вытянула ноги к теплу поближе, нырнула рукой в мешочек маленький и достала оттуда горсть каленых орехов. Звонко захрустели скорлупки. Зашелестела требуха. Набрав полный рот ядрышек, довольная Краса на Раху посмотрела и похлопала ладонью по скамье рядом с собой. Сел Раха и сказал:       — Как станет теплее, будут хвалы свадьбы играть! Тогда свяжут и нас по-хвальски. Будет у тебя, Краса моя, самое красивое платье, кокошник-корона — всем невестам на зависть. — Взял Раха горсть из мешочка и также принялся чистить. Не для себя — для Красы. — До этого приду к твоим родителям, как честный хвал. Надену накидку свою хвальскую и скажу, — выпрямился Раха, расправив широкие плечи, — «Просит хвальский сын себе в жену Красу прекрасную. Просит у матушки родимой, у Матери-Прародительницы да Моры Всеведущей». С согласия свяжет нас Веда, и станем мы мужем и женой. Будем жить с тобой в любви и ласке. Заботиться друг о друге!       — А разве не заботишься ты обо мне сейчас? Разве не любишь? — обеспокоенно спросила Краса, и Раха покраснел.       — По-другому будет...       — Как?       — Так можно только связанным.       — Как?       Пробурчал Раха что-то неразборчивое и к печи отвернулся. Нравилось Красе порой его такими вопросами донимать, будто сама ничегошеньки не знала, а он перед ней и робел, будто был не охотник, а мальчишка желторотый. Насупился Раха, а Краса рассмеялась. Зазвенел ее смех, словно колокольчик. В глазах голубых сверкнул лукавый огонек. Отставив мешочек с орехами, пододвинулась Краса поближе и улеглась Рахе на плечо. Все недовольство его на нет сошло.       — Не сердись, Раха. Такой ты забавный, когда о грядущем говоришь, — призналась Краса. — Коль суждено, так и будет. Долго той Весны ждать?       — Нет. Не долго! Забрал Нерго себе деву из хвальского рода, как было обещано. Должна теперь прийти долгая Весна хвалам на радость, но... Не идет она.       — Почему?       — Не знаю. — Раха задумчиво почесал затылок и нахмурился. — Говорят, будто Весна — любимая дочь Матери-прародительницы. Прячет она ее ото всех — боится, а если отпускает, то ненадолго. Бережет. Особенно от детей Моры Всеведущей. Жестоки они, — Раха понизил голос и в огонь посмотрел. — Не пускала Матерь-прародительница Весну, потому что Холод бродил по землям хвальским. Но откупились от Нерго. Спровадили его. Осталось теперь дождаться.       — А если вовсе не придет Весна, то нас не свяжут? — погодя спросила Краса, отстранившись. — Не будешь ты любить меня, заботиться, от обидчиков защищать?       — Что ты! — Встрепенулся Раха. — Да все равно на ту Весну! Я буду рядом, Краса. Всегда! — улыбнулся Раха и сжал ладошку Красы в своей руке. Помедлив, заговорил о сокровенном: — Мал я был, Краса, когда умерли мои родители. Остался совсем один. Тяжко не иметь родного рядом. И вроде не один, а словно и один. Тоска снедает, и пусто от этого на душе, что так бы волком и завыл.       Посмурнел Раха, задумался. Вспомнилось ему дурное — как отец погиб, как мать под лед на озере ушла. Метался тогда Раха неприкаянный по племени. И вроде все жалеют, ласкают, но не любят. Нет! Любят, но не так. Будто щенка. Жалость-то не любовь. От жалости сердце жмется, а от любви пылает. Тепло от любви на душе. Уверен был Раха: жалеют — коль плохое что случилось, а любят — всегда.       Подбросил Раха еще одно полено в огонь и тяжело вздохнул.       — Изгнала ты ту пустоту, Краса. А Весна придет! Не бойся. Уж я тебя дождался, а Весну ту...       Почуял Раха силу таинственную. Разошлась она по хижине и будто дальше побежала, заполняя собой все и вся. Заискрилась Краса светом. Просыпались орехи на пол, разбежались по углам. Вдруг прильнула Краса к Рахе с поцелуем и обняла нежно. И хотя не разрешалось подобное хвалам до свадьбы, Раха только крепче ее к себе прижал.       Пришла весна для Рахи: заполнила его самого, хижинку маленькую, весь лес огромный. Тепло на душе. Светло. Вот его весна — в его руках!       Другой и не нужно.

***

      Вышел поутру Раха из хижины, натянул шапку на голову и вздохнул полной грудью. Радостно! Весело! Хорошо было, как никогда прежде. Полянка вокруг хижины покрылась проталиной, и проталина та с каждым днем чернотою разрасталась. Видел Раха, как таял снег, утекая ручьями в лесную чащу. Чуял — приближается весна к хвальским землям, а вместе с ней и счастье! Даже лес казался краше обычного. Пели птицы на разный лад, цокали сороки. Огнем проносились средь ветвей пушистые беличьи хвосты. Проскочила тень — увидел Раха зайца испуганного. Жил лес!

У Красы моей Сердце доброе. У Красы моей Сердце кроткое. Без Красы теперь, Не прожить и дня Вот нашел Красу, То судьба моя.

      Пошел Раха силки охотничьи проверять, но вдруг встал, как вкопанный. Улыбнулся — увидал чудо настоящее. Вылезли из-под снега цветы. Нежные, белые. Склонили они свои скромные головки к земле. Закачались белые колокольчики на ветру, будто звали кого.       — Ох, помогите! — разнесся голос по лесу. — Помогите! — закричал кто-то издалека.       Пошел Раха поскорее на голос, и крики вывели его на просеку узенькую.       Увидал Раха: провалилась в снег старушка — невысокая, низенькая, как пенек; старенькая, будто дуб необхватный. Лицо землистое, скукоженное, а брови толстые, лохматые. Барахталась старушка в снегу, но все без толку. Утопла вся, промокла, а выбраться все равно не смогла. Пришел Раха на помощь. Добрался, поднял старушку себе на плечи и удивился. Вроде маленькая она, а до тропы еле донес — холодна была старушка, что земля мерзлая, а тяжелая, будто камень!       — Ох, спасибо, хвальский сын, — отблагодарила Раху старушка. — Уж боялась, век из снега не выберусь.       — Далеко забрела, матушка.       — Далеко, миленький, — закивала-зелепетала старушка. — Да дело-то такое... Потеряла я дочь и ищу повсюду. Как ушла она из дому, так будто сквозь землю провалилась. Красавица она у меня писаная! Суженая. Обещанная!       — Суженая?! — настороженно переспросил Раха. — Обещанная?       — Ага. Ждут ее дожидаются в племени, — ответила старушка, но вдруг насупилась. — Верой звать. Не видал ли кого в лесу?       Растерялся Раха. И вроде обрадовался — нашлась родня Красы. Кто бы еще искал потерянную дочь далеко в лесу, коль не родные?! Но... Как же быть теперь, коль Краса кому-то из племени обещана? Звать ее, оказалось, Верой. Какое глупое имя, подумал Раха! Будто снег посеревший, а Краса-то его — цветок подснежный, не иначе. Не знала этого простого имени Краса, забыла, как и матушку свою, а что, если вспомнит? Вспомнит, что обещана кому-то из хвалов? Останется он, Раха, один, как было прежде, а ведь и он Красу полюбил, и она его.       Кольнуло в груди. Сжалось все. Запутался Раха в мыслях и чувствах. Закручинился да так, что не сразу понял — смотрят на него сердито и пристально.       — Чай что вспомнил?       — П-прости меня, матушка. Не видал я никого, — соврал Раха, стыдливо натянув шапку на кудри. Нужно было ему сперва с Красой переговорить. — Коль найду — так дойду до племени. Скажу. Иди прямо по тропе и выйдешь из лесу, а мне пора.       — Далеко до племени! — окликнула старушка и, хотя Раха попытался от нее скрыться, в ногу пошла за ним. — Накормил бы, напоил. Да отогрел бы, хвальский сын. Глядишь, чего бы рассказал интересное.       — Не могу... — бросил Раха и тут же услышал шипение за спиной. Оглянулся.       Скинула вдруг старуха с себя одежды дряхлые. Вытянулась, покрылась чешуей, да ветвистые рога из головы ее вылезли. Обратились ноги хвостами черными, и лицо человеческое по-хищному заострилось. Предстала перед Рахой химера-чудище.       — Что-о-о? — зашипело чудище хвостатое. — Забрал мое и у с-с-себя прячеш-ш-шь, Рах-х-ха?!       Испугался Раха. Сколько в лесу ни жил, а такого никогда прежде не видел. Леденящий страх сковал по рукам и ногам. Опомнившись, достал Раха кинжал из-за пояса, да с ног его сбило одним из хвостов. Выставив рога ветвистые, кинулось чудище вперед. Изловчился Раха — перекатился по снегу, и врезались ветвистые рога в сосну за его спиной. Посыпалась с треском кора-требуха. Забились хвосты черные о землю, взбив снег в крошку, а застрявшее чудище еще громче зашипело.       Бросился Раха бежать. Запетлял он меж деревьев по лесным тропам, кочкам, да нагнало его чудище. Схватили Раху за загривок, приподняли над землей. Забарахтался беспомощно Раха. Зарычал от бессилия, но вдруг извернулся и вонзил клинок в плоть чудища. Высвободился. Пал наземь, но отбежать не успел — обвилось вкруг его ноги черное кольцо мощного хвоста. Поднялся над Рахой другой змеиный хвост, да ударить чудище не успело.       — Не тронь его! — закричала Краса, невесть откуда появившаяся. Бросилась она к Рахе, собой прикрыла и, расставив руки, с мольбой на чудище посмотрела. — Не тронь его, матушка!       Обомлел Раха от услышанного и увиденного, а чудище Красу послушалось, успокоилось. На хвосты свои осело и, оскалившись в улыбке, сверкнуло хищными клыками.       — Вера!..       Краса без страха пошла к чудищу, едва прихрамывая, и застонал Раха. Постарался за Красой подняться, но не выпустил его черный хвост. Лишь плотнее вкруг ноги обернулся и к земле прижал.       Обнялись Краса и чудище, будто знали друг друга. Долго они так стояли, позабыв о Рахе, а сам Раха так и лежал на земле. Ничего он не понимал. Глазам и ушам собственным не верил.       Оскалилось чудище и вновь хвосты кольцами пустило. Застонал Раха от боли. Крепко его скрутили и по земле протащили.       — Проклятый хвальский сын. Забрал у меня дочь! Утаил! Обидел!       — Нет, — закричала Краса. — Не обижал меня Раха. Шла я по лесу к хвалам! Забылась от холода, заблудилась, и напали на меня волки злые. Раха меня спас! Раны излечил, отогрел, накормил. Красою своею назвал.       — Ах, какой хороший! — чудище язвой изошло. — А мне сказал, будто не видал тебя. Обмануть решил?!       — Матушка! — Краса между Рахой и чудищем встала и, даже хромая, отступать никуда не собиралась. — Никого у него нет, кроме меня. А мне с ним теплее и светлее. Люблю я его, а он меня! — сказала Краса, и изумилось чудище. — Не сердись на него, матушка. Прости, коль тебя обидел, как каждого из своих детей прощаешь!       — Простить?!       Протянуло сердитое чудище вперед руку да вспыхнуло. По самую рукоять был воткнут кинжал в предплечье, и Краса виновато голову потупила.       — Не ведал он, матушка, кого калечит. Не со зла.       Кинжал тот Краса бережно вынула. Приложила руку к ране, и рана на глазах затянулась от света таинственного. Растаял разом снег кругом. Пробудилась трава, почки набухли. Вздохнуло чудище полной грудью, помолодев-похорошев, и на кончиках ветвистых рогов набухли бутоны цветов.       — Матушка!.. — вновь взмолилась Краса. — Можешь ты многое — больше остальных. Ничего у тебя не просила, а теперь прошу! Прости великодушно Раху, хвальского сына! Я же ему обещана.       — Хвалам ты обещана, а не хвалу одинокому. Ох, вскружил тебе голову. Надурил!       — Никого он не дурил. Хотел он, как раны мои заживут, разрешения у тебя спросить, как честный хвал. Обо мне все беспокоился. Люб он мне и меня любит, — прошептала Краса и смолкла, покраснев.       Долго молчало чудище, хвосты свои кольцами сворачивая. Горели глаза змеиные. То на Раху посмотрят, то на Красу. Смилостивилось чудище.       — Нет тебе прощения, Раха, за то, что саму Матерь-прародительницу пытался обмануть. За то, что ранил меня!       Побледнел весь Раха, услышав, кто перед ним. Не знал. Не ведал! Редко являлась Матерь-прародительница хвалам, а уж обличий у нее было не счесть. Только Веда и знала, какое настоящее.       Украдкой взглянув на Красу, встал Раха на колени и покорно склонил голову.       — Нет тебе прощения за то, что без почтения богов именами тайными кликал. Нет прощения за то, что саму Весну у себя спрятал.       — Не прятал. Я... Я сама... — вступилась Краса, да только Матерь-прародительница ей договорить не позволила.       — Спас ты мою дочь. Выходил, вылечил, но виноват ты, Раха, и понесешь, хвальский сын, наказание заслуженное.       Взмахнула Матерь хвостами, закричала Краса, а Раха зажмурился. Один из хвостов лба его коснулся, и согнулся Раха пополам. Скрутило его болью нестерпимой. Закричал Раха, да только вместо крика послышался клич олений. Выросли из головы рога, покрылась кожа мехом серебристым. На ногах копытца появились, и вскочил с земли не Раха, а олень длинноногий.       — Нужна хвалам Весна, а с тобой быстрее ей будет. Когда исполнится обещанное, тогда вернешься к облику человеческому, а пока... Будешь, хвальский сын, гонцом весенним — звонконогим да быстрым. А потом... — Насупилась Матерь-прародительница, но снова на дочь свою глянула. — Может, и сбудется судьба, Рахе, хвальскому сыну, обещанная.       Сказала она свое слово, и подбежала к оленю Краса. Улыбнулась, протянула руку, и влажный олений нос уперся ей в ладошку. Прянул Раха ушами пушистыми, и Краса довольная зарылась в мех его серебристый.       — Потерпи, Раха. Потерпи, миленький. Матушка позлится да отойдет, и тогда будем мы вместе, как хотели. Пришла наша весна! Нужно теперь и хвалам ее принести.       Закивал Раха. Опустился на колено, и взобралась Краса ему на спину. Подняла она руки кверху, и налетел вокруг ворох лепестков, цветков подснежных. Преобразилась Краса. Распустилась на ее голове корона из подснежников. Покрыла грудку кольчуга, и засверкала-замерцала ткань платья дивного. Ударил Раха копытом по земле, и из следа его потек ручей. Зажурчал, забурлил, зашумел весной.       Менялась на глазах и Матерь-прародительница. Зацвели ее рога буйным цветом. Помолодела она, будто кожу старую сбросила. Полной грудью вздохнула Матерь, и вздохнула вместе с ней земля, по теплу и ласке истосковавшаяся.       — Иди, Весна, по хвальской земле! — воскликнула Матерь-прародительница. — Иди, Вера, на радость мне и хвалам.       — Не Весна я, матушка! Не Вера. Краса я.       — Быть тому, — повелела Матерь-прародительница и с укором на оленя посмотрела.       Быстро поскакал Раха — повез Весну по землям хвальским. Побежали ручьи следом. Набухли ветви почками, полетели следом птицы весенние, оглашая радостным пением леса и поля. Ожила земля, из плена снежного освобожденная, и ярче засияло солнце.       В короне из подснежников явилась Краса-Весна всем хвалам на радость. Шла она не на своих ногах, не одна и была не Весна она. Краса! Радостно встречали ее хвалы цоканьем да песнями. Восславляли Матерь-прародительницу и шептали:       Исполнилась судьба обещанная, как Веда говорила.       Как было и будет.       Цок-цок-цок-цок.