Наш реквием

      Тихие шаги эхом раздавались в пустынном тёмном коридоре, направляясь всё дальше и дальше, к музыкальному залу, где раньше до полуночи можно было услышать тихую и прекрасную мелодию. Уже поздний вечер, тот чёрно-белый медведь уже объявил своим противным голосом о том, что ночное время началось и всем пора быть в своих комнатах. Ома ненавидел его, ненавидел его писклявый голос и его чёртову вечную ухмылку на плюшевой морде. Как иронично: этот плюшевый медведь отобрал у него человека, которого он так сильно любил, единственного человека, которому он начал доверять. От осознавания этого хотелось кричать, стремглав мчаться в комнату Монокумы и свернуть ему его игрушечную глотку. А вместе с ним и шею мастермайнда, что начал эту проклятую игру. Останавливал нашего героя лишь здравый смысл. "А что от этого поменяется? Убийственная игра началась, её не отменишь. Да даже если ты разорвёшь Монокуму на мелкие кусочки, всё равно появится другой, да и этим ты себя выдашь. Тебе не вернуть Амами-чана... Тебе не вернуть Каэде." Боже, как он ненавидел эту чёртову игру!       Он проходил мимо камер, стараясь держаться подальше от них, чтобы его не засекли. Тихо подойдя к лаборатории Абсолютной Пианистки, он также бесшумно открыл дверь и зашёл внутрь. Будь она здесь, она бы сильно удивилась, что было бы вполне оправдано: видеть Абсолютного Верховного Лидера с практически безжизненным лицом, крадущегося по коридорам, стараясь не издать ни единого лишнего звука — зрелище редкое. О камерах он не беспокоился. О них, глазах мастермайнда, Монокумы и, возможно, зрителей, он уже позаботился.       Сиреневые глаза будто сияли в бледном свете большой луны, что всегда вылезала на тёмную сцену небес, когда кому-то было плохо, преобразовавшегося в разноцветные лучики, проходя сквозь витражные окна, не имеющих определённого узора. Пройдя вглубь комнаты, он остановился, обведя взглядом сложившуюся там обстановку. Чёрный рояль сиротливо стоял посреди лаборатории. На пюпитре стояли ноты той же пьесы, которую недавно играла Каэде, пока не произошло первое убийство. Подходя к роялю, парень одними пальцами провёл по нему, будто здороваясь. Он не стал открывать крышку рояля, как это делала его погибшая, уже даже некто больший, чем просто подруга. Вспоминались те дни, когда она украдкой пробиралась сюда, пока никто не видел (кроме него) и начинала играть, перед этим плотно закрыв крышку рояля. Он помнил ту мелодию: тихую, словно мягко спрашивающую: "Вы ведь не против, что я тут есть, нет?"       Сев на стульчик и пододвинув его ближе к инструменту, немного приподняв (к сожалению, его рост даже тут его подводил. Не поднимайся ли эти стульчики, Верховный Лидер оказался бы в очень неловком положении) он рассеяно ещё раз обвёл комнату пустым взглядом сиреневых глаз.       Практически ничего не изменилось, даже когда он посмотрел отсюда. Хотя нет, всё-таки что-то поменялось. Ах, да. На гладкой чёрной поверхности фортепиано лежала забытая кепка Саихары. Так вот, где она нашла своё пристанище! Что же, теперь, можно сказать, здесь собрались все те, кто постоянно слушал, как играла Абсолютная Пианистка. Именно здесь осталась какая-то частичка её, в её игре на этом рояле, которую чаще всех слышали и сохранили лишь стены лаборатории. Именно здесь осталась та часть Абсолютного Детектива Саихары, которая всё время была у всех на виду — его нерешительность. Эта нерешительность и свела Каэде туда, где она сейчас. Так думал Шуичи и этот факт (а Ома точно это знал) и двигал его дальше, буквально отвоёвывая правду, выхватывая остальных из крепких цепей лжи (раньше так могла делать лишь Каэде, так что у Кокичи в голове появилось подозрение, будто эти двое являются кем-то ещё, кроме обычных Абсолютных). Что же, пора и ему оставить здесь частичку себя. В последний раз... Именно ту частичку, о которой не знал никто. Кроме Каэде, которая и то могла лишь догадываться.       Стараясь как можно бесшумно открыть крышку, закрывающую клавиши, парень тем временем напряжённо вспоминал одну мелодию. Он точно знал, что в нотах он её не найдёт. Эта была одна из тех мелодий, которые Каэде играла, когда начинала импровизировать, бездумно переходя из одной тональности в другую, играясь с ритмом и темпом. "Что и требовалось ожидать от Абсолютной Пианистки..." — именно так, с улыбкой на губах, прокомментировал он тогда, когда услышал её. Это была самая первая из мелодий, что играла ему его милая Каэде до казни....       Но память будто издевалась над ним, подкидывая другие мелодии. Это были не их мелодии. Эту музыку писали те люди, что жили задолго до них, безусловно талантливые, но такие далёкие его сердцу. Они и их мелодии были не нужны ему сейчас. Только одно произведение, одна затейливая и такая прекрасная мелодия... Неужели это так много?       Тут в память, будто беспардонный сосед, влезла другая, печальная и такая не похожая на те произведения, которые любила играть Каэде. "Хей, а почему так печально сегодня?" — помнится, спросил он её, стоя недалеко и облокотившись на тёмный бок рояля, подняв голову от локтей, наклонив её так, как мог только он. "Что-то случилось?.." именно тогда, впервые за всё время он увидел её плачущей за инструментом. Тогда впервые его фальшивая улыбка дрогнула и на лице проступило настоящее волнение. Из-под прикрытых век ручьями текли слёзы. "Ома-кун..." – всхлипнула она, резко переставая играть. "Д-да?" – он подошёл чуть ближе, с уже заметным беспокойством смотря на неё. Блондинка же, встав из-за инструмента подошла к нему и крепко обняла. В тот момент юноша замер, не зная, как отреагировать ему на это, ведь обычно только он обнимал розовоглазую, да и та реагировала несколько по-другому, не так, как порой хотелось ему. "Ома-кун... Я знаю, что это звучит немного эгоистично, но могу ли я попросить тебя об одолжении?"...       Парень усмехнулся. Что же, а ведь она как нельзя кстати всплыла в его памяти. Так странно... Она ведь играла её лишь за две недели до случившегося и та была отнюдь не последней из сыгранных пианисткой мелодий. Что ж, пусть она и будет своеобразным реквиемом Абсолютной Пианистки. Началось всё с перебора нот. Каждый раз, когда мелодия начинала потихоньку переплетаться, Ома обязательно начинал уходить в совершенно другую степь, нажимая то не на ту клавишу, то слишком долго ища нужную. Наконец, после долгих пыток несчастного рояля, Абсолютный Верховный Лидер приступил к исполнению.       Тихая печальная мелодия наполнила зал, отражаясь от стен, шкафов со стопками нот, некоторые из которых всё ещё были разбросаны по лаборатории. Она то слабела, то становилась сильнее, всё также держа свою величественную тоску с гордостью, будто вдова какого-то важного человека на кладбище. Но вот мелодия всё росла, и росла, и росла, будто обезумев, отчаянно металась по залу, пытаясь покинуть его. Рвалась в витражные окна, в дверь, но не могла, не могла выйти за пределы помещения. Наконец она обессилела и вновь вернулась в свой спокойный темп. Мелодия становилась всё тише и тише. Повторяясь из раза в раз, только в других тональностях, она заметно начала ослабевать.       А Ома всё играл и играл. Из-под до этого непослушных пальцев лилась мелодия, столь странная для Верховного Лидера, учитывая его несовместимый с ней характер.

Эх, Кокичи Ома! Что же с тобой стало? Что же с тобой сотворило это чувство, которое ты так долго высмеивал и отрицал? Где же теперь вся твоя насмешка? Где та наигранная весёлость? Всё, всё, словно пластиковая маскарадная маска, соскользнуло с твоего лица, оставляя лишь ту отчуждённость от реальности. Вся лживость испарилась, будто её и не было. Будто никогда ты, Кокичи Ома, Абсолютный Верховный Лидер, не слыл тем искусным лжецом, что был раньше. Всё пропало и ты пропал, вместе с теми людьми, которыми ты так дорожил. Пропал ты, пропал...

      Аккорд, плавный переход, аккорд, плавный переход, замедление, аккорд, переход, аккорд и вот мелодия окончательно обрывается, словно чья-то молодая жизнь, так же не совсем ожидаемо, странно, печально, неправильно...       Его пальцы всё ещё лежат на клавишах, хоть парень уже и не играет. На застывшем, почти полностью закрытом тёмными прядями волос лице ничего нельзя было разглядеть. Словно восковая кукла он долгое время неподвижно сидел на стуле один, посреди освещённого лишь лунными лучами зала и рояля. Наконец он провёл рукой по лицу и, задержав ладонь на глазах, горько усмехнулся. "Вот и всё..." – Знаешь, Каэде, а я ведь скучаю по тебе... – тихо раздалось в лаборатории Абсолютной Пианистки. ・・・・・・・       Ложь! Всё это, вся эта чёртова школа! Все они... Всё, всё это постановка, за которой наблюдают эти долбанные извращенцы, любители крови и страданий, жадные до каждой мелочи, кричащие от восторга при каждой новой казни, при каждом новом убийстве. "Им так нравится смотреть на нас, на нашу боль..." Боже, как он ненавидел всё это! Почему-то та ложь, ставшая для него спасением и щитом от внешнего мира, вдруг, будто с помощью рук ловкого фокусника, превратилась в петлю, так давящую на него, пытающуюся сломить, раздавить его. Он сам запутался в себе, изредка вспоминая ту тихую мелодию, чтобы не сойти с ума. Это не помогало. Ещё бы чуть-чуть и вся, вся его личность развалилась бы, поддалась на провокации... Или же уже поздно? Чёрт, он не хотел, не хотел в этом участвовать, не хотел становится тем реалистичным злодеем, каким его сейчас видели все. Чёртова Ирума, чёртов Гонта, чёртов Монокума, чёртов Момота, чёртов Саихара.... Как же бесит....       Так или иначе это нужно было закончить и кому, как не ему знать, как именно это сделать.       План есть, горячность Харукавы и беспечность Момоты только на руку. Больно. Очень больно, но приходится терпеть. Приходится сдерживать все истинные эмоции до того момента, пока не останется только "убийца" и "жертва". Дальше лишь объяснить Кайто что и как, с трудом заставить его поверить. "Ты... Определённо не скучный, Момота-чан." А если честно, то наблюдать за их с Маки прощанием было забавно. Они так легко повелись на эту идеальную ложь... Интересно, поверят ли в единственную правдивую жалкую истину? ・・・・・・・       Тёмный липкий страх, резко сменяется обычным равнодушием и ожиданием, когда Ома ложится под гидравлический пресс. Хотелось уже побыстрее покончить со всем этим. Возможно, его жертва станет последней. По крайней мере, он хотел в это верить... Каэде ведь тоже так верила в это? Жаль, её желание сбудется не так, как хотелось бы...       Где-то сверху, вне поля зрения тёмноволосого парня, чертыхался Кайто. Возможно, пытался разобраться, а может где-то застрял. Это было неважно. Сейчас в голове Кокичи вдруг прояснилось. Он вспомнил, вспомнил ту мелодию, которую хотел сыграть тогда в лаборатории Каэде. Лёгкая, едва ощутимая, но полная надежд и веры в то будущее, которого они хотели. Жаль, он не сможет её теперь сыграть. Она останется в его голове, останется, как бы то не было ироничным, их реквиемом. Захотелось сорваться, бросить всё и вернуться туда, в зал. Хотелось крикнуть им всем в лицо, как они ошибались. Нет, нет, этого нельзя было допустить. – Шустрее. – хрипло, но отчётливо и достаточно громко произнёс юноша, чтобы Абсолютный Астронавт смог его услышать. В ответ лишь шум запускающейся машины и быстро приближающаяся верхняя часть пресса, в то время как в голове продолжала звучать та мелодия, которую знали только они. В тот момент и случилось то, о чём обычно говорят люди: "Вся жизнь перед глазами пробежала": какие-то до боли знакомые места, тёмные фигуры людей, чьи-то знакомые голоса, смех, отчаянный крик, обескураженные лица одноклассников и слабый треск, сопровождающийся лязгом металла о металл. ・・・・・・・       Ты думаешь, что это конец, мой дорогой друг? Ох, не-е-е-т, что ты. Все мы видели этот ужасный, полный мучений и боли конец. Не кажется ли тебе, что все они заслуживают хоть капельку счастья после того, что им пришлось поведать? Да, мой дорогой друг, даже такому эгоисту, как Кокичи, нужен хороший конец. Счастливый ли? Кто знает, кто знает... В конце концов, я просто обычный автор, неумело решивший рассказать тебе эту историю. Думаю, было бы очень глупо с моей стороны не воспользоваться своей привилегией и не показать тебе хотя бы одну из возможных "счастливых" концовок этой истории. Вернее, лишь её части. Ты ведь пришёл именно за их историей, верно? ・・・・・・・       Почему-то ему показалось, что он был в больнице. Яркий солнечный свет слепил глаза, осветляя всю и без того белую от цвета стен картину в какой-то неземной свет. Всё тело болело, что, в принципе, не удивительно, учитывая то, как он умер... Или же нет? Мозг долго не мог определить, где реальность, а где лишь иллюзия. Хотя это был уж очень философский вопрос, о котором задумываться сейчас не хотелось. Слегка повернув голову, он увидел недалеко сидящую светлую фигуру, голова которой была повёрнута в сторону окна, с лёгкими полупрозрачными шторами, надувающимися при каждом дуновении тёплого ветра. Щебетали птицы, производя на свет чуть ли не великие симфонии, часто перебивая друг друга заливистой трелью и тотчас переругиваясь между собой на своём, птичьем языке. Почему-то сидящая фигура показалась ему знакомой. Он попытался приподняться, чтобы лучше рассмотреть помещение, но вдруг услышал слабый писк, на который отреагировал не только он. Фигура вздрогнула и, повернувшись к нему, резко встала и, немного постояв, будто в изумлении, быстро направилась к нему, не обращая внимания на остальных. Чем ближе она подходила, тем больше знакомых деталей смог он увидеть. Уверенные движения, чуть бледное лицо, светлые волосы, убранная чёлка, закреплённая обычными заколками, печальные розовые, полные слёз глаза. Почему-то сердце болезненно сжалось, когда он увидел это. Сжалось и тут же начало биться чуть чаще. Ему показалось или?... – А-акаматсу-чан?.. – в ответ Каэде лишь крепко обняла его.